Тем вечером Джеймс предложил мне сходить выпить вместе с Изабель. Мы с Силвер играли в догонялки, и ему пришлось повысить голос, чтобы привлечь мое внимание.

– Пойдешь? Она как раз бронирует столик.

Силвер бросила мокрую от слюны игрушку и прыгнула ко мне на колени.

– Хорошая девочка, – похвалила я.

Она открыла рот, словно говоря: «Не поддавайся».

– Пожалуй, нет. – Я подняла плюшевую мышку и вытерла пальцы о джинсы. – Думаю, мне лучше остаться.

– Дома?

– Ну, я ведь уже ходила в город, как ты и хотел.

Кажется, Джеймсу надоели препирательства, но он решил не ссориться после моих недавних откровений.

– Рано или поздно Силвер тебе надоест. Изабель – мой хороший друг. С ней весело, и ты ей действительно нравишься. Если хочешь, оставайся, но тебе же хуже.

Мысль о том, что я буду сидеть за одним столом с Изабель, пытаться сформулировать фразу и при этом смотреть на ее безупречную кожу, внушала ужас. Придется слишком много думать о том, каково быть ею: произносить слова, которые ей нравятся, и красить губы помадой, которую она покупает. Придется сопротивляться желанию узнать название ее духов и спросить, кого она больше любит, мать или отца. Если мать, мне было бы жаль Изабель, а если отца, я пожалела бы миссис Хартли.

– Будет классно, – заверил Джеймс. – Перестань зацикливаться.

– Но я не зацикливаюсь.

– Ладно.

– Зачем тогда уговаривать: просто скажи, что я должна пойти. Это ведь нужно тебе, а не мне.

Силвер носом подтолкнула мышку мне на колени. У меня появилось желание хорошенько стиснуть кошку, чтобы глаза на лоб полезли. Сделай же что-нибудь, мысленно молила я ее, срыгни или еще что. Но она ничего не делала.

– Это не ради меня, – возразил Джеймс. Я испытала облегчение. Попроси он пойти ради него, я бы, может, тоже отказалась, но чувствовала бы себя виноватой. – Вы подружитесь. Ты ей нравишься.

– Почему ты так настойчиво повторяешь, что я ей нравлюсь? – Я плюхнула Силвер себе на колени и стала гладить по всей длине, крепко прижимая ладонь к телу. Глаза у кошки сузились в раскосые треугольники, шерсть распрямилась и заблестела. Силвер очень любила, когда ее так гладят. – Мне все равно, нравлюсь я Изабель или нет, – продолжила я. – Это тебя волнует, как к тебе относятся. Ты вечно стараешься всем понравиться и считаешь, что и остальные должны вести себя так же.

– Кошке больно, – встревожился Джеймс.

– Мы занимаемся этим каждое утро, – возразила я. – Будь ей больно, она бы давно ушла.

– Прекрати. – Он повысил голос. – Ты держишь ее слишком крепко.

Я ослабила хватку. Силвер кашлянула, слегка потрясла головой и зевнула. Наши взгляды встретились. Не смей уходить, мысленно приказала я. Она не шелохнулась.

– Замечательно, – холодно процедил Джеймс. – Пойду один. Развлекайтесь.

Он затопал вверх по лестнице. Я закусила губу и посмотрела на Силвер. Уши у нее подрагивали при каждом шаге Джеймса, словно она хотела сказать: «К чему такая драма?»

– Согласна. – Я осы́пала кошку поцелуями. – Но и ладно. Наконец-то мы вдвоем.

Я почувствовала себя виноватой, признавшись вслух, что моя преданность Джеймсу сходит на нет. Но было так чудесно остаться дома одной, к тому же Силвер меня бы не выдала ни единой живой душе.

Время шло. Силвер потеряла интерес к мышке, как только Джеймс закрыл за собой дверь. Я сидела на диване, подтянув колени к груди и концентрируясь на затекших мышцах, чтобы отвлечься от чувства голода. В этой игре я была мастером. Небо потемнело, начался дождь. До меня дошло, что Джеймс с Изабель наверняка сейчас едят. Желудок возмутился, я сдалась и встала.

В холодильнике было полно того, что нельзя съесть сразу: кусок сырой рыбы, латук, странный разноцветный перец, подсохшая половинка лука. Мы умяли все замороженные пиццы. Кулинарная книга Джеймса лежала на разделочном столе, открытая на рецепте морского черта в сливочном соусе с вермутом. Иногда Джеймс меня озадачивал.

