– Я больше не могу здесь оставаться, – объявила Эсах, положив тем самым конец любым спорам на эту тему.

Несколько недель спустя, за три месяца до дня рождения Айши, они вышли из такси перед новым небольшим домиком – двухэтажным, квадратным, словно сошедшим с детского рисунка. Стены светло-голубого цвета, а передняя дверь – лаймово-зеленая. Впереди виднелся маленький клочок сухого, пожелтевшего газона. Вокруг двора беспорядочно вилась проволочная сетка, выполнявшая роль забора.

После того как Эсах сделала первый шаг, второй сделать было уже проще. Айша засунула большой палец в рот и пошла следом, но их обеих, отодвигая проволочную сетку, вела Джун. Старшая сестра ступила на порог первой.

Айша скинула обувь и осмотрелась.

Джун воскликнула:

– Глядите, как здесь мило! Какие крепкие деревянные половицы, какая уютная кухня! – Она продолжила щебетать, фотографируя и комментируя все подряд. Не забыла отметить уже имевшийся диван, «очаровательный винтажный» телевизор с торчащими в разные стороны антеннами, похожими на спицы. Взбежала вверх по лестнице и крикнула Айше, что занимает кровать рядом с окном – тем самым, с «реально классным» видом.

Айша держала большой палец во рту до тех пор, пока Эсах устало не попросила его вытащить.

Мать села на один из хлипких на вид кухонных стульев и оперлась локтем на спинку, лбом – на кулак.

Айша вытащила палец изо рта. Эсах не обратила на это никакого внимания.

Джун продолжала:

– О, а ванная-то какая чистая! И биде хорошо работает, и…

Несмотря на голос Джун, доносившийся из разных уголков дома, на кухне все еще было очень тихо. Эта комната сильно отличалась от той, что осталась в Кучинге, – с яркой чистой плиткой, горшками цветов, расставленными повсюду, большими окнами и старой трубкой Арифа. В их прежнем доме всегда пахло свежей выпечкой.

Айша завопила:

– Я скучаю по пак! – и едва смогла сдержать слезы.

Последние несколько недель она чувствовала себя ужасно: ей хотелось плакать, хотелось рыдать во весь голос, хотелось кричать и быть услышанной. Ей хотелось обратно домой. Но возвращаться никто не собирался. И от этой мысли слезы сами полились из глаз – сперва медленно и мучительно, а потом все быстрее и быстрее. Айша посмотрела на Эсах сквозь слипшиеся влажные ресницы, ей хотелось маминых объятий.

Но Эсах даже не подняла головы, хотя не могла не услышать всхлипы дочери. Айша попыталась успокоиться. «Мы должны помочь ей это пережить», – прозвучал в голове голос Джун, однако комок в горле никуда не делся. Она сжала руки в кулаки, стараясь обуздать эмоции или хотя бы плакать тише.

Когда у Айши наконец получилось, она быстрым движением стерла со щек мокрые дорожки и проглотила оставшиеся слезы. Эсах встала. Она ненадолго положила руки на плечи дочери – не столько чтобы успокоить, сколько чтобы задать направление – и сказала спокойным, не терпящим возражений тоном:

– Пора начинать уборку.

Она все еще смотрела в никуда.

Мать потянула ее к лестнице, и девочка без лишних вопросов последовала за ней.

К тому моменту она уже знала: если она сильно расстроит маму, та станет еще более тихой и отстраненной. Именно с таким видом Эсах стояла над могилой Арифа, не проронив ни слезинки, пока вокруг рыдали все дальние родственники. Вернувшись домой, она тоже не плакала, в то время как Джун из-за слез не могла есть. Разглядывая кухню с потускневшей плиткой и обмякшими стебельками цветов, Айша чувствовала себя потерянной, брошенной на произвол судьбы. Эсах решила переехать на другой конец страны и не плакала ни когда Джун причитала: «Нет, нет, нет», ни когда убитая горем Айша вторила ей: «Нет, нет, нет». Эсах забрала детей отсюда и поселилась с ними в чужом доме, ярко-зеленая дверь которого выглядела как издевка над горем, в которое вся семья погрузилась после смерти Арифа. Теперь мать решительно вела малышку наверх и все еще не плакала.