Я приехал из Сеула в конце июля. Лето было в самом разгаре, и беспощадный зной южной провинции буквально плавил горы и долины. Но стоило только начаться ливню, как на душе становилось неописуемо легко и свежо – ни с чем не сравнимое чувство. В горах дождь кажется дорогим гостем. Когда он сплошной белой стеной обрушивался на кедровый лес перед моей комнатой, я невольно оставлял все дела и просто смотрел. С приходом осени ветер стал прохладнее, горный пейзаж менялся с каждым днем, и в какой-то момент листва, вспыхнув яркими красками, начала опадать.

Тогда отчетливо проступил скелет гор – стали видны очертания хребтов и ущелий. В учении об инь, ян и пяти стихиях осенний ветер называют «золотым ветром». Это потому, что с приходом холодов все лишнее словно срезается острым лезвием и природа увядает. Поэтому эмоция, лучше всего подходящая этому времени, – тоска. А если искать аналогию в музыке, то осень – лучшее время для того, чтобы слушать струнные инструменты, скрипку или виолончель. Теперь я был свободен и, вдали от суеты, мог начинать свое утро под музыку Моцарта. Сама обстановка тоже была для меня в новинку, но звуки ветра, что носится над горными ущельями, казались мне величественнее любой другой музыки. Во время горных прогулок я то и дело останавливался, чтобы послушать шум ветра или посмотреть, как лес начинает пламенеть багрянцем. Каждое мгновение было бесценным.

Незаметно время пролетело, и подошла зима. Монахи, которые оставались в храме летом и которых я изредка видел на прогулках, разъехались по другим делам, и, то ли из-за времени года, то ли по другим причинам, в горах воцарилось глубокое безмолвие. Несколько раз мне приходилось выбираться по делам в Сеул, а когда наступила пора готовиться к зиме, я ездил на рынок в Кванджу или Польгё, чтобы закупить все необходимое.

В моей комнате нет ни телевизора, ни календаря. Дни текли чередой, похожие один на другой, и календарь в пристройке, где находится чайная комната, уже подходил к концу. Помню, это было на следующий день после Рождества[12]. Я вернулся с горячих источников Наган, что в двадцати минутах езды от храма, зашел в темный коридор, ведущий к моей комнате, и моим глазам открылось неожиданное зрелище.

– Ты кто такой?

В полумраке коридора, прямо под ногами, какой-то кот копался в пакете.

– Мяу!

Кот ничуть не испугался. Он поднял на меня глаза и издал долгое, тонкое «мяу».

– Ты что тут делаешь?

– Мяу!

– Ничего себе, ты не испугался?..

Кот и не думал убегать. Я знал, что при Большом храме живет несколько кошек, которые гуляют сами по себе, и в Тхапчоне тоже видел их до самой осени. Я припомнил, что летом встречал и кошку с тремя или четырьмя котятами, которые бродили тут и там. Они были темно-серого окраса и исчезали при первом же окрике, даже не думая подходить к людям. Этот же кот был пятнистым – белым с рыжим. Возле рта у него виднелось желтое пятно. Видимо, рылся где-то в поисках еды. Я как раз собирался выбросить мусор и забыл пакет в начале коридора, а кот его уже приметил. Пакет был наполовину разорван, и содержимое рассыпалось по полу.

– Там же нет ничего вкусного… Ты голоден?

– Мяу!

Кот будто понимал мои слова, он не уходил и продолжал смотреть на меня, время от времени подавая голос. В его взгляде не было страха, – похоже, голод представлял для него большую угрозу, нежели человек. Казалось, он готов на что угодно, лишь бы его накормили.

«Что же делать?»

В комнате у меня было печенье, молоко и хлеб для тостов. Мне захотелось угостить кота. В этом изобильном мире никто – ни человек, ни зверь – не должен страдать от голода. Надо накормить его хоть чем-то. Видя, что кот не уходит, а только продолжает мяукать, я заторопился:

– Подожди здесь!

Я вспомнил, что кошки любят молоко, нашел пустую плошку, налил туда молока и насыпал немного хлопьев. Вынес коту. Он принялся за еду с жадностью. Хлопья он почти не тронул, но молока вылакал много. Мне было радостно, что кот не убежал и принял еду из моих рук. Я заметил, что хвост у него был коротким, будто обрезанным. «А, так он домашний», – подумал я. В деревнях раньше верили, что, если котенку не укоротить хвост, он вырастет диким. Старики туго перевязывали хвосты котятам ниткой, чтобы кровь не доходила до кончика, и он со временем отпадал сам. Этот кот казался ручным, но из-за холодов и нехватки еды совсем исхудал. Почему-то мне стало его очень жалко.

– Ты откуда пришел? – снова заговорил с ним я.

Кот слизал молоко, оставшееся на мордочке, обошел вокруг моих ног и легонько боднул меня. Я почувствовал, что это был один из жестов кошачьего дружелюбия. А затем ощутил, как невыносимый голод кота передается и мне. Мне хотелось накормить его хлебом. Я подумал, что мог бы поджарить ему тост, горячий и хрустящий.

– Подожди еще немного!

Я открыл дверь комнаты, чтобы достать хлеб из холодильника, и в этот момент кот без колебаний проскользнул вслед за мной. Он принялся кружить по комнате, продолжая настойчиво мяукать. Я невольно улыбнулся. Когда тост поджарился, я выставил кота в коридор и протянул ему кусочек. Вопреки моим ожиданиям, к хлебу он даже не притронулся. Тогда я принес из кладовки небольшую дощечку, смахнул с нее пыль, положил сверху хлеб, а сам вернулся в комнату, оставив кота и дощечку снаружи.

Прошло часа два или три. Наступило время ужина, и я вышел из комнаты, чтобы приготовиться к трапезе. Кот сидел на прежнем месте, будто только меня и ждал. Увидев меня, он поднялся и подошел ближе. Я специально прошелся туда-сюда, проверяя, пойдет ли он за мной, и он невозмутимо следовал по пятам. Это было и мило, и трогательно. «Что же мне с тобой делать?.. Станешь жить со мной, если я приючу тебя?» Отложив приготовление ужина, я снова заглянул в кладовку, достал пустую коробку из-под яблок, постелил на дно старое полотенце, а сверху накрыл своими поношенными зимними подштанниками, которые собирался выбросить, потому что они прохудились. Эту конструкцию я поставил в углу коридора, там, где был поворот.

– Вот твой дом.

Понимал он меня или нет, но кот, продолжая мяукать, внимательно наблюдал за моими действиями. Хлеба на дощечке больше не было. Решив, что кот может проголодаться ночью, я положил ему еще два тоста и поставил пластиковую плошку с молоком и хлопьями. В тот момент я еще не думал, что он останется здесь насовсем, поэтому возился с ним скорее из легкого озорства. Туалет и душевая у нас находятся в пристройке, так что по нужде приходится выходить наружу. Перед тем как лечь спать, я выглядывал в коридор чаще обычного, чтобы проверить коробку. Кот смотрел на меня из своего домика, и в его взгляде не было ни тени страха или тревоги. «Надо же, какой удивительный!» – подумал я и погладил его.

– Спи давай. Спокойной ночи!

– Мяу! – Кот тихо, словно журчащий ручей, отозвался мне в ответ. Он ворвался в мою жизнь незваным гостем, но одно было совершенно ясно: не я выбрал этого кота, а он выбрал меня.

Говорят, Хелен Томсон однажды заметила: «Кошка не хочет, чтобы ее любил весь мир. Она лишь хочет, чтобы ее любил тот, кого выбрала она сама».

Может, это в самом деле так?