– Но, Мэри, дорогая, – сказала миссис Ван де Мейер, – вопрос так не стоит, нравится вам это или не нравится – это просто замечательное здание. Остановите машину прямо тут, где хороший обзор. М-м-м? – Она оперлась своими маленькими, облаченными в меха пухлыми руками о край дверцы и, положив на них подбородок, посмотрела на дом через пенсне без оправы.

– Это георгианская постройка, не так ли? – спросила Мэри.

– Да, определенно георгианская, никак иначе.

Дом глядел на нее симметричными глухими окнами. Отделенный от дороги только полоской голой земли и низкой стеной, он был открыт взгляду во всей своей бескомпромиссной квадратности. Никакой плющ не осмеливался нарушить чинность этих красных и серых кирпичей, никакая лоза не осмеливалась загородить этот прусский строй выступающих вперед флигелей.

– Мм-ммм, – снова вздохнула миссис Ван де Мейер. – Я хочу, чтобы Сэм Ховард построил мой дом на Уайт-Плейнс именно так. А что? Это самый что ни на есть английский стиль.

– Мне показалось, что вам сегодня понравились те дома в Стратфорде.

– Да, верно, как и многим другим людям. На Уайт-Плейнс мало домов с балками и каминами. Шарлотта Шумахер, баронет Саммерс, миссис Отто построили самые простые дома – а что, у Шарлотты даже крыша соломенная! Нет, это взаправду будет нечто – пожалуй, я назову его «Мейер-Холл». Я уж точно привезу сюда мистера Ховарда и покажу этот дом перед тем, как он приступит к проектированию. Интересно, кто владелец? Подъезжайте к воротам, дорогая, я спрошу в сторожке. Было бы интересно осмотреть дом со всех сторон.

– Ой, вряд ли у нас получится.

– Почему же? Господи, будь у меня такой дом, я бы только радовалась, что все им любуются.

– Да, я понимаю, но эти люди могут быть против. Никогда не знаешь… – Но нет, бесполезно. Она все равно поступит по-своему, пройдет на высоких каблуках и в маленькой остроконечной шляпке по мощенной плиткой дорожке к домику, как уже заходила во множество частных садов, в алтари и даже за кулисы Шекспировского театра – всюду, куда нес ее энтузиазм. С naïveté – наивностью богатой особы – она, казалось, не замечала досаду и насмешки, зато Мэри мучительно, по-английски, стыдилась за нее. Она привязалась к маленькой женщине, похожей на пекинеса, у которой служила шофером, компаньонкой и гидом по достопримечательностям Англии в пределах дневной поездки от отеля «Беркли» на Пикадилли.

Миссис Ван де Мейер была одной из лучших клиенток миссис Шеннон. Приезжая в Англию, она каждый раз покупала неподходящую одежду в ателье «Лилианна», которое через два года после временных трудностей превратилось в одну из наиболее солидных фирм на Саут-Молтон-стрит.

Примеряя маленькое черное платье, отделанное обезьяньим мехом, миссис Ван де Мейер пожаловалась миссис Шеннон, что нанятый ею шофер зануда и к тому же не знает про Элеанор Кросс[76]. Миссис Шеннон, всячески стремясь ей угодить, предложила в качестве шофера Мэри. Американке так понравилась идея, что она действительно купила платье с обезьяньим мехом, которое уже какое-то время – из-за непомерно высокой цены – было в ателье как белая ворона. Но миссис Шеннон была готова сделать скидку.

Мэри никогда не слышала про Элеанор Кросс, но, призвав на помощь путеводители и свои мозги, справилась с задачей и теперь с удовольствием крутила руль большого арендованного «бьюика»-купе. Это была приятная, необременительная смена деятельности после двух лет напряженной работы, когда она с утра до вечера делала заметки на модных показах, моделировала в ателье одежду и, лежа на полу в спальне, придумывала красивые фасоны на нестандартные фигуры. Миссис Ван де Мейер была приятной и в денежных вопросах. Не предполагалось, что она должна платить за что-нибудь дополнительно, но нередко, когда они расставались вечером, Мэри, раздраженная и обессилевшая за день общения с неугомонной американкой, со смущением принимала банкноту в пять фунтов.

И вот миссис Ван де Мейер с беззаботным видом вышла из кованых ворот. Ее выпроваживала с участка сердитая женщина в папильотках в сопровождении рычавшей дворняжки и двух мальчишек, доедавших хлеб с вареньем.

– Все в порядке, – сообщила миссис Ван де Мейер с довольным видом, когда Мэри открыла для нее дверцу. – Дом сдается в аренду, собственники за границей, но женщина дала мне телефон агентов, так что мы можем заехать и поговорить с ними прямо сейчас. Их контора находится в том городке, что мы недавно проезжали.

Чувствуя внезапную усталость и уныние при мысли о том, что теперь она опоздает на обед с Хью и он будет еще угрюмее обычного, Мэри вывела «бьюик» с площадки перед воротами, а неприветливая компания глядела на них с тупым неодобрением. Потом младший мальчишка пнул дворняжку, мать отвесила ему подзатыльник, старший показал очень грубую комбинацию пальцев, и Мэри выехала на дорогу.

Несгибаемое упорство и беззастенчивость миссис Ван де Мейер творили чудеса. Так было и на этот раз при общении с риелторами «Джоуитт, Джоуитт и Сиклмор». Джоуитт-старший согласился – за вознаграждение, разумеется, чисто номинальное – от лица собственника недвижимости или персоны либо персон, представляющих его интересы и т. д. и т. п. предоставить за вознаграждение план и, более того, лично провести экскурсию по дому для миссис Ван де Мейер и ее английского архитектора. Мэри подумала: а что сказал бы на все это мистер Ван де Мейер? Он как-то никогда не упоминался, насколько она могла судить, поэтому либо уже умер, либо… У нее снова заболел живот (в последнее время это случалось регулярно), и она молча и отрешенно проехала в сгущавшихся сумерках шестьдесят миль до Лондона. Миссис Ван де Мейер до самого Хай-Уикома бубнила про дом, а после этого про свою операцию.

– Значит, договариваемся на четверг, – подытожила она, когда швейцар помог ей сойти на тротуар. – Я позвоню вам, когда поговорю с мистером Ховардом. До свидания, милая. Купите себе что-нибудь приятное.

Мэри чуть не заплакала, когда американка сунула ей на колени купюру и отбыла восвояси. Неужели она никогда не избавится от этой нелепой привычки чуть что лить слезы? Она всегда плакала из-за ерунды, даже когда у нее было все нормально, а еще она никогда не умела получать выгоду от своих вспышек гнева. Это было так абсурдно, но она просто не могла ничего поделать – вот как невозможно прекратить чихать. Она тихонько всхлипывала, огибая Беркли-сквер, так как боль, глодавшая ее всю обратную дорогу, никуда не делась. На Гросвенор-стрит она взяла себя в руки, чтобы не испортить макияж, так как заезжать домой перед встречей с Хью было уже некогда, поставила машину в гараж у «Марбл Арч» и взяла такси до «Кафе Ройял», где на балконе ее ждал обед с холеным молодым человеком, который когда-то крутил любовь с мелкой кинозвездой и теперь, как и Мэри, явно удивлялся, зачем ему опускаться до таких неинтересных вечеров.

В четверг Мэри проснулась с мучительной болью в животе и прокляла омаров «Ньюберг»[77]. Неужели так бывает у всех, кто не знает меры? Болело сильнее обычного. Мамочка даст мне либо немного соды, либо немного виски или джина – что-нибудь! Мэри перекинула ноги через край кровати и села на секунду, нащупывая тапочки, но тут же побежала в ванную, где ее вырвало.

В дверь заглянула заботливая Дорис, преемница Мейбл.

– Ой-ой, мисс Мэри, ой, бедная! Давайте я помогу вам! Может, вам подержать голову?