Я закрыла книгу. В шкафу, за банкой с каперсами и разными специями, я нашла упаковку крекеров. Они крошились во рту и липли к нёбу. Хорошо бы их чем-то намазать, но ничего подходящего не попалось. За окном раздался раскат грома. Я забеспокоилась о Силвер: у нее такие чувствительные уши. Наверняка где-то прячется, даже не доев ужин. В ее миске оставалась половина утиного паштета, который перед уходом положил ей Джеймс. На банке с паштетом были нарисованы радостные утки, плещущиеся в голубовато-зеленой воде. Выглядело прелестно. На боку размашистым курсивом значилось: «50 % утиного мяса, 6 % витаминов и минералов». Я положила немного паштета на крекер. Он легко намазывался, как шелковый тофу[10]. На вкус, правда, пресновато, но есть можно. За обволакивающей маслянистой структурой попадались более плотные кусочки – видимо, настоящее мясо утки. Кроме того, паштет содержал витамины и минералы. А Джеймс постоянно говорил, что мне нужно больше питательных веществ.

Зазвонил телефон. Это была Лу.

– Привет, – произнесла я.

– Ты что, игнорируешь меня?

– Не специально.

– Ладно. Ты как, нормально?

– Ну… – Я отложила крекер. – Да, нормально.

– Есть разговор. Не хочу тебя пугать.

– Давай.

Лу откашлялась, затем цокнула языком. Звук был таким знакомым, что мне сразу захотелось оказаться рядом с ней и вместе собираться на очередную отвязную вечеринку.

– Анна нашла новых квартирантов. – Она сделала долгую паузу, видимо давая мне время все осознать.

Я окунула палец в паштет.

– Она не предупредила, что кого-то ищет, – не выдержала Лу, – клянусь. Я просила дать мне время найти другую соседку, ну или выяснить, какие планы у тебя. Но, понимаешь, жильцы готовы платить больше рыночной стоимости. Она просто не смогла отказаться. Ну да, хреново, но… Какие у тебя планы?

– У меня нет планов.

– Ясно. – Лу вздохнула. – Понятия не имею, что говорить в таких случаях. Я догадываюсь, что ты в шоке, но тебе следовало подстраховаться.

– Знаю, – сказала я. – Прости.

– Ладно. Помощь нужна?

– Сколько у меня времени?

– В идеале до следующего воскресенья, – ответила Лу. – Ты же вернешься до выходных в город? Понедельник – крайний срок. Можешь что-то из вещей перевезти ко мне. Я сейчас в Нижнем Ист-Сайде.

– Хорошо, – сказала я, – спасибо.

– Угу, – протянула Лу. – Но ведь все не так уж и плохо, верно? У тебя есть Джеймс. Представь, что ты была бы одна. Если бы со мной такое произошло, я бы рехнулась.

Пожалуй, мне и правда повезло. Мы закончили разговор, пообещав друг другу выпить вместе, когда я вернусь в город. Мне представилось, что я вообще не вернусь, никуда отсюда не двинусь. Буду жить с Силвер в Хольме. У нас всегда найдется еда в холодильнике и время на поплавать. Такой и будет моя жизнь.

Тут меня слегка вырвало на стол. Я написала Джеймсу.

Я: Где ты?

Джеймс: Привет, крошка

Я: ?

Он набирал ответ, потом точки исчезли. На экране появилось фото, где они с Изабель, улыбаясь, показывали на человека с маленьким поросенком на руках. Изабель получилась с закрытыми глазами, но с восторженной улыбкой. Ожерелье поймало фотовспышку, и на груди у Изабель красовалась белая дыра в форме звезды. Таким счастливым я Джеймса еще никогда не видела.

Джеймс: Мы встретили парня с ручной свинкой давай к нам тут всего 15 мин идти

Я выключила телефон.

Кухня наполнилась новой изысканной тишиной. Гроза закончилась, и вскоре я услышала, как постукивают лапки Силвер, спускающейся по лестнице. Она скользнула на кухню, подвывая от голода, но, заметив меня, застыла.

– Пожалуйста, не сердись, – попросила я, вставая, чтобы открыть новую банку паштета. Кошка легко прыгнула на стол, аккуратно обошла лужицу моей рвоты и лизнула меня в разгоряченную щеку.

* * *

Джеймс все еще спал, когда я повела Силвер на пляж. Утро выдалось тусклым, пустым. Я шла босиком, и трава пробивалась между пальцев. Воздух висел низко, цепляясь за вчерашний дождь.

Море было очень неспокойным. Даже Силвер с трудом удерживалась на плаву. Но я уверенно держала ее за загривок, пока мы не добрались туда, где волны только набирали силу. Здесь мы уже смогли спокойно лежать на поверхности воды.

