У каждой кошки, судя по всему, есть свой четко очерченный мир. Должно быть, именно поэтому люди, очарованные их скрытным и осторожным нравом, добровольно записываются в «дворецкие»[15]. И это вовсе не преувеличение – так скажет любой, кто хоть немного знаком с кошками. Пожалуй, среди всех животных кот – единственный, кто может долго выдерживать прямой взгляд. Кажется, весь кошачий шарм сосредоточен в глазах. Они меняются ежесекундно: то размер зрачков, то цвет радужки. Когда просыпается любопытство, зрачки расширяются, и глаза становятся полностью черными, а когда кошка напряжена или сосредоточена, они сужаются в острые, как бритва, вертикальные полосочки.

Сонный кошачий взгляд заразителен: стоит человеку поймать его, как тут же начинает клонить в сон. А когда кошка в хорошем настроении, она зажмуривается так крепко, что это кажется высшей наградой для ее хозяина. Если легонько коснуться пальцем кошачьей переносицы и заговорить с кошкой, она зажмурится еще сильнее, так что между глаз даже появятся крохотные морщинки. А когда она после этого медленно поднимает голову, душу наполняет счастье.

Глядя на кота, я невольно думаю о тишине. Это животное действительно немногословно. Кошачий взгляд будто говорит: «Не я, кот, должен начать разговор, а человек, которому есть что сказать». В чань-буддизме ученик, если во время медитации у него возникает вопрос, всегда идет к учителю. Нет вопроса – нет и познания. Спрашивает всегда тот, кто испытывает любопытство. Мастера чань не читают длинных проповедей. Они говорят: «В вопросе уже заложен ответ, а в ответе – вопрос». Важно уметь спрашивать и уметь созерцать. Взгляд кошки напоминает мне взгляд зрелого монаха. Она никогда не заговорит первой и как будто всегда только спрашивает. Стоит мне захотеть о чем-то спросить кота Няни, как он будто возвращает мне мой же вопрос: «А ты сам-то что об этом думаешь?» Глядя в его глаза, я порой обманываюсь, чувствуя, что всматриваюсь в себя. Это напоминает буддийский принцип «обращения света вовнутрь», когда внимание сосредотачивается на самом себе. Обычно, когда мы что-то понимаем или нам что-то нравится, мы становимся говорливыми. Говорливыми нас делает и любовь, и что-то хорошее. Мы всецело отдаемся этой страсти.

На человека можно смотреть как благосклонно (чхонан), так и искоса (пэган). Понятие «чхонан», что значит «чистый взгляд», пошло от Жуань Цзи, одного из Семи мудрецов бамбуковой рощи, которые на закате царства Вэй отвернулись от коррумпированных политиков и собрались в бамбуковом лесу, чтобы играть на цине, пить вино и проводить время за непринужденными беседами. Именно таким взглядом смотрел на людей Жуань Цзи. Когда нам что-то нравится или мы кого-то любим, наш взгляд всегда обращается к этому предмету или человеку и задерживается на нем надолго. Полюбив, мы можем стать разговорчивыми, но бывает и наоборот – теряем дар речи. Ведь влюбленные нередко по нескольку часов сидят в кафе, не проронив ни слова, и им достаточно просто смотреть друг на друга. В отличие от взгляда чхонан, пэган – это взгляд искоса, взгляд недоброжелательный. Не знаю, к какому из типов относится кошачий взгляд, но, если смотреть на кошку взглядом чхонан, она обязательно подойдет близко.

Я снова перечитал «Острова» Жана Гренье. В этот раз я понял книгу совсем иначе. Там есть глава «Кот Мулу». Раньше я пролистывал ее без особых раздумий о том, почему в книге с заголовком «Острова» вдруг появилась история о коте, но теперь в моем сознании вспыхнула яркая искра. Я подумал, что история о коте попала в книгу об островах явно не случайно. Быть может, кот, как и остров, – это и есть воплощение тишины, независимой и одинокой? Я снова прочитал «Кота Мулу», внимательно вчитываясь в каждое слово. Там были разные наброски о кошках, и где-то в середине появился Мулу. А ближе к концу рассказывается, как герой во время путешествия услышал, что однажды этот кот вернулся домой спустя несколько дней: один глаз был окровавлен, а в теле – пуля. Его раны зажили, но глаз и лапа остались изувеченными.

Потом наступает момент, когда герою приходится уезжать, и он вынужден оставить кота. Сначала он хочет оставить его у кого-нибудь, но боится, что это принесет коту лишь бо́льшие страдания, поэтому решает, что лучше будет усыпить его. Мулу, конечно, ничего об этом не знает. Ветеринар без колебаний сажает кота в большой мешок – так нужно, чтобы сделать укол. Ничего не понимающий кот отчаянно бьется в мешке, но под рукой врача его сопротивление постепенно угасает. Герой хоронит его под лавром во дворе, а сам в замешательстве возвращается в комнату. История заканчивается на том, что герой долго сидит в растерянности, так и не закончив сборы, хотя на следующий день он должен переехать.