– Уйдите, уйдите. Я умираю… – Но это было хуже, чем смерть, и после, когда она, обессилев, сползла на пол ванной, боль так и оставалась внутри, наплывая волнами, вероятно, как при родах, только хуже, потому что не обещала ничего хорошего. Во время затишья Мэри вернулась в спальню, стараясь не глядеть на поднос с завтраком, который Дорис оставила возле кровати. Боль, как всегда, скоро вернется, а ей еще надо одеться, иначе она опоздает к миссис Ван де Мейер и этому… как-там-его, будь он неладен! Морщась от боли, она металась по спальне, доставая одежду и позволяя себе роскошь стонать. «Мне больно, мне больно!» – завывала она, глядя на свое бледное отражение в зеркале. Слава богу, вчера она сделала укладку, и ее черные кудри были более-менее там, где и должны быть, хотя прядь на лбу стала влажной и липкой. Лицо выглядело жутковато, кожа да кости, и привести его в порядок было невозможно.

Может, остаться дома? Я могла бы запросто свозить их в какой-то другой день, или пускай она наймет шофера? Божественная мысль – снова залезть под одеяло и расслабиться, плюнуть на все ради блаженной прострации. Но что, если мне станет лучше, и я пойму, что могла бы поехать? Я должна ехать – если могу – сейчас надо это решить. Посмотрю, что скажет мамочка – о боже! снова начинается! – пусть попросит миссис Ван де Мейер, чтобы она отпустила меня. Как папа римский, отпускающий грехи, подумала она мельком, согнулась пополам в середине комнаты, а боль все нарастала, достигая немыслимого взлета, и отступала, оставляя Мэри стоять с обезумевшими глазами и тяжело дышать.

Мать сидела перед туалетным столиком и делила свое внимание между кисточкой для пудры и листком бумаги, исписанным крупным, сердитым почерком.

– Мамочка…

– О, привет, доченька. Набери мне номер ателье, пожалуйста, и принеси сюда аппарат. Они там сделали что-то несуразное с пальто миссис Багот – да, вроде ее, – и она просто в бешенстве. Знаешь, Сибил создает проблемы каждый день. Я говорила тебе, что она сделала с платьем Родиэр, помнишь? – Трескучий монолог матери отдавался в голове Мэри как пулеметная очередь.

– Мамочка, – снова повторила она, когда набрала знакомый номер, – я плохо себя чувствую. Как ты думаешь, можно мне отказать миссис Ван де Мейер?

– Ой, милая, подожди и не мешай. Извини. Скажи мне об этом через секунду. Я должна решить этот вопрос.

– «Лилианна», Саут-Молтон-стрит, – едко квакнула трубка, когда Мэри поставила белый телефонный аппарат на туалетный столик и скрючилась в кресле за спиной матери, захваченная новым приступом боли.

Мучительная агония и пальто миссис Багот. Они все время переплетались между собой. Нахлынули и ушли еще два приступа, прежде чем мать закончила разбираться с Сибил. То ли Мэри казалось, то ли они были уже не такими острыми? Возможно, желудок «онемел от невыносимого страдания» – фраза всплыла в ее голове в ожидании очередного спазма.

– Ладно, – подытожила миссис Шеннон, – так и сделайте, хорошо? Я буду где-то через полчаса. – Она положила трубку и повернулась к дочери на крутящемся стуле. – Ну, дорогая моя, в чем дело? Неужели опять твой бедный животик?

– Ну да, вообще-то. И меня стошнило.

– Ох, бедная Мэри, какой ужас! Что ты ела вчера на вечеринке у Анджелы?

– Омаров «Ньюберг». И, – она вспомнила только теперь, – пила ромовый пунш.

– Милая моя, как это глупо. Тебе надо быть осторожнее. Хотя что толку говорить сейчас об этом? Может, ляжешь в постель с грелкой? Я позвоню миссис Ван де Мейер и все объясню, раз тебе действительно так плохо. Надеюсь, она поймет – у американцев тоже бывают проблемы с желудком. Как ты сейчас? – Она наклонила набок голову и сдвинула тонкие брови, с беспокойством глядя на дочь. – Как ты сейчас? – повторила она, пока Мэри ждала новый приступ боли, но он лишь намекнул о себе и замер, не проявившись в полную силу.

– Так себе. Но уже лучше, чем было.

– Пожалуй, ты должна показаться доктору Бретту. Что-то у тебя слишком часто повторяются боли. Мне это не нравится, милая моя.

– Мне тоже, как-то это странно, – вполголоса пробормотала Мэри.

– Я попробую записать тебя на завтра, – продолжала мать. – Ну а что нам делать с миссис Ван де Мейер? Если звонить ей, то немедленно, чтобы у нее было время изменить свои планы. Мне это сделать, или ты думаешь, что все обойдется?

– Ну, не знаю, – уныло ответила Мэри. – Я надеялась, ты решишь все за меня. – Мысль о предстоящем дне внезапно показалась ей такой ужасной, что она была почти разочарована, когда очередной слабый приступ тут же затих. – Мне надо идти, мамочка? – Мечта об уютной постели растаяла как легкая дымка.

– Конечно, если только ты в силах. Надо сказать, что выглядишь ты неважно. Ладно, давай я уложу тебя в постель. Ты ведь никогда не жалуешься просто так и никогда не была ипохондриком. Бедная Мэри, как мне тебя жалко. Ну-ка, обопрись на меня, если чувствуешь слабость. Как, очень больно?

– Гораздо лучше. Почти прошло. Я должна идти, – сказала Мэри и заплакала.

* * *

День был очень холодный. Бесцветное ноябрьское небо низко висело над городом. Улицы окутал едкий туман. Мэри оделась в серый фланелевый костюм со свитером и пальто из верблюжьей шерсти, а миссис Ван де Мейер появилась в замшевых ботиках с высокими голенищами и косматой шубе, скрывавшей ее и без того не очень заметные ноги. Сэм Ховард пришел в синем пуловере и длинном грубом пальто, пахнувшем Шотландией. Они втроем уселись на переднем диване «бьюика», плотно закрыли все окна, и, когда мчались по холодным дорогам, от их дыхания запотевало ветровое стекло. Мэри приходилось часто протирать его меховой вставкой на перчатках. Отрывая глаза от дороги, она отмечала, как мрачно и величественно выглядит лицо Сэма на фоне окна, когда он вежливо слушает миссис Ван де Мейер. Та говорила без умолку, и Мэри на этот раз могла молчать, лениво слушать и наслаждаться тем особым покоем, который приходит после боли. Ее желудок был блаженно тих. Автомобиль и голос американки урчали, состязаясь между собой, и только один из них замолкал на шумных улицах Аксбриджа.

– Ой, миссис Ван де Мейер, – внезапно сказала Мэри. – Я поняла, почему не могу переключить скорость. Вы скрестили ноги вокруг рычага переключения передач. – Она засмеялась и, покосившись вбок, увидела, что, когда Сэм улыбнулся, суровые черты его лица превратились в полнейший хаос.

«Какая приятная улыбка», – подумала Мэри, внезапно приглядевшись к нему и впервые увидев в нем не только потенциального архитектора Мейер-Холла. Она уже вышла из того возраста, когда, знакомясь с мужчиной, невольно представляешь себя стоящей рядом с ним в пене белой кисеи и в платье, пошитом так, чтобы хорошо выглядеть со спины, но тут она снова бросила взгляд на Сэма и подумала, что неплохо бы выйти за него замуж. Впрочем, у него наверняка жена и шестеро детей. Миссис Ван де Мейер представили ему в «Грегори», она проговорила с ним два часа, и они подписали деловое соглашение среди толпы посетителей, пьющих коктейли, но Мэри услышала от нее только, что он «очень приятный человек».