На пляже никого не было, лишь покрикивала на волнах пара чаек. Издалека их фигурки казались совсем маленькими, и я представила, что это пловцы. Если с нами случится что-нибудь ужасное, никто даже не узнает. Я нашла эту мысль успокаивающей, словно мой тайный фатализм, о котором никто не подозревал, получил подтверждение.

В какой-то момент волны стали очень большими, таких я еще не видела. Силвер исчезла. Что-то волосатое и мокрое коснулось мой ноги. Стук сердца отдавался в ушах, меня охватила паника. Я выкрикивала имя кошки. Мохнатая штуковина снова скользнула по ноге. Начался дождь, вода тяжело ударялась о воду. Я позвала Силвер еще раз, боясь, что мохнатая штуковина в глубине – это ее безвольное тело, подталкиваемое невидимыми течениями, – и тут же кошка вдруг оказалась прямо передо мной и приветственно мяукнула.

Я ухватила ее зубами за загривок, мягкий и мясистый, и она покорно болталась, пока я гребла обеими руками к безопасному месту. На берегу я закутала Силвер в полотенце и выплюнула большой комок шерсти, пропитанный соленой водой. Мы вместе наблюдали, как слюна впитывается в песок, а похожая на споры шерсть трепещет на ветру у меня под ногами.

* * *

Когда мы вернулись, Джеймс еще спал. Я потрясла его, чтобы разбудить.

– Господи боже, – простонал он. – Все в порядке?

– Сегодня воскресенье, – напомнила я. – Ты вечером уезжаешь.

– Точно. – Глаза у Джеймса оставались закрытыми. – Господи, как мне плохо после вчерашнего.

– Завтракать будешь?

– Дай мне минутку. – Он залез под одеяло. – Пять минуток.

Джеймс был готов к выходу лишь через час, спустившись в кухню в толстовке и спортивных штанах. Обычно он надевал или одно, или другое, никогда вместе, и непривычный наряд придавал ему странную беззащитность. Меня слегка встревожило, насколько непривлекательным показался мне Джеймс.

В город мы шли молча. Неужели действительно так необходимо общаться с друзьями своего парня? Я не расстроилась бы, если бы Джеймс отказался встречаться с Лу. Но мы с Лу не были настолько близки, как они с Изабель. Кроме мамы, Джеймс был единственным по-настоящему важным для меня человеком. Ради смеха я иногда представляла, как Джеймс знакомится с самим собой в роли моего парня. Его бы порадовало, что кто-то относится ко мне так же хорошо, как и он.

– Конечно, тебе важно общаться с моими друзьями, – заявил он, словно выдавал непреложную истину. – И я тоже хотел бы поближе узнать Лу.

– Вот как.

– Иногда мне кажется, что ты намерена держать наши отношения в секрете, – пожаловался он. – Но я-то этого не хочу. Однажды, когда вы помиритесь, я надеюсь познакомиться и с твоей мамой.

Я представила Джеймса в доме своего детства, в окружении красных стен. Джеймса с его громким смехом и длинными конечностями. С его искренностью в выражении эмоций и умением не замечать неловких ситуаций.

Он наливал бы себе воду из-под крана, не зная, что там ее нельзя пить, уселся бы на краешек дивана, не подозревая о слабых пружинах. Образ получался очень странный, как на сюрреалистической картине, где у человека яблоко вместо лица. Только у Джеймса было бы собственное лицо, а яблоком предстал бы наш красный дом, кишащий червями, которые во всех формах и обличьях обитали в нас с мамой. Они заползали бы внутрь через рот, пока Джеймс спит, и звали бы остальных: «Смотрите, новые кишки!» – и устраивали себе дом в этих великолепных кишках.

– Было бы чудесно, если бы она приехала, – сказал Джеймс.

– Куда? В Нью-Йорк?

– Ну да. Ты провела четыре года в этом городе. Разве твоей маме неинтересно посмотреть?

– Не особо. – Образ мамы в Нью-Йорке выглядел так же странно, как и образ Джеймса в нашем доме. – Она не любит толпу и грязные места.

– Справедливо, – признал Джеймс. – Может, тогда сюда. Хольм больше подойдет ей по ритму.

Я представила маму в коттедже Джеймса. Как она рассматривает расписанные вручную тарелки. Встречается с семейством Хартли. Плавает в море. А умеет моя мама плавать? Меня напугало, что я не знаю ответа.

– Она не умеет плавать, – заявила я и сразу поняла, что так и есть.

– Ты тоже думала, что не умеешь плавать.

