Когда Айша проснулась в следующий раз, стояла ночь. В окне виднелось безмятежное ясное небо, рядом в кресле, словно верный сторож, спал Уолтер. Айша укрыла его одеялом – он даже не шевельнулся. Она протолкнула подушку между его щекой и плечом, а он пробормотал что-то неразборчивое и захрапел. Девушка тихо отворила дверь.

В доме царила тишина. На цыпочках девушка спустилась на первый этаж – хотелось пить. Вода из крана мощным потоком ударила в раковину. Айша начала жадно пить. Утолив жажду, она услышала приглушенные голоса, доносящиеся с улицы, и открыла заднюю дверь.

Джун и Эсах лежали рядом с ямой, шептались и смотрели в небо. Дыра в земле выглядела немного больше, чем вчера. Они заметили Айшу и замерли, бормотание прервалось.

То ли потому, что она не до конца проснулась, то ли потому, что ей наконец удалось отдохнуть, Айша решила подойти к ним поближе. Джун и Эсах подвинулись, освобождая место. Девушка прилегла между ними на спину – трава сперва покалывала кожу под рубашкой, потом примялась – и тоже устремила взгляд в небо.

Звезды то и дело подмигивали им.

Какое-то время Айша не слышала ничего, кроме таинственного стрекотания сверчков.

– Я беспокоилась о тебе, дэнг[51], – нарушила тишину Эсах. Айша не видела ее лица, но в голосе ее матери явно читалось сожаление.

– Со мной все хорошо, – на автомате ответила Айша.

– Mun sik sikpa[52]. Я знаю, в этом есть и моя вина.

– Да уж, ты с нами немного напортачила, мак, – сказала Джун, будто вот-вот разрыдается, и прижалась головой к голове сестры.

Сегодня от нее пахло ванилью – такой запах раньше всегда можно было услышать в ее комнате. Джун не сильно изменилась.

– Она делала, что могла, – возразила Айша. Сейчас она верила в каждое сказанное ею слово.

– Можно было и лучше постараться, – сказала Эсах не терпящим возражений тоном. – В конце концов, у меня двое детей.

– Ты переживала утрату, – возразила Айша.

Возможно, ее мама чувствовала то, что она сама почувствовала сегодня. Возможно, после Арифа жизнь Эсах превратилась в вереницу дней, похожих на ее сегодняшний, и она просто продолжила жить, как смогла.

Эсах покачала головой:

– Я не переживала. В смысле, и это тоже, но дело в другом. Sikda apa. – Она прижала ладонь к груди. «Ничего, пусто». – Dalam tok[53]. Бо́льшую часть времени я просто ничего не чувствовала. И все время была без сил. Постоянно хотелось спать. Я словно оцепенела.

Эти ощущения были Айше знакомы. Тем не менее ей не стало легче, когда мать признала, что ничего не чувствовала бо́льшую часть жизни своей дочери, что на все дни рождения и другие важные даты, во время выпускного из средней школы и турниров по бадминтону она мысленно была где-то далеко.

– И все же у меня были вы двое, – заключила Эсах, прерывая размышления Айши. – И вы подрастали. – Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. – И я с трудом с этим справлялась. Было сложно… без него. Каждый день был днем, который он никогда не увидит.

«А ты видела? – хотелось спросить Айше. – Ты ведь была рядом. Видела ли ты все по-настоящему?»

Словно прочитав ее мысли, мать сказала:

– Не скажу, что постоянно пребывала в таком состоянии. Вы обе были замечательными, и со временем мне стало лучше. Правда, – добавила она, будто почувствовав, что ее дочери нуждаются в утешении. – Но теперь уже слишком поздно. У нас больше нет времени…

Айша слегка развернулась к Эсах – та лежала неподвижно, глядя в ночное небо.

– Я всегда вами гордилась, – продолжила она. – И вы должны об этом знать. Anak mak[54]. Я слишком редко вам это показывала.

Звезды мерцали в такт ее словам.

– Но у нас есть время, – внезапно сказала Джун, выпрямившись. Ее волосы сияли в лунном свете. – По крайней мере, сегодня у нас точно есть. – Она посмотрела на Айшу. – Мы можем наверстать упущенное. Нам нужно поговорить. И у нас есть время.

– О чем ты хочешь поговорить, Айша? – хрипло спросила Эсах. Девушка задумалась о том, сколько они уже просидели здесь, под звездами, и чуть не сказала «все равно».

Но ей было не все равно.

– Я не…

– Да знаешь ты, – перебила ее Джун. А вот по этому Айша точно не скучала – по этому дурацкому покровительственному тону старшей сестры, который та могла себе позволить и всегда позволяла. И который уж точно не вызывал желания открыть душу. Но Джун продолжила: – И ты заслуживаешь того, чтобы узнать. Спроси ее.

Айша прикрыла глаза.

– Расскажи мне о нэк Дане и о нэк Ках, – попросила она. – Расскажи о пак. Расскажи все. Я хочу знать. – Айше почти стало стыдно за ту жадность, которая чувствовалась в каждом ее слове.

Но она имела право на это желание, и ей разрешили узнать. Ей разрешили спросить.