Когда они остановились на светофоре в Хай-Уикоме, миссис Ван де Мейер говорила про парк с оленями. Прерывать ее было не грубостью, а необходимостью для любого, кто вообще хотел открыть рот. Сэм посмотрел в окно и сказал:

– Глядите, вон по тротуару идет мужчина, стараясь не наступать на трещины.

«Сколько людей способны заметить такую мелочь? Все-таки он приятный», – подумала Мэри.

– Вы тоже играете в такую игру? – спросила она. – Я часто это делаю.

– Всегда, – задумчиво ответил он.

Когда загорелся зеленый сигнал светофора Мэри снова убрала с рычага передач ноги миссис Ван де Мейер и поискала, что ей сказать, чтобы сохранить контакт, но настойчивый монолог про парк с оленями взял Сэма в заложники, и Мэри, оставив попытки, сосредоточилась на дороге.

Вскоре после Оксфорда они сделали остановку. Мэри, уже знавшая привычки миссис Ван де Мейер, затормозила возле скучного на вид отеля с неоновой вывеской «Американский бар» над дверью, но ее работодательнице он не приглянулся. Она настаивала на традиционном пабе «с атмосферой» и с огорчением обнаружила, что владелец тихого бара «Черный лебедь» даже не слышал про коктейль-аперитив «Олд фэшн»[78] и, более того, у него даже нет льда.

– Ну вы можете себе представить? – возмутилась она и села с бокалом хереса в руке на настоящую старинную скамью-ларь с высокой спинкой, не обратив на нее никакого внимания, словно это был бархатный диван в «Уолдорф-Астория».

– А вы что будете? – спросил Сэм у Мэри. Теперь она заметила, что он очень высокий, с длинными ногами в серых фланелевых брюках и с шевелюрой неопределенного цвета.

– Не знаю. Я внезапно почувствовала, что ужасно замерзла. Что лучше выпить, чтобы согреться?

– Виски «Мак», – тут же подсказал бармен и протянул руку за бутылкой. Он был похож на дядю Лайонела – узкий, словно его сжали прессом с боков, слишком щуплый, чтобы открывать пивные краны и переворачивать бутыли. – Виски и имбирное вино. Лучше всего.

Мэри попробовала, и ей понравилось, а «дядя Лайонел» сказал, протягивая Сэму херес: «Пожалуй, я тоже выпью с вами». Они стали пить херес и беседовать про футбол, а Мэри пошла к огню. Миссис Ван де Мейер сидела тихо и угрюмо среди старинных дубовых столов и скамей. Мэри сделала еще пару глотков и с ужасом осознала свою ошибку.

Боль снова возвращалась. Такая слабая, что и не заметишь, если только твой живот не такой чувствительный, как нервная лошадь, реагирующая на легкий укол шпор. Может, все пройдет, если она станет ее игнорировать? Должно пройти. Я не могу мучиться здесь, в милях от Лондона. Я должна вести машину. Миссис Ван де Мейер раскудахчется, если у меня начнется приступ, а Сэм Ховард… Ну, боли в животе не слишком гламурная штука. Она оперлась локтями о каминную полку и пыталась сосредоточиться на изображении девушки со стаканом портвейна в руке и с изящной талией по моде 1920-х.

– Давайте поедем? – предложила миссис Ван де Мейер. – Мне не терпится взглянуть на мой дом. Поехали, дорогая? Что, вы еще не допили? Не нравится? Какая жалость!

– Нет, виски приятное, только слишком крепкое… – Мэри поплелась за ней к холодной каменной дороге. Они стояли на плоской вершине одного из холмов в Котсуолдсе, и низкие стены не защищали от ветра, хозяйничавшего на серо-зеленых полях. Она поежилась, поскорее нырнула за руль, не забыв поблагодарить Сэма за виски, и тут же усилившаяся боль заглушила все другие мысли.

В жизни бывают моменты, когда перестаешь жить и просто выживаешь, когда физическая боль или дискомфорт делаются такими сильными, что вытесняют все другие ощущения. Тело живет само собой, без рассудка. Как головастик, без мыслей о прошлом и без надежд на будущее. А настоящее превращается в вечность, окрашенную отчаяньем.

Как она ухитрилась довести «бьюик» до места, где они перекусили, и на что был похож отель, Мэри не имела ни малейшего представления. Она ухитрялась нормально разговаривать, если следила за своим голосом. Вот она согласилась на все предложения официанта, даже не понимая, о чем речь. Все было еще хуже, чем утром. «Я в самом деле больна, – думала она с мрачным удовлетворением. – Вот вернусь домой и разболеюсь – постель, доктора и все такое. Вот тогда они посочувствуют мне». Она мрачно глядела на своих спутников, у которых, казалось, было много тем для разговора, и они не замечали ее страдальческого молчания. Хотя она делала все возможное, скрывая от них свое состояние, ее злило, что это получалось так успешно.

Мэри уронила на пол салфетку, чтобы, не вызывая подозрений, согнуться пополам, пока не пройдет мучительный спазм. Выпрямившись, она внезапно пришла в сознание между двумя волнами боли, ограничивавшими ее мир, и увидела перед собой тарелку с бесформенным и безымянным ужасом – какими-то жирными комками с подливкой.

Она поскорее отодвинула стул.

– Я забыла помыть руки, – пробормотала она. – Прошу прощения.

Выйдя из зала, она побежала вверх по лестницам, по узкому, как на пароходе, коридору, в панике, словно загнанное животное. Где, о, где? За угол – ох, слава богу! – вот полная надежды табличка: «Дамский туалет. Осторожно, ступенька!»

* * *

Она благополучно пережила ланч, даже ухитрилась поковырять еду, когда боль слегка утихла, и выпила чашку тепловатого черного кофе, сваренного по секретному рецепту, известному лишь провинциальным отелям, который гарантирует, что вкус кофе будет какой угодно – мыла, горького алоэ, гравиевой дорожки, угля – но только не кофе. Никогда не бывает того чистого, полного, почти пшеничного вкуса, ароматного, как и пар, лениво поднимающийся над чашкой.

Один раз миссис Ван де Мейер рассеянно посмотрела на Мэри и заметила, что у нее бледное лицо. Не попробовала ли она румяна «Гибискус» от «Арден»? Сэм Ховард спросил: «Не понравился вкус?» – и поднял бровь, когда официант забирал у нее нетронутый пудинг, а она кратко, чтобы не заплакать, ответила, что она не голодна.

И вот она сидела, барабаня пятками, на низкой каменной балюстраде, шедшей вдоль террасы за «домом мечты» миссис Ван де Мейер. С задней стороны он был еще более голым и некрасивым, чем спереди, но зато из окон открывался удивительный пейзаж. Мэри сидела спиной к дому, подняв воротник, и думала, как чудесно было бы просыпаться тут утром и видеть в окнах пологий склон, переходящий в парк с пятнами голых, черных деревьев, наблюдать, как они с каждым годом становятся все гуще и наконец превращаются в лес. Неширокая полоса леса спускалась дальше по склону и резко останавливалась перед ярко-зеленым лугом, а тот вел к реке. Огромный красный шар солнца висел над низким холмом на другой стороне долины. Скоро оно скроется за горизонтом, и тогда быстро наступит темнота.

Время от времени из дома доносились голоса. Голос Джоуитта-старшего был очень хриплым и прерывался жестоким кашлем курильщика.

В отеле Мэри взглянула на себя в зеркало и смирилась с фактом, что она никогда еще не выглядела так непривлекательно. И надо было ей именно теперь встретить такого действительно приятного мужчину – что ж, привычная подлость судьбы. Но сейчас ей надо продержаться, не опозорившись, и, если боль, как утром, продлится три часа, она сможет благополучно вернуться домой. Возможно, Сэма она больше никогда не увидит. «Хотя я все равно умру», – бесстрастно подумала она.