– Она стесняется, – сказала я. И теперь действительно говорила правду: именно по этой причине мама никогда не ходила в школу на родительские собрания и в принципе не встречалась с родителями моих одноклассников. Бо́льшую часть времени она проводила с практикантами в библиотеке. – А еще мама ненавидит кафе и рестораны.

– Тоже мне проблема, – отмахнулся Джеймс. – Необязательно туда ходить.

Я рассмеялась. Он с удивлением покосился на меня, и я поняла, что он не шутит.

– Джеймс, – сказала я, – больше всего на свете ты любишь ходить по ресторанам.

Дальше мы шли молча. Джеймс привел нас в магазин товаров для творчества «У Лидии», название которого было написано шрифтом с завитушками. Когда-то я работала в магазине косметики, и лучше всего у нас продавались бомбочки для ванн с ароматом кексов. Запах внутри магазина «У Лидии» напомнил мне о тех бомбочках.

– Я обязательно хотел привести тебя сюда, прежде чем уеду, – поделился Джеймс. – Мама знает владелицу, поэтому у нас хорошие скидки на весь товар. Думаю, тебе должно здесь понравиться.

Я пробежала пальцами по моткам плюшевых ниток. Одна пряжа была особенно мягкой, как маленькие складочки у основания ушей Силвер.

– Тебе нужно что-нибудь? Краски, холсты, кисти.

– Ты же знаешь, я больше не рисую.

– У тебя просто творческий кризис. Если бы я умел рисовать, как ты… – Он замолчал.

– Ты бы справился с кризисом?

– Нет. Я хотел сказать другое: если бы я умел рисовать, как ты, я бы целыми днями только этим и занимался. Вот и всё.

Я легко отмахнулась:

– Джеймс, ты и так можешь рисовать целыми днями. Мама иногда так делала. Но это не работа.

– Я видел картины твоей мамы. Она обязательно продала бы их, если бы захотела. На ее произведения нашлась бы куча покупателей.

Рассуждения о маме были еще хуже разговора о том, сколько можно заработать на продаже картин.

– Хорошо, – сдалась я. – Возьму краски.

– Вот. – Он выбрал набор откуда-то из середины. – Вроде выглядят прилично.

– Они стоят восемьдесят девять долларов.

– А сколько они обычно стоят?

– Не знаю, но не так много.

– Думаешь, Лидия нас обирает? Может, позвонить куда следует? – Последний вопрос он произнес с праведным гневом. Вечно я забываю, насколько он чувствительный. Достаточно вспомнить ту первую ночь в моей кровати, когда он признался, как переживал, что мама опять заболеет, если он будет редко звонить.

– Джеймс, все нормально, – поморщилась я. – Просто купи краски.

– Ладно. Точно все хорошо?

Что же не так? Вроде бы ничего такого. Но, если задуматься, всплывают некоторые проблемы. Джеймс, который собирается уехать и оставить меня одну. Странные взгляды жителей Хольма. Звонок Лу с вестью о том, что у меня больше нет жилья в Нью-Йорке. Теперь придется вернуться к маме? Уж слишком жестоко, даже если бы мы с ней разговаривали. Мамин голос так и звучал у меня в голове: «Ты обращаешься ко мне только в крайнем случае». Но еще неизвестно, что обидит ее больше: если я обращусь к ней в крайнем случае или если не обращусь вовсе.

Оставался только один вариант, и сейчас этот самый вариант покупал мне безумно дорогие краски, которыми я не собиралась пользоваться. Я могла бы настоять, что не буду рисовать, но он все равно купил бы краски в надежде, что буду. То ли он слишком любит меня, то ли его не интересует мое мнение. Вот вам и еще одна проблема.

Джеймс повернулся ко мне с красками в руках, и у меня появилось ощущение, что все уже предопределено. Изменить жизнь оказалось не так просто, как я думала раньше. Четыре года назад я прижималась щекой к незнакомой подушке в первую ночь в Нью-Йорке, остро осознавая, что провела целый день без мамы – дольше, чем когда-либо в своей жизни. Четыре года спустя я по-прежнему оставалась растерянной девочкой, никем, человеком, который не умеет ни строить отношения, ни жить один.

– Мне просто грустно, что ты уезжаешь, – наконец сказала я.

Джеймс улыбнулся.

– Можно я все же куплю тебе краски? – попросил он. – Дай мне шанс извиниться за похмелье в наш последний день в отпуске.

– Прощен, – объявила я. – Благодарю.