– Хорошо, – ответила Эсах, – хорошо. – Она ненадолго закрыла глаза и снова подняла голову к ночному небу. С ее губ сорвался неразборчивый шепоток, который не расслышали ни Айша, ни Джун. Возможно, молитва или что-то ласковое о муже. Вновь открыв глаза, она начала свой рассказ.

Историй было много: некоторые Айша уже не раз слышала от Джун. Например, про то, как нэк Ках бесплатно раздавала еду людям из кампонга, которые периодически появлялись у них дома и болтали с Айшей, как ее растения цвели круглый год, как она передала Эсах книгу с рецептами. Про то, как нэк Дан по утрам внимательно читал газету и за завтраком непременно делился с семьей своими мыслями по поводу прочитанного, как он возил Эсах, а потом и Джун, когда та подросла, в кампонг, чтобы поесть там куих[55]. Она рассказала о том, как Ариф перед сном читал им сказки, как он разрешил Джун впервые выкрасить пряди в розовый и как Эсах его за это отругала, но в итоге все смеялись.

Она рассказывала истории, которые Айша и Джун помнили смутно. О том, как перед рождением Айши у них с Арифом едва хватало денег на самое необходимое, и тогда он продал свою коллекцию сувениров по «Звездным Войнам». И как он неделями после оплакивал свою модель «Звезды Смерти». О старой машине нэк Дана – голубом «ниссане-блюбёрд», о том, как он любил ее фотографировать. О том, как у нэк Ках начались проблемы со спиной, потому что она постоянно носила с собой Айшу, но она продолжила это делать, пока не попала в больницу. И даже на больничной койке она тянулась руками к внучке, повторяя: «Я ни о чем не жалею».

Дальше Эсах поделилась историями, которых Джун и Айша и вовсе не знали: о первом и втором выкидышах нэк Ках, о том, как в определенные дни года она выходила в сад и заботилась о двух деревьях – о рамбутане и манго, которые посадила в память об ушедших детях. О том, как нэк Дан однажды отпугнул медведя, просто закричав на него от страха, а потом отправился прямиком домой и сделал предложение нэк Ках, потому что в тот момент ему казалось, что он способен на все. Айша не знала, что перед ее рождением у семьи совсем не было денег и дядя Амин сказал отцу: «Не заводи еще одного, по крайней мере сейчас». А затем, когда он в первый раз увидел вторую племянницу, сказал: «Забудь. Ты был прав, она чудо». Джун не знала, что, когда она болела желтухой, Ариф был с ней рядом три ночи подряд, когда все остальные уже валились с ног от усталости. Девушки не знали, как именно Эсах и Ариф встретились. Но Эсах рассказала, в чем он был тогда, как ее желудок превратился в клубок нервов, как Ариф улыбался – ярко и живо – и что они с друзьями съели на обед в тот день. Они не знали, как выглядел дом в Кучинге в день свадьбы, полный белых цветов, не видели выражения искреннего счастья на лице Арифа в тот день. Айша и Джун не знали, что перед смертью отец попросил Эсах позвать своих девочек, но потом сам же и не дал ей этого сделать – не хотел, чтобы последним воспоминанием о нем для них стала смерть.

Эсах помнила все очень четко и пыталась во всех красках передать дочкам эти воспоминания. Повторяла снова и снова:

– Я думала, у нас впереди еще так много времени… Чтобы записать все это. Передать вам как положено. А теперь его совсем не осталось.

Эсах посмотрела сначала на Джун, а затем на Айшу.

– Мне до сих пор хочется туда вернуться, – призналась она. – Balit rumah[56]. – В единственное место, которое она считала домом. Кучинг.

Ее голос дрожал, связки подводили, но она продолжала. Истории, из-за которых Эсах все эти годы чувствовала опустошение, лились наружу. Казалось, они должны приносить только боль, но почему-то, наоборот, дарили ей силы, наполняли теплом. Эсах становилась собой, жестикулируя быстрыми короткими пальцами, чтобы заполнить промежутки между словами, сплетая нити историй, перескакивая с саравакского на английский и малайский. Вдруг Айша поняла, как много воспоминаний хранила ее мама. И ни одно из них не было забыто. Айша могла бы возненавидеть ее за то, что та долго не делилась всем этим, но лишь задавалась вопросом: как же Эсах удалось их хранить так долго?

Айша подумала о том, как ее мать отчаянно удерживала каждую историю в себе – единственном месте, где она могла их хранить, когда горе вытравило из нее остатки прежней Эсах, – и ее снова охватило невыносимое, липкое ощущение.

Нет, это была не злость.

Айша знала, что если сейчас коснется пальцами щек, то ощутит влажные дорожки слез. Сама того не осознавая, она тихо плакала. Этот плач был совсем не похож на дикий рев прошлой ночи. И от этого плача не было больно.

«Этим историям не суждено сохраниться», – подумала Айша. Но важно ли это? Здесь, под ночным небом, слова доносились до звезд, и звезды должны их удержать, передать волнам, а они вобрали бы в себя все радости и печали, сохранив их после того, как их самих не станет. И даже если этого не произойдет, каждое сказанное Эсах слово жило здесь и сейчас.

Разве этого недостаточно? Должно быть достаточно. И они делали все для того, чтобы эти истории пока еще жили.