Ветер дул ей прямо в лицо, пролетев через долину, и она плотнее закуталась в пальто, чувствуя себя одинокой и потерянной. Как приятно было бы лежать в постели и чтобы кто-нибудь о тебе заботился. Неожиданно ей захотелось, чтобы ее мать была медлительной, неповоротливой старухой с огромными ляжками.

Стоять на террасе было слишком холодно. Она спустилась и, обогнув дом, зашла внутрь. В столовой, где вся мебель была накрыта чехлами, стояли, склонившись над большими листами, разложенными на овальном столе, Сэм и мистер Джоуитт. К нижней губе мистера Джоуитта прилипла сигарета, которую он вынимал, только чтобы откашляться, а иногда кашлял, не вынимая ее изо рта, и хрипел, словно был при смерти. Он выглядел очень неопрятно, со слипшимися волосами и глазами, похожими на яйца, сваренные вкрутую.

– Теперь возьмите ваш план дома, – повторял он, – возьмите ваш план дома – пятьдесят пять на тридцать. Не смотрите на тот, другой, возьмите ваш план…

Сэм сжимал в зубах трубку, торчавшую куда-то вбок. Когда вошла Мэри, он поднял голову, улыбнулся ей, и они обменялись полным ужаса взглядом, когда на Джоуитта напал новый приступ отвратительного кашля. Мэри чувствовала себя лучше и пошла помочь миссис Ван де Мейер – та стояла на коленях на пыльном полу, пытаясь измерить носовым платком окружность колонны.

Наконец они собрались уходить. Мистер Джоуитт свернул планы в трубочку, и они прошли к автомобилю, ждавшему на гравийной дорожке у дверей. Миссис Ван де Мейер не хотелось уходить, и она постоянно оглядывалась, снова и снова бросая на что-то взгляд, а когда Мэри подумала, что миссис Ван де Мейер наконец действительно готова уехать, – та в самом деле даже поставила ногу на подножку, – вдруг она увидела дымовую трубу и потащила мистера Джоуитта по гравию, чтобы лучше ее рассмотреть.

Сунув руки в карманы, Мэри прислонилась спиной к машине и вздохнула. Сэм подошел и встал перед ней совсем близко, так что она увидела стежки на его синем свитере.

– Слушайте, – сказал он, – у вас все в порядке? Мне неловко вмешиваться, ведь вы очевидно хотите, чтобы вас оставили в покое, когда вы чувствуете себя хуже некуда. А ведь все именно так, верно? Во всяком случае, так было за ланчем.

– О боже, вы заметили?

– Я не мог не заметить.

– Ой!

Его свитер был ручной вязки. Кто-то ошибся, одна петля была крупнее остальных. «Интересно, – подумала Мэри, – кто его связал? Хорошо бы мать».

Она заговорила, опустив глаза:

– Мне ужасно больно, вот и все. Так иногда бывает, но сейчас уже все прошло, в самом деле прошло. Я не хочу, чтобы миссис Ван де Мейер заметила, иначе она устроит переполох.

– Не заметит. Она так увлечена этим ужасным домом, что не заметит, даже если вы умрете. Слушайте, вы вправду пришли в себя? А то давайте я сяду за руль. Я с удовольствием это сделаю.

– Что, в самом деле? Было бы чудесно. Я… – По гравию зашуршали шаги, и мистер Джоуитт, кашляя, появился из-за машины. Сэм протянул руку и помог Мэри выпрямиться.

– Все в порядке? – спросил он, не выпуская ее руку. – Ничего, скоро вы вернетесь домой. Скажите, – шепнул он, – разве он не ужасен?

– Ужасен, – подтвердила она и улыбнулась ему.

Они повезли мистера Джоуитта в его контору. Он сидел сзади, положив локти на спинку переднего сиденья, и дышал Мэри в шею. Когда он вышел, миссис Ван де Мейер задержала его на тротуаре и успела сказать в окно машины еще много всего. Потом он приподнял свой котелок и сказал: «Будьте здоровы». Когда они отъезжали, Мэри оглянулась и увидела, как он сплюнул в водосток.

Теперь она оказалась в середине: никто этого не предлагал, так получилось само собой. Она сидела на мягком сиденье, откинувшись назад, а миссис Ван де Мейер и Сэм разговаривали через нее. На руле лежали его руки, длинные, смуглые, с узловатыми суставами.

Сумерки были краткими. Наступившая темнота принесла с собой туман, поначалу прозрачный, клубящийся, который по мере приближения к Лондону густел и смыкался перед машиной, отбрасывая назад свет их собственных фар. Точка красного света казалась далекой, но вдруг Сэм внезапно крутанул руль, чтобы не врезаться в стоявший на дороге грузовик, почти нависший над ними. Миссис Ван де Мейер вскрикнула, а Сэм сказал: «Ради бога…» – и сбросил скорость до минимума.

«На этот раз я буду тебя игнорировать», – сказала Мэри крысе, начавшей грызть ее внутренности.

Сэм опустил в дверце стекло и то и дело высовывал голову, вглядываясь в дорогу, и когда боль стала на этот раз гложущей, упорной, а не волнами, как раньше, Мэри повернула голову вправо и незаметно застонала в его пальто. Миссис Ван де Мейер сидела на краешке сиденья, безуспешно протирая ветровое стекло душистым платочком, и приговаривала:

– Знаете ли вы, что я ничего не вижу?

– Боюсь, нам придется поднять ветровое стекло. Я не вижу бордюр, – сказал Сэм и внезапно втянул голову в плечи, да так резко, что Мэри ударилась затылком о спинку сиденья и с виноватым видом поскорее села прямо.

– Что такое? – спросил он.

– Снова началось… – прошептала она.

– Господи! Вы сможете потерпеть до дома? Уже немного осталось.

– Да, все нормально. – Она сгорбилась и согнулась пополам над сложенными руками. Удушающий ледяной воздух ворвался в машину, когда Сэм поднял ветровое стекло, но зато теперь можно было ехать немного быстрее, и вскоре они догнали процессию машин, тянувшихся по Вестерн-авеню. Обогнать их не было никакой надежды, оставалось лишь тащиться в очереди. Так они никогда не доедут до дома, а гложущая боль никогда не затихнет. Мэри тихонько застонала, и пенсне миссис Ван де Мейер сверкнуло на нее из мехового вороха шубы, который она наглухо застегнула у горла.

– Что такое, Мэри, вам плохо? Ой, господи, вы ужасно выглядите, дорогая. Бедный ребенок, скажите мне, в чем дело, и я…

– Все нормально, честное слово, все будет хорошо, когда я вернусь домой. Ничего особенного, честное слово, миссис Ван де Мейер, пожалуйста… – Американка стала такой доброй и внимательной и создала столько проблем, что просто ужас. – Пожалуйста, – снова проговорила Мэри слабым голосом, когда миссис Ван де Мейер подпрыгнула на сиденье и, наклонившись через Мэри, сказала:

– Ох, мистер Ховард, Мэри нехорошо. Остановитесь около аптеки, скорее, мы должны что-то сделать.

Сэм смог немного уменьшить переполох, сказав, что они почти уже дома, но она продолжала суетиться, то всматриваясь вперед, то поворачиваясь назад, душила Мэри заботой, говорила, восклицала и по-прежнему бубнила про аптеку…

– Ради всего святого, миссис Ван де Мейер, – еле слышно прошептала Мэри, – вы когда-нибудь помолчите?

– Очевидно, нет, – отозвался Сэм, по-прежнему сурово и сосредоточенно глядевший на дорогу. Внезапно возле машины закричали чьи-то голоса и пропали, однажды туман озарила вспышка, потом из ниоткуда появилось мужское лицо, человек тоже кричал… Прошла целая вечность, прежде чем они въехали в Лондон и смогли выбраться из вереницы авто. Понемногу видимость улучшалась, уличные фонари стали видны в редеющем тумане. Сэм прибавлял скорость, срезал углы, ненадолго останавливался на перекрестках и мчался дальше. Очевидно он хорошо знал дорогу. Мэри откинулась назад и закрыла глаза. Крыса бегала и бегала и теперь, странное дело, добралась до ее головы.