Он пошел платить, а я задержалась в другом конце магазина. Обрывки разговора Джеймса с кассиром пробивались сквозь играющую в зале музыку. Я уже начала подозревать, что скидок тут нет, как нет и самой Лидии, и Джеймс сейчас потратит девяносто долларов на десять тюбиков краски, не говоря уже о бумаге и кисточках. Тут он повернулся ко мне и кивнул на дверь. Я как раз думала о стопке рисунков, которые мама хранила в верхнем ящике комода, и гадала, лежат ли они там до сих пор, но потом вспомнила, что комод мы давным-давно продали.

* * *

Обедали мы в ресторане, заказали яичницу с беконом и блинчики с ягодами. Джеймс выглядел воодушевленным после похода в магазин Лидии. Сумка с красками спокойно лежала в углу нашей кабинки.

Джеймс откашлялся.

– Прости, что вчера так настаивал, чтобы ты к нам присоединилась. Ты не хотела видеть Изабель, но и ничего страшного.

– Не то чтобы я не хотела ее видеть. Я просто чувствую себя неуютно в компании таких людей.

– Поверь, не стоило беспокоиться. Я понимаю, Изабель, так сказать, из другого мира, но она очень ранимая. У вас куда больше общего, чем тебе кажется.

Раньше я и думать не думала о мире Изабель. Речь идет об очевидной разнице между нами или о нашем с Изабель отличии от всех остальных? Намек, что я тоже очень ранимая.

– Меня не волнует, что она богата, – сказала я. – Если богатство было бы препятствием, я не встречалась бы с тобой.

Джеймс усмехнулся.

– У меня не столько денег, сколько у нее.

Я уставилась на него.

– Вот как. И откуда, по-твоему, я должна была это знать?

– Ну как сказать. – Он посмотрел в окно. – Думал, это очевидно.

Принесли еду. Ягодка голубики скатилась с тарелки и упала мне на колени, оставив круглое пятно. Джеймс ел быстро и молча.

– Тогда почему Изабель такая ранимая?

– Она страдает, – поспешно ответил Джеймс с набитым ртом. – По многим причинам. Она несчастна.

Я разрезала блинчики на большие треугольники, затем на треугольники поменьше.

– Все мы несчастны.

– Неправда, – возразил Джеймс. – В прошлом году Изабель пришлось ненадолго исчезнуть. Но сейчас ей лучше.

– Ты о чем?

– Ну ты ведь понимаешь. – Он откашлялся. – Изабель лежала в реабилитационном центре.

– По какому поводу?

– Тревожность, депрессия. Провела там две недели.

– И ее вылечили? – Я попыталась скрыть свою заинтересованность.

– Ага, ей уже лучше. – Джеймс глотнул кофе. – Но пришлось оставить Нью-Йорк, и теперь она живет с родителями, что непросто. Когда варишься в этой среде, постепенно в ней вязнешь.

Убежденность в голосе указывала, что Джеймс уже думал об этом раньше. Тем же тоном он рассуждал о самоубийствах студентов в нашу первую ночь, будто долго и упорно размышлял над вопросом и наконец понял всё, что нужно знать о несчастье. Я поймала себя на том, что киваю невпопад.

– И что она теперь делает?

– Пытаюсь уговорить ее подать заявку в магистратуру в области искусств, к которой Изабель давно присматривалась. Есть целая куча специальностей, где она может преуспеть. Ей будет полезно вернуться в универ, учиться ради учебы. Изабель нужна четкая структура, понимаешь? И ответственность.

– Я имела в виду, что она делает по жизни.

Семечко клубники застряло в дальнем зубе и упорно уворачивалось от языка.

Джеймс задумался.

– Она много путешествует.

– А когда не путешествует? Чем она занимается, когда находится дома?

– Не знаю. Думаю, особенно ничем. В том-то и проблема. У Изабель много идей, но она даже не пытается воплотить их. И родители ей не помогают, только обеспечивают условия, – пояснил он. – Даже когда Изабель была маленькой, ее баловали, но игнорировали проблемы, предпочитая платить за лечение и реабилитацию. А на самом деле ей нужен человек, который действительно поможет – поможет найти свой путь.

Я представила бледное миловидное личико Изабель: кукла в кабинете у доктора. Картина ее страданий была столь утонченной, что я не только пожалела подругу Джеймса, но и позавидовала ей. Глянув на свое отражение в окне, я с разочарованием увидела там того же человека, каким была всегда. Я росла скорее свидетелем, чем полноправным действующим лицом собственной жизни, не могла влиться в реальность, найти цель, обрести достаточную серьезность для таких вот бесед за столом. Мои страдания – глупое поведение за ужином с супругами Хартли, нежелание учиться – были мелкими и несущественными: детские капризы, которые лечатся поцелуем в больное место, но никак не требуют помещения в закрытую клинику.