Говорят, кошки привязываются к дому больше, чем к человеку. Мне это не кажется ни глупым мифом, ни преувеличением. Есть ведь и люди, которым просто жизненно необходимо иметь свой угол! Но кошки чем-то похожи на привидений: они вроде бы целый день дома, но, как только начинаешь их искать, найти не можешь. Этакие размытые тени, готовые исчезнуть в любой момент. В них есть что-то мистическое, какая-то связь с духовным миром, от которой порой становится не по себе. Иногда я начинаю искать Няни, но тут же ловлю себя на мысли, что уже далеко не первый раз зову его сегодня и что сам потихоньку запутываюсь в его магических сетях. Присутствие кошки как будто всегда сопряжено с опасностью, и в то же время они обычно невозмутимы, и я никогда не видел их по-настоящему разъяренными. Такова загадка кошек, их уникальное чувство равновесия.

Владельцы собак и кошек в один голос говорят, что нет большего счастья, чем смотреть на спящего питомца. Прожив с котом какое-то время, я почувствовал то же самое. Кошачий сон заразителен, и тот, кто смотрит на спящее животное, сам проваливается в дрему.

Няни любит сворачиваться клубком на коврике перед дверью. Вначале я несколько раз задевал его, открывая дверь, затем мы оба пугались, и я тут же рассыпа́лся в извинениях, боясь, что от испуга он может сбежать и больше никогда не вернуться:

– Прости, не больно?

Я говорил, наклонив голову и приблизившись к нему, но кот смотрел на меня так, будто ничего особенного не произошло.

Обосновавшись в Тхапчоне, я почувствовал странную связь между понятиями «остров», «кот» и «я». Остров отрезан от суши, кот независим, а я мечтаю о том, чтобы научиться стоять особняком, подобно одинокому рогу носорога. Когда одиночество станет достаточно сильным, чтобы заглянуть внутрь себя, пусть и не через «Острова» Гренье, мы всегда можем отправиться на поиски острова. Когда одиночество человека становится абсолютным, появляется смелость встать перед зеркалом своей души. А когда одиночество становится тихим, словно засыпает, душа оживает с еще большей ясностью.

Живя в горах, иногда вдруг нестерпимо хочется увидеть море. Ближайшее место, где можно это сделать, – это Кохын. Если проехать через Польгё, выезжаешь на отличную четырехполосную дорогу, ведущую к космическому центру на южной оконечности полуострова. Путь туда быстрый и приятный.

Кохын, Чанхын, Посон и другие города – все они образуют островной район на юге страны, и в окрестностях расположено множество малых храмов, приписанных к храму Сонгванса. Среди них я особенно скучаю по скиту Сонгванам на горе Кымсан в Кохыне. Возможно, дело в том, что у меня остались о нем теплые воспоминания еще с тех пор, как через год после пострига я побывал там во время поездки в Канвондо. Теперь там построили мост, поэтому туда можно легко добраться на машине, но раньше нужно было садиться на лодку и лавировать между маленькими островами.

Наконец у меня не оказалось срочных дел, и я подумал, что стоит навестить храмы южных земель, где я еще не бывал. Но поскольку я из тех, кто, обосновавшись на одном месте, не любит куда-либо ездить, я не слишком спешил отправляться в путь. Но вдруг в голове мелькнула мысль, что мне хочется посетить Сонгванам. Так что я решил выделить день и съездить туда.

В Сонгванаме жил монах, мой старый знакомый. Он говорил, что из-за островного расположения люди бывают у них редко. На мой вопрос, как же он тут живет в таком одиночестве, он просто указал на огромного пса во дворе и улыбнулся со словами: «Вот так вдвоем и живем». В тот день моросил мелкий дождь. Из-за тумана, окутавшего остров, контуры людей расплывались, даже если они стояли совсем рядом. Присмотревшись, я в самом деле увидел пса. На его шее почти не было шерсти, – возможно, стерлась из-за ошейника.

Он вилял хвостом, радуясь моему приходу, но у меня не поднялась рука его погладить – мех был весь в грязи и свалялся. Мне стало жаль этого пса, живущего во дворе, даже больше, чем настоятеля, который жил тут совсем один, сам себе готовя нехитрую еду.

Когда я допил чай и начал спускаться с горы, дождь прекратился и сквозь тучи проглянуло солнце. Но не все тяжелые облака полностью рассеялись, поэтому солнечные лучи пробивались сквозь тучи, точно разбросанные по небу островки. Начался отлив, и вода отступала, обнажая бескрайние отмели, из-за которых даже сам остров казался серым. Я проехал по мосту, затем ненадолго остановил машину и, глядя на острова, невольно поддался нахлынувшим чувствам.

Харуки Мураками как-то писал: «Когда покидаешь остров, любой остров, на душе всегда остается необъяснимое сожаление».

Когда я еще раз прочитал о коте Мулу, записывая собственные размышления о кошках, на душе стало тяжело от вопросов, оставшихся без ответа. Описание того, как его усыпляли, вызвало слезы, которые я едва сдержал. Мне захотелось, чтобы мы больше любили и лучше понимали питомцев, которые не могут самостоятельно добыть ни кров, ни еду, а во всем полагаются лишь на волю хозяина. Человеческому произволу нет предела. Разве люди не живут исключительно так, как им вздумается? Они могут сыпать проклятиями, пинать или швырять камни без всякой на то причины. Да и сдаются без причины тоже нередко!

Если вдуматься, разве каждый из нас не остров?

С точки зрения экзистенциального одиночества, каждый из нас несет в сердце собственный остров. Глядя на кота, я временами погружаюсь в мысли.

Кот.

Остров.