– Где мы? – спросила миссис Ван де Мейер. – По-моему, я должна знать эти улицы.

– Беркли-сквер.

– О! Впрочем, нет, сначала отвезите Мэри, ей слишком плохо. На Слоан-сквер, а меня уже потом. Я должна доставить ее домой. Я не могу ее бросить. Пожалуйста, мистер Ховард, – сказала она, когда Сэм остановился, и дверца волшебным образом открылась снаружи. Она протестовала, выставив ноги на тротуар под удивленным взглядом швейцара, но Сэм был тверд.

– Все в порядке, честное слово, – лепетала Мэри, – моя мама уже дома, все в порядке… Я… – У нее стучали зубы, и она с трудом говорила. На самом деле ей хотелось кричать, орать, биться в истерике.

Наконец они отъехали от отеля, и беспокойный голос на тротуаре замолк, словно его и не было. Тело Мэри стало центром болевых кругов, они сужались и расширялись, иногда достигали ее головы и пульсировали там, жужжали, гудели. Агония и пальто миссис Багот – они снова соединились.

– Слоан-сквер? – спросил Сэм. – Какой адрес? – И кто-то, возможно, миссис Багот, ответила: – Маргерит-стрит, сорок четыре.

Машина остановилась снова, Сэм вышел. Мэри смотрела ему вслед, как он взбегает по трем ступенькам к ее собственной красной двери. Она хотела крикнуть, сказать, что звонить бесполезно, потому что у Дорис выходной, а мама не возвращается до позднего вечера, но не смогла. Сейчас она была всего лишь пассажиркой без собственной воли. Кто-нибудь когда-нибудь уложит ее в постель, и там она умрет.

Он вернулся.

– Никто не отвечает. В доме звонит телефон, вероятно, это миссис Ван де Мейер. Где ваш ключ? – Он взял ее сумочку и пошарил в ней. – Черт, его там нет, глупый я идиот. – Дверца захлопнулась, и они снова поехали. Ехали, ехали без остановки.

– Держитесь, – повторял он. – Очень больно?

Больно? Еще бы, когда болит все, что только может болеть! Она стонала, а потом ей почудилось, что он пробормотал: «Милая! Бедняжка!» Но ее сознание было в таком тумане, что она ничего не помнила точно. Накатил новый приступ боли, пронесся, и она поняла, что скоро либо потеряет сознание, либо ее стошнит… Она так никогда и не узнала, что из этого случилось на самом деле.

* * *

Мэри лежала в постели. Боль и туман исчезли, а с ними и маленькое, серое лицо с острым подбородком и огромными, как креветки, бровями. Исчез и рокочущий бас. Нет, он снова появился в другой комнате.

– Посадите ее в «скорую», а я поеду на своей машине в больницу и позабочусь, чтобы там приготовились ее принять.

Интересно, о ком они?

– Хорошо, доктор. – Это говорил Сэм. Он вошел с ее пальто в руках – она не помнила, когда сняла его, – и, сев на кровать, приподнял Мэри и накинул пальто ей на плечи. Она обняла его за шею и поцеловала, выражая таким образом радость, что боль прошла, а в голове прояснилось.

– Спасибо, – сказал он и засмеялся, а у нее окончательно прояснилось сознание, и она поняла, что не нужно было этого делать. Но где же она? Она села и огляделась. Комната показалась ей старомодной, но, в общем, приятной, в ней царил мужской беспорядок. Не то что в ее голубой с белым спальне.

– Я хочу домой, – жалобно попросила Мэри.

Сэм с очень серьезным видом застегнул ее пальто на верхнюю пуговицу.

– Вы поедете домой, – ответил он, – но сначала вам удалят аппендикс. – Он встал, наклонился над ней и улыбнулся. – Поехали. – Осторожно, словно хрупкий фарфор, он взял ее на руки.

* * *

Придя в себя после анестезии, она поцеловала хирурга, мужчину с тонкими губами и синим подбородком, которого в обычной жизни едва ли кто-нибудь целовал. Внезапно вспомнив, что она проделала еще кое с кем такую же непростительную вещь, Мэри залилась слезами, отчаянно и безудержно, и рыдала, пока не кончились силы, а сама она забыла про причину своих слез. Мать пыталась ее успокоить, но одна из сиделок сказала:

– Ой, они всегда рыдают, миссис Шеннон, когда приходят в себя. Либо смеются как пьяные. Это ничего не значит.

Мэри лежала в приятной маленькой палате, белой и чистой, с голубым креслом и очень милой картиной на стене напротив койки: поляна в зеленом лесу, земля покрыта туманным озером невероятно голубых колокольчиков, а среди них – женщина с красным зонтиком. Мэри часами разглядывала простые краски на картине, позволяя мыслям блуждать с роскошной праздностью, чего никогда не бывает в обычной жизни. У нее почти ничего не болело, ей давали таблетки, чтобы она хорошо спала ночью. Все было очень мирно, и даже сиделки не мучили ее своей болтовней.

Сначала к ней никого не пускали, кроме матери, а та навещала ее, как только ей удавалось выбраться из ателье.

– Боюсь, что скоро к тебе косяком пойдут твои тетки и кузины, – хмуро сообщила миссис Шеннон. – Они звонят целыми днями, и это утомительно, хотя они все такие милые. – Мать расхаживала по палате. Она никогда не умела спокойно сидеть на месте, и ходила, брала в руки какие-то вещи, снова ставила на место, поправляла в вазе цветы, наклонялась над туалетным столиком и пудрила нос или, послюнявив палец, поправляла на лбу прядь волос.

– Расскажи мне семейные новости, – попросила Мэри. – Она лежала в постели, следя за матерью взглядом. – Наверняка они есть.

– Дай-ка подумаю. О да, конечно, вот какая новость. Мавис, бедная Мавис, как ей не везет с детьми, рассказала, что Джулия влюбилась в солиста какого-то ансамбля. Он пишет ей записочки и шепчет на ухо, когда они танцуют.

– На мой взгляд, это не так плохо, – возразила Мэри. – Тете Мавис повезет, если это самое плохое, что выкинет Джулия.

– Да, я согласна, но ты ведь знаешь, как Мавис умеет делать из всего драму. По ее словам, Джулия так очарована манерами этого парня – или чем-то там еще, – что может пойти на что угодно. «На что угодно, Лили!» – говорит она. По-моему, это абсурд. Я еще понимаю, как можно влюбиться в солиста, потому что он мужчина, но как можно влюбиться в мужчину, потому что он солист?

Мэри слабо улыбнулась. Ей хотелось, чтобы мать посидела на месте и, глядя на улицу, перестала ковырять пальцем дыру в занавеске.

– А что еще? – допытывалась Мэри, но не потому что ей было особенно интересно. Просто надо было говорить о чем-то с матерью, когда она приходит, какой бы унылой и усталой Мэри себя ни чувствовала.

– Я получила письмо от Джеффа. Он пишет, что ребенок Люсьенны все еще ярко-желтый, а в остальном – вылитая бабушка Робо. Его назовут Рене – я так и знала, что Люсьенна настоит на своем – и крестить его будут в каком-то немыслимом месте под названием «Маленькая часовня в вереске». Ох, эти американцы просто сумасшедшие, правда?

– Что? Какие они? Ой, извини – я прослушала… Да, конечно. Кстати, мамочка…

– Что, котенок?

– Никто… не звонил и не спрашивал про меня?

– Кажется, нет. Ну, конечно, миссис Ван де Мейер звонит постоянно. Она неугомонная. О, и вчера вечером звонил Хью, хотел поговорить с тобой, но вроде не очень огорчился, когда я сказала ему, где ты. Его переполнял восторг после какой-то домашней вечеринки. По-моему, он зануда. Тебе ведь никогда такие, как он, не нравились, правда, доченька? Я всегда опасаюсь, что он станет для нас вторым Пьером. И действительно, траты на два объявления о помолвке в колонке «Таймс»…

– И больше никто? Только Хью?