– Мы с Изабель непохожи, – объявила я. – Ты ошибаешься насчет моей личности.

– Я и не говорю, что вы абсолютно одинаковые. Просто предположил, что вы могли бы подружиться.

Я доела блинчики, хотя уже была сыта. Меня затошнило. В туалете я постаралась вызвать рвоту, но не получилось.

К тому времени, как я вышла, счет уже был оплачен. Я даже не узнала Джеймса в спортивном костюме: он стоял у двери спиной к залу и, когда я проходила мимо, взял меня за плечо, а я сбросила его руку.

– Ты чего? – удивился он. – Это же я.

– Я от неожиданности. – Проще было солгать, чем признаться, что на секунду я приняла его за незнакомца. Джеймс отвел руку, придерживая ее другой рукой, словно боялся, что та убежит. Теперь мне уже хотелось, чтобы Джеймс до меня дотронулся, но попросить я постеснялась.

* * *

На ужин Джеймс приготовил пасту с креветками, которых мы купили по пути домой в рыбной лавке. По рецепту в блюдо нужно было много чего нарезать: чеснок, петрушку, перец чили. Под конец Джеймс разозлился на себя, поскольку забыл пармезан. А по мне, блюдо получилось очень даже ничего, почти такое же ароматное, как утиный паштет Силвер.

До отъезда Джеймса в Нью-Йорк оставалось около часа. Он зажег камин, и мы уселись рядом на диване. Я допивала остатки белого вина, открытого для соуса, Силвер вертелась у нас в ногах. Пока Джеймс не видел, я макала палец в бокал и опускала руку рядом с коленом. Силвер подползала и лизала палец теплым шершавым языком. В конце концов она забралась головой в бокал и принялась лакать.

– Знаешь, – Джеймс опустил свой бокал; где-то в комнате жужжала муха, – я буду по тебе скучать эти дни, пока не вернусь.

– Я тоже буду скучать.

Силвер кашлянула, вытащила голову из бокала и прыгнула ко мне на колени. Мордочка была влажной от вина.

– У нас есть немного времени, – сказал Джеймс, вначале глянув на часы, а потом обняв меня за шею. – Хочешь?

Я посмотрела на Силвер, которая принялась вылизывать большой палец у меня на руке; тонкий краешек ее языка аккуратно сновал под ногтем. Джеймс наклонился, чтобы поцеловать мне руку.

– М-м, – протянула я. Силвер уставилась на нас. – А как же она?

Не успела я возразить, как Джеймс вынес Силвер из комнаты. Ее мордочка мелькнула в проеме, и дверь закрылась.

– Спасибо, – сказала я, хотя сексу предпочла бы Силвер. – А то я чувствую себя извращенкой, словно мы собираемся заняться сексом на глазах у ребенка.

Джеймс снял с меня рубашку. В комнате было прохладно, и жар камина неровными волнами трепетал на груди. Я прикрыла ее руками.

– Ты замерзла, – шепнул Джеймс и пробежался пальцами по мурашкам у меня на теле. Я кивнула, ощутив приступ целомудрия. Джеймс был теплым и упругим. Пока он продолжал меня раздевать, меня охватило чувство, что я позволяю свершиться тому, чего не хочу, но чему не нахожу сил воспротивиться. Муха зажужжала громче. Я прикрыла ухо и представила Силвер, в одиночестве запертую в другой части дома, где на кухонном столе лежат нераспакованные краски. От мысли о красках накатила настоящая тоска. Я вспомнила, с какой теплотой в голосе Джеймс уговаривал меня взять их. Разве можно винить его в том, что он подавляет меня и слишком балует? Я сама отдала ему бразды правления: не взяла с собой кошелек, просила управлять мной во время секса. Неужели я и раньше была такой пассивной? Джеймс целовал мою грудь.

– Ложись, – мягко сказал он.

Я заерзала, устраиваясь на кровати, и он передвинул меня так, чтобы мы были рядом. Я взяла его руку и провела ею вверх и вниз себе по ребрам, пока он сам не принялся гладить меня, медленно и крепко. Конечности стало покалывать от неожиданного удовольствия. Заметив это, он прижал ладонь теснее. Я придвинулась к нему, давление руки все усиливалось, а потом он тяжело навалился на меня всем телом, едва не задушив, и я не задумываясь вывернулась и укусила Джеймса за плечо.

– Эй! – Он отпрянул.

– Прости, – пробормотала я. – Мне показалось, что я задыхаюсь.

– Ладно, но было больно.

Я вытащила из-под него ногу.

– Теперь лучше? – спросил он.

– Вроде да.

– Если хочешь, можем остановиться.

– Ну-у, – протянула я. В голове всплывали самые разные воспоминания: наша первая ночь здесь, океан, прекрасный и бесконечный, дом, который прищурившись разглядывал меня. Голос Лу, убеждающий, что все не так уж плохо, раз у меня есть Джеймс. Вечер, когда мне исполнилось двадцать два и когда я видела Лу в последний раз, ее фиолетовый от кексов язык и как мы, скрестив ноги, сидим в гостиной, отделенной от кухни лишь книжным стеллажом, который Лу приспособила для своих сумок и обуви. Стеллаж, наверное, теперь пуст, и вещи Лу устроились в месте побольше и получше. Непонятно, почему она выбрала в соседки меня, хотя могла жить с кем угодно. Я подумала о ее работе в галерее дяди, о том, как она командует талантливыми людьми в прекрасной обуви. Вероятно, Лу поняла, что она – мой единственный вариант, и пожалела меня.

Я сказала: «Давай продолжим», и Джеймс вошел в меня, отчего у нас обоих слегка перехватило дыхание, а я лежала и размышляла об отсутствии жилья, о своих планах, о работе. Он нежно дышал мне в шею, а я думала о крохотных ушах Силвер и ее прекрасной маленькой жизни. Я раскинула руки и ноги, тело тихонько гудело.

– О-о-о, – выдохнул Джеймс. – Как же хорошо.

– Да, – сказала я, когда он взял мои руки и сложил их на груди, – очень хорошо. – И снова краски: столько денег за десять тюбиков. Мама покупала набор из пятидесяти за меньшую сумму.

– Как хорошо, – повторил Джеймс, обнимая меня.

Съежившись и оцепенев, я даже была рада ощущать себя скорее вещью, чем девушкой. Да, я всегда была пассивной. Лу права: существовала черта, которую я перешла или, по крайней мере, начала переходить, с каждым днем все больше погружаясь в мир Джеймса с его понятиями, суждениями и объектами, которые нельзя игнорировать, и все сильнее отдаляясь от мамы. Я понимала, что происходит, но даже не пыталась сопротивляться. А значит, выбора у меня нет.

– Ты такая классная, – сказал Джеймс.

Я повернулась к нему:

– Лу съезжает, и ее сестра выкинет меня из квартиры. На следующей неделе мне негде будет жить.

Джеймс замер. Совершенно невовремя: я только начала получать удовольствие.

– Можешь продолжить? – попросила я, крепче прижимаясь к нему грудью. Мы оба вспотели, и кожа скользила.

Он убрал руки с моих бедер и вышел из меня.

– Погоди, что?

– Тут муха, – сообщила я. – У нас окно открыто?

– Лу съезжает?

– Да, – кивнула я, – но не надо делать из этого большую проблему.

– Почему ты мне не сказала? Проблема действительно большая.

Я потянулась за рубашкой. Расстояние между нами увеличилось, мокрое от пота тело обдало прохладой, и я задрожала.

– Она просто бросила тебя?

– Ну, я опоздала с оплатой.

– Насколько опоздала?

– Сильно.

– Я мог бы дать тебе денег.

– Знаю, – сказала я. – Если бы хотела, я попросила бы. Ясное дело, для Лу это не единственная причина разорвать наши четырехлетние отношения. – Я вдруг осознала, что по-настоящему расстроена расставанием с соседкой. Горло перехватило.

– Ничего, – сказал Джеймс. – Ничего страшного. У тебя есть план?

Я посмотрела на часы.

– Тебе скоро пора выезжать.

– Не волнуйся, я могу немного задержаться.

Я ничего не сказала.

– Не волнуйся, – повторил он. – Я помогу тебе найти выход.

Продолжая молчать, я ждала, когда он снова откроет рот. И заранее знала, что он скажет.

Ветерок пробежал по спине. На полу стоял мой бокал, пустой, со следами пальцев. Я потянулась закрыть окно, но оно уже было закрыто. И там обнаружилась муха, перепутавшая стекло с небом. Она непрерывно билась в окно с противным жужжанием. Бедная муха. Плохо не знать границ своей жизни.

Джеймс взял меня за руку и предложил переехать к нему. Он говорил медленно и решительно.

– Кэти, ты пока можешь переехать ко мне, – вот что он сказал.

– Хорошо, – ответила я.