– Подожди минутку. Позавчера звонил какой-то мужчина, когда меня не было. Два раза, по словам Дорис, но я не знаю, кто это.

Пошатываясь под тяжестью огромной охапки цветов, в палату вошла Бонзо, самая веселая из сиделок.

– Какая вы счастливая, мисс Мэри! Ох, миссис Шеннон, боюсь, ее избалуют. О-о-огромные хризантемы, я посмотрела на бумажке.

Мэри сорвала оберточную бумагу. Цветы были милые. Огромные, белые, как снег, шары с крепкими, туго завернутыми лепестками – такие мог выбрать только мужчина. Она торопливо нашла карточку.

– Ой… – Она не сумела скрыть свое разочарование. – Это от Джеральда.

– Как мило с его стороны, – отозвалась мать, подходя к Мэри. – Какие чудесные! Вероятно, он заказал их телеграммой. Доченька, не забудь написать ему и поблагодарить.

Мэри раздраженно фыркнула и упала на подушку.

– Ну, не надо быть такой резкой, хоть ты и болеешь, – терпеливо заметила мать, словно убеждала упрямого ребенка. – Ну-ну, не плачь, дурочка, нет причины плакать. Слабенькая, – пояснила она одними губами сиделке.

– Ой, да она и не плачет, – весело заявила Бонзо, хотя по щекам Мэри скатились на подушку две слезинки. – Нам тут плаксы не нужны! Таких мы наказываем, правда, Мэри? – Она громко захохотала и, скрипя толстыми резиновыми подошвами, пошла ставить цветы в вазу, что всегда делала с немыслимым неумением и полным отсутствием вкуса.

* * *

И надо было так случиться, что, когда он пришел, у Мэри сидела тетя Фанни. Вообще-то, она была не тетя, а двоюродная бабушка, дряхлая незамужняя сестра дедушки, редко покидавшая свое гнездо на Кромвель-роуд, разве что для визитов на кладбище. А когда исчерпывалась коллекция могил, тетя Фанни переключалась на больных родственников, стоявших на втором месте в списке ее приоритетов.

Она так давно не общалась с приятными молодыми мужчинами, что помолодела на десять лет, став семидесятидвухлетней, когда красноглазая шотландская сиделка, посмеиваясь, вошла вместе с Сэмом.

Это было ужасно. Вот сидела тетя Фанни – две пуговицы глаз среди пыльного вороха одежды – и встревала в разговор, словно грибковая плесень на стеблях роз. Сэм держался напряженно, говорил с Мэри возмутительно вежливо, совсем как с тетей Фанни. Очевидно, что явился он только из вежливости. Мэри всегда будет для него девушкой с сияющим лицом и больным животиком, и какая разница, что она надела свой лучший жакетик и помыла утром голову сухим шампунем? Не осталось ни следа от близости, возникшей между ними в тот туманный вечер во время кошмарной ситуации. А может, никакой близости и не было, думала Мэри, лежа с несчастным видом и не предпринимая никаких попыток переломить безнадежную ситуацию.

Пару раз Сэм пытался что-то сказать Мэри про миссис Ван де Мейер, но тетя Фанни тут же врезалась в разговор, словно циркулярная пила, и он замолкал. Почему он не взял старую леди за шиворот и не выставил за дверь, а вместо этого сидел и слушал ее истории о лечении в больнице для женщин на Сохо-сквер и о некомпетентности садовника на кладбище в Патни-Вейл? Так серьезно сидел на маленьком, твердом стуле, сжимая и разжимая зажатые коленями руки. Его руки не изменились. Такие же, как и тогда в машине, – длинные и смуглые, с узловатыми суставами. Мэри даже не поблагодарила его за все, что он сделал в тот день – это было невозможно при тете Фанни, готовой наброситься, как стервятник, на любую тему. Никто не знал, что Мэри была в квартире Сэма, все думали, что он сразу отвез ее к доктору, и Мэри не собиралась пускаться в объяснения. Она представляла себе, как мать скажет: «Но что ты делала в его постели, дорогая? Что мог подумать доктор? Почему ты не позвонила мне?» Да, кстати, кто заплатил доктору? Ой, надо спросить его об этом. Неужели тетя Фанни никогда не уйдет? Никаких шансов. Для нее это редкое развлечение, и ей не хотелось возвращаться домой к яйцам всмятку, вареным бобам и Би-би-си, звучащей из маленького, дешевого радиоприемничка. А что тетушка Фанни делала со своими деньгами, никто не знал.

Когда сиделка принесла Мэри ужин, она выставила сразу обоих посетителей. Мэри чуть не плакала, когда Сэм попрощался, послушно уходя, и даже назвал ее миссис Шеннон. Она не посмела просить его снова прийти, а он не заикнулся об этом. Ох, это было ужасно.

* * *

Дни проходили с бесконечной чередой людей, которых она не хотела видеть, книг, которые она не хотела читать, и радиопередач, которые она не хотела слушать. Доктор сказал, что ей можно рисовать, тогда мать принесла ей все необходимое, и она стала придумывать свадебное платье, в котором дочке леди Сакс предстояло отречься от девственности в соборе Св. Георгия на Ганновер-сквер. Мэри воспользовалась идеей, которую подглядела в постановке «Венецианский купец», и у нее стало вырисовываться одно из лучших платьев, какие она придумывала. Ей было досадно, что в нем пойдет к алтарю Евлария Сакс с толстыми руками и волосами, как пакля, и она приберегла платье для более достойной девушки. Больше всего оно будет к лицу стройным брюнеткам…

Дверь приоткрылась, и в палату заглянула Ферги, шотландская сиделка.

– Вы примете посетителя?

– О господи, – мрачно буркнула Мэри, перевернув доску. – Пожалуй, лучше бы…

Сэм неуверенно вошел и обвел взглядом палату – нет ли двоюродной тетки, – потом подошел к Мэри.

– Привет, – сказал он, – надеюсь, вы не против, что я пришел снова? Просто я увидел эти фиалки и подумал, что вам будет приятно, если я подарю их вам. Они такого же цвета, какого иногда бывают ваши глаза.

Он заметил, какие у нее глаза! Они никогда не были фиалковыми, это невозможно. Ни у кого нет фиалковых глаз, они бывают только на картинках журналов, но это не важно. Значит, он интересовался ее глазами, раз решил, что они иногда меняют цвет. Запомнил их.

Уже в дверях он остановился, теребя шляпу, и спросил:

– Вам будет очень неприятно, если я приду снова?

После его ухода Мэри со вздохом откинулась на подушки, и по ее лицу расплылась широкая улыбка. Она стала перебирать в памяти все слова, которые он говорил за полчаса их самого обычного, и все же памятного разговора.

Он перевернул рисовальную доску и удивленно сказал:

– Как замечательно! Это для вас? Правильно. Вы нарисовали похожую на вас девушку. – Сэм сказал это искренне, не из вежливости, с интересом послушал про ее работу и сравнил ее со своей, как будто они творили в одной и той же сфере, словно Мэри не так просто рисовала декадентских длинноногих женщин, а он не создавал реальные дома, где будут жить реальные люди.

Когда она извинилась за тетю Фанни, он вполне серьезно сказал:

– Все в порядке, но сначала я был в ужасе, решив, что она ваша мать.

Каждый раз, когда Сэм приходил, Мэри повторяла:

– Не смешите меня. Не смешите меня, ради бога, это мучение. – Каждый раз перед его приходом она думала, что невозможно, чтобы он был таким замечательным, как она ожидала, но он был как раз таким. Вероятно, она нравилась ему, иначе он не приходил бы так часто. Ни один мужчина не способен на подобное милосердие.

В последний день ее больничной жизни Сэм неожиданно сказал:

– Я люблю вас.

– Что?

– Не удивляйтесь, дорогая. Я давным-давно хотел это сказать. Ну вот и говорю. Я больше не мог молчать.

– Давным-давно?

– Помните, как вы сели на моей постели и поцеловали меня? Тогда я сказал эти слова, но только вы не слышали.

– Не может быть. Я была страшная.

– Нет, божественная.

– Вы были так добры ко мне.

– Я переживал за вас, дорогая. Я не знал, что делать. Господи, когда вы поцеловали меня, я чуть не улетел в небо, пробив крышу! Но ваш взгляд, когда вы пришли в себя и осознали, что вы делаете…

– Я чувствовала себя идиоткой. Ой, Сэм, почему вы не сказали мне об этом раньше?

– Я не решался. Когда я пришел сюда в первый раз, то испугался вас. Вы были чертовски высокомерной.

– О, не может быть. Это вы были таким.

– Вы умеете внезапно становиться очень холодной, молчаливой и отрешенной – это ужасно пугает.

– Я становлюсь такой, когда не знаю, что сказать.

– Вы такая милая. Я сразу так подумал в тот день, когда впервые увидел вас – вашу фигурку, красивый контур вашего лица – всю дорогу, когда мы ехали в машине, я любовался вашим профилем. Мне не верилось, что возможна такая красота.

– А я часто поглядывала на вас. Вы не замечали?

– Бог вам в помощь. – Он засмеялся. – Потом я пришел сюда и увидел, что ваши ресницы еще длиннее, чем мне запомнилось, а ваши кудри роскошно разметались по подушке… А при вас сидела, как гриф, та неприятная старуха…

– Ой, не смешите меня, Сэм. О, Сэм, не надо меня смешить. Ох, дорогой – осторожно, не задень мой живот…

– Простите, если помешала, – пробормотала Бонзо, войдя в палату, но на нее никто не обратил внимания, и она ушла, мечтая, чтобы у нее тоже был бойфренд, и решила либо сесть на диету, либо купить себе пару новых корсетов.

* * *

Мэри покинула больницу за неделю до Рождества. «Счастливого пути и скатертью дорога!» – сказала ей Бонзо в коридоре и так громко расхохоталась, что разбудила мужчину, который впервые нормально спал после того, как упал с велосипеда под грузовик.

Через несколько довольно бестолковых дней, проведенных дома, Мэри с матерью для укрепления здоровья забронировали на десять дней отель в Корнуолле.

– Вам обеим это пойдет на пользу, – сказал старый доктор Бретт и провел шершавым указательным пальцем по желтовато-серым усам, таким же, как у французских генералов. – Лилиан слишком много сил отдает своему ателье. Вы обе превратились в развалины, выглядите ужасно. – Он снова провел пальцем по усам, и на этот раз они взъерошились с одной стороны и пригладились с другой. Это был приятный пожилой джентльмен. Миссис Шеннон много лет безуспешно пыталась его женить и перезнакомила с целой вереницей подходящих старых дев и вдов, но старого доктора интересовал только его сад камней.

Разлучившись со своим ателье и оставив все дела на милость таких имбецилов, как Сибил, миссис Шеннон пробовала наслаждаться жизнью.

– Знаешь что? – сказала она Мэри по пути в Корнуолл, когда они сидели напротив друг друга и ели томатный суп, какой варят только на Большой Западной железной дороге. – Я только что поняла, что не отдыхала уже целую вечность. Даже когда мы ездили за границу, я и там непрестанно беспокоилась, как провести показ нашей одежды и где искать новых клиентов. Но на этот раз я решила все отбросить. Я забуду, что есть такое место, как Саут-Молтон-стрит или такой адрес, как Гросвенор 1354. Я взяла с собой только ужасные старые шмотки и намерена бродить по вересковым пустошам в обвислой юбке, грубых сапогах и хрюкать по-кабаньи.

– Очень мило, мамочка, – пробормотала Мэри, видевшая, как мать укладывала в свой чемодан парочку шикарных нарядов, сшитых на заказ.

– Все равно, – продолжала миссис Шеннон, с легким содроганием отодвигая отварной хек под яичным соусом. – Конечно, я беспокоюсь за ателье. Надо позвонить Сибил, как только мы приедем, и узнать, все ли в порядке, иначе я ни на секунду не усну. Нет – мне нельзя. Ведь я сказала, что хочу про все забыть, верно? Доченька, помоги мне удержаться – если увидишь, что телефон притягивает меня как магнит, оттащи меня от него и выгони из отеля, чтобы я пошла на море.

Она говорила, а Мэри флегматично слушала ее, поскольку перспектива долгого отдыха наполняла ее мрачными мыслями. Она не виделась с Сэмом с того волшебного дня в больнице. На следующий день он уехал по делам на север и пока не вернулся, но написал ей. В его письме она слышала его голос, потому что оно было написано так, как он говорил. В Лондон он вернется завтра, а ее там не будет, и они не увидятся. Но еще хуже было то, что у него были какие-то определенные планы на их встречу, и он намекал на них в письме.

Впрочем, все было в порядке. Она знала, что он уверен в ней, как и она сама была уверена в себе и в нем. Она уже так хорошо знала его, хотя они встречались всего пять или шесть раз, а были реально вместе лишь в последний.

Она знала его великодушие и чувство юмора, что она больше всего ценила в жизни, его быструю реакцию, нетерпимость к неприятным проявлениям человеческого несовершенства, которая, тем не менее, никогда не мешала ему быть сокрушительно вежливым с людьми, которых он презирал. Она знала о нем разные вещи, например, как он любил работать, как ненавидел строить планы и как часто повторял какие-нибудь странные выражения, нравившиеся ему, например «ради любви к грязи».

Он стоял у Мэри перед глазами – высокий, смуглый, с ясными карими глазами и добрым ртом, уголки которого взлетали, как крылья, когда он улыбался. Не очень красивый – но невероятно тот самый, какой ей нужен. Сильное, но не грубое лицо, умное, но не аскетичное – на его лицо она готова была смотреть целую вечность.

Она курила сигарету, глядела в окно на замерзшие болота Ателни и скучала по Сэму.

– Выше нос, доченька, только десять дней, – успокаивала ее мать. Она чуть не лопалась от неутоленного любопытства и усилий сдержаться и не расспрашивать дочь про высокого и вежливого мужчину, с которым однажды столкнулась в больнице. Он явно что-то значил для Мэри, поскольку она никогда не говорила о нем. Зато он постоянно фигурировал в бессвязных телефонных разговорах с миссис Ван де Мейер, поэтому она знала, что его зовут Сэм Ховардс.

Но все равно она деликатно переводила разговор на нужную тему.

– Знаешь, Мэри, – сказала она, глотнув кофе со странным птичьим движением шеи, потому что в это время поезд несколько раз шатнуло, – я, в общем, была хорошей матерью.

– Конечно, – отозвалась Мэри, – но почему ты вдруг заговорила об этом сейчас?

– Ничего конкретного. Просто я думаю, что лишь немногие матери позволяют дочерям держать их в неведении.

Мэри понимала, на что намекает мать.

– Никогда не говори ничего и никому, – сказала она. – Так надежнее всего.

– О, я знаю. Нет, я не против, но… ну, даже Джулия рассказала матери, что влюбилась в того музыканта, – грустно отозвалась миссис Шеннон.

– Ой, мамочка, прости. Тебе хочется, чтобы я поговорила с тобой как девчонка? Я скажу: «Мамочка, я люблю его», а ты скажешь: «Сердце мое, матери виднее»? Господи, это смешно. Сколько уже было таких разговоров. Я влюблялась в очень странных людей.

– Ты мне в тот раз даже не сказала, что хочешь расстаться с Пьером, пока не попросила отправить ему письмо. Я имею в виду, что мне все-таки хочется знать, как и что.