Из-за пота рубашка прилипла к телу. При свете кожа Джеймса выглядела гладкой, как поверхность джема, пока в нее не воткнули нож. Он улыбался, по-настоящему улыбался. Та же широкая кривоватая улыбка, которую он демонстрировал Хартли и которая делала его похожим на маленького мальчика.

– Может, мы съезжаемся слишком скоро, – рассуждал Джеймс, – но это же не навсегда. Думаю, так правильно. Я люблю тебя. Правда люблю.

Было бы ужасно не ответить, поэтому я шумно выдохнула и сказала:

– Я тоже тебя люблю.

Мы обнялись, и он поцеловал меня в макушку. На заднем плане билось мушиное стаккато.

– Так вот что тебя тревожило последние несколько дней? Теперь тебе лучше?

Растворяясь в его объятиях, я сказала «да». Мы еще немного посидели обнявшись. Мне стало тепло, затем жарко. Я продолжала слышать равномерный стук, но муху больше не видела, ее скрыло от меня плечо Джеймса.

В конце концов он разомкнул объятия и проверил свой телефон. В этот момент открылась дверь и в гостиную вошла Силвер.

– Будто знает, что пора ехать, – сказал Джеймс.

Я выпрямилась.

– Ты ее забираешь?

– Ну да, планировал забрать, – подтвердил он. – Родители вчера вернулись из Испании. Думаю, пора ее отдать.

– Не надо! – взмолилась я. – Пожалуйста, не надо.

Силвер посмотрела на меня.

– Я же тебе говорил.

– Не говорил.

– Прости, мне очень жаль. – Кажется, ему и впрямь было жаль. – Но я уже сказал им. Они завтра приедут ко мне, чтобы забрать кошку.

Я встала.

– Пожалуйста, оставь ее мне. Я не смогу одна.

– Но…

– Пожалуйста.

– Ладно, а если так: поехали в Нью-Йорк вместе со мной? Отпуск получится короче, зато не придется оставаться одной. Начнешь готовиться к переезду. Познакомишься с моими родителями. Если я помогу тебе упаковать вещи, мы сможем выехать через сорок пять минут.

Я слышала звуки, вылетавшие изо рта Джеймса, но они не имели смысла. Переезд? Знакомство с родителями? «Это же не навсегда», – сказал Джеймс, но я знала: если перееду сейчас, то уже насовсем. У Джеймса изменилось выражение лица.

– Кэти! – Он словно говорил издалека. Потом протянул руку и коснулся меня.

Я вздрогнула. Внутри что-то оборвалось. Не задумываясь, я схватила Силвер и побежала вверх по лестнице, метнулась в спальню и заперла дверь. Я слышала, как Джеймс зовет меня по имени, слышала топот приближающихся шагов. Я села спиной к двери и налегла на нее всем своим весом. Кроме рубашки я ничего надеть не успела, и на полу было холодно. У меня вылетел смешок. Почему я не догадалась прихватить остальную одежду?

Джеймс забарабанил в дверь кулаком.

– Кэти, какого черта? Открой.

Я зарылась лицом в мех Силвер, чтобы замедлить дыхание, как делают на борту самолета с бумажным пакетом. Кошка мяукнула. Просто оставь ее мне, думала я, больше ничего не надо.

– Кэти, – повторил Джеймс, – что происходит? Пожалуйста, выйди и поговори со мной.

Я не ответила. Мозг горел, я была не в состоянии соображать и крепко зажмурилась. Джеймс колотил в дверь пулеметными очередями. Силвер вытянула голову мне через плечо в сторону грохота. Я боялась, что Джеймс всем телом наляжет на дверь и я не смогу его остановить. Но он сначала просто стучал, потом умолял меня выйти, и наконец стало слышно лишь его дыхание, которое пару раз замирало, будто Джеймс собирался что-то сказать. Затем он прислонился к двери и шумно съехал вниз. Он повторял мое имя, пока оно не потеряло смысл: «Кэти, Кэти, Кэти». В какой-то момент он, должно быть, понял, что все бесполезно. Мне стало легче. Он не ошибся: я не собиралась выходить.

Дальше последовало долгое молчание. Вероятно, прошел целый час. Было уже поздно, и Джеймс наверняка слишком устал, чтобы ехать в город. Заскрипели половицы, тело Джеймса с шорохом скользнуло вверх по двери, раздался стук удаляющихся шагов. Затем грохот колесиков чемодана и шум открывающейся и закрывающейся двери. Теперь осталось лишь жужжание, но оно стало громче, словно муха заползла мне в голову. Наконец-то мы с Силвер были только вдвоем. Ее надрезанное ухо торчало, как маяк, и мое лицо, безумное и уродливое, отражалось в ее прекрасных огромных глазах.