– Никогда не говори ничего и никому, – повторила Мэри. – Просто я буду выглядеть дурой, если то, что я планирую, не получится.

– Я никогда не скажу, что ты дура, – возразила миссис Шеннон. – Скажи на милость, зачем усложнять жизнь и надевать штаны через голову? Но серьезно, доченька, если ты грустишь и все такое, мне хочется, чтобы ты мне говорила. Кто знает, может, я сумею чем-то помочь.

– Ты расскажешь об этом всему Лондону, а первыми узнают девушки с телефонной станции, – возразила Мэри, вставая. – Знаешь, давай вернемся в вагон. И не надо так на меня смотреть. Я не прячу от тебя свои страдания. И если я выгляжу бледной, то потому, что не пользовалась сегодня румянами, а если у меня круги под глазами, а они есть, я видела их утром, это потому, что я устала. Честное слово.

Да, она устала. Ее утомляли даже небольшие усилия – собрать чемодан, доехать до вокзала. У нее сохранялась глухая боль в том месте, где был аппендикс.

Первые несколько дней в Сент-Джастинсе она спала, бездельничала, радовалась хорошей книге и ждала, когда Сэм снова ей напишет. В первое же утро ее мать повязала на свои черные гладкие волосы пурпурный платок и храбро отправилась на прогулку. Отель стоял на холме, высоко над морем, и, пройдя полмили по дороге под соленым ветром Атлантики, мать вернулась в отель, так и не запачкав свои кожаные шотландские туфли-гилли, стянула с рук перчатки из свиной кожи и заказала черри-бренди. Потом рассеянно листала журналы мод и, не выдержав, позвонила в ателье. После этого она повеселела и проводила остальное время, звоня и телеграфируя в Лондон и играя в бридж с разными людьми, с которыми знакомилась, потому что была готова говорить с кем угодно, лишь бы не молчать.

А Мэри вскоре почувствовала себя лучше, но скучала. Ездить верхом или даже гасить свое беспокойство долгими прогулками ей было противопоказано. В отеле почти не было постояльцев, кроме веселых шестнадцатилетних подростков и очень немолодых мужчин и женщин, которые приползли в Сент-Джастинс умирать. Она узнала историю жизни бармена, запредельно скучную, поахала над фотографиями детишек горничной, запредельно неинтересных, писала письма или ходила вниз к забавной маленькой гавани, где на набережной возле закрытых кафе целыми днями орали чайки.

* * *

Мэри одевалась к обеду, когда мальчишка портье постучал в дверь и ломающимся голосом сообщил, переходя с фальцета на бас: «Вас к телефону, мисс».

У нее заколотилось сердце. Натянув платье через голову, она кое-как застегнула молнию, сунула ноги в туфли и побежала по коридору и вниз по лестнице к телефону, непричесанная и без косметики. Услышав в трубке женский голос, Мэри разочарованно опустила плечи, но это была всего лишь телефонистка.

– Пожал-ста, оставайтесь на линии… – И следом за этим раздался голос Сэма, очень далекий и нетерпеливый.

– Алло! Алло, девушка…

– Это я! Э-это Мэри.

– Ох, дорогая. Алло! Господи, как хорошо услышать твой голос. Слушай, почему тебя занесло в Корнуолл? Почему ты не сообщила мне, что едешь туда? – Он засыпал ее вопросами, не давая шансов на ответ. – Слушай, Мэри, дорогая, у меня на Рождество будет несколько свободных дней. Ты переживешь, если я приеду и проведу их с тобой?

– Переживу ли я? Ох, Сэм, это будет божественно! Я забронирую тебе комнату.

– Ангел мой, я не могу дождаться, когда увижу тебя. Я приеду завтра, вероятно, около шести вечера. Твоя мать, конечно, не будет против?

– Она будет счастлива. А что подумает твой отец? Ты не собираешься встречать с ним Рождество?

– Старый дьявол все еще за границей. Живет в Австрии у какой-то сумасшедшей герцогини. Слушай, через секунду пройдет третья минута, а у меня нет больше с собой монет – я в будке.

– Там пахнет?

– Да, но дело не в этом. Я не сказал то, что хотел.

– Что, дорогой?

«Пип, пип, пип», предупредила трубка.

– Я люблю тебя. – Его голос оборвался, и Мэри вышла из будки и пошла по коридору, улыбаясь сама себе нелепой, потаенной улыбкой. А с кресел под прикрытием вязальных спиц и библиотечных книжек за ней следили глаза, которые никогда ничего не упускают.

* * *

Первой мыслью Мэри в канун Рождества было: «Как мне дождаться шести часов?» Она заранее ненавидела каждую минуту из девяти часов, оставшихся до встречи. Люди в отеле казались ей еще более нелепыми и пустыми, чем обычно. Она дочитала свою книжку, а окрестности отеля и море скрылись за завесой дождя.

Впрочем, утро все-таки закончилось, и у Мэри забрезжила надежда, что шесть часов когда-нибудь наступят. Она лежала на кровати, полировала ногти, а там пришло и время чаепития. Миссис Шеннон заточила сама себя в душной игровой комнате, и Мэри пила чай в одиночку, да так и осталась сидеть в конце холла, словно приклеенная к креслу возле двери, делала вид, что читает газету, и с учащенным сердцебиением поднимала глаза всякий раз, когда слышала шум подъехавшего авто.

Постояльцы приезжали в отель, чтобы провести здесь рождественские праздники, и она ненавидела их всех, потому что они не были Сэмом. Прибыл автобус и привез людей с лондонского поезда: семейную пару, выглядевшую вполне приятно, пока они не открыли рот, привлекательного кудрявого мужчину, не пробудившего у Мэри ни малейшего интереса, и бесцветную женщину в таком унылом наряде и с таким безрадостным лицом, что уж лучше бы она вообще не рождалась на свет. Мэри разглядывала их, как разглядывали их с матерью, когда они приехали сюда неделю назад, и новенькие растерянно глядели на нее в ответ.

После них приехала на автомобиле пара любителей игры в гольф, а потом прибыли какие-то жалкие и потерянные молодой человек и девушка; возможно, у них должен был быть медовый месяц, но им так и не позволили пойти к алтарю. Сэма не было. На больших окнах в холле задернули шторы, однако Мэри слышала, как ветер швыряет в оконные стекла струи дождя. Сидя в тепле отеля, она думала о том, как Сэм едет к ней по дороге и ветер так же швыряет струи дождя в его ветровое стекло. Он едет к ней. К ней – это было невероятно.

Шел уже восьмой час. Большинство постояльцев разошлись по своим комнатам, чтобы одеться к празднику, а Мэри все сидела в холле. Приехала огромная семья – веселый отец в рубашке нараспашку, мать (немецкий идеал материнства) и куча детей, все веснушчатые, открытые и раскованные, а их багаж состоял в основном из объемных сумок и картонок с одеждой. Интересно, думала Мэри, надолго ли они приехали, сколько дней в отеле могут себе позволить? Она предположила, что у матери семейства есть богатая сестра, считающая своим долгом помочь бедной Норе. И тут она услышала низкий рев автомобиля, подъезжающего к отелю. У нее не было сомнений – это Сэм, поэтому она вышла на улицу.

Там стоял большой двухместный автомобиль, из которого кто-то выходил. Едва Сэм увидел Мэри, он утащил ее в полутьму между фарами и светом, падавшим из открытой двери, и поцеловал, словно всю дорогу из Лондона не думал ни о чем другом.

Внезапно он отстранил ее от себя и спросил:

– Милая, ты выйдешь за меня?

– Конечно.

– Слава богу, – сказал он и поцеловал ее снова.

Портье прочистил горло, словно трубил в противотуманный рожок.

– Багаж имеется, сэр?

– Да, пожалуйста. В багажнике… Пойдем, дорогая, – спохватился Сэм. – Не надо тебе стоять под дождем.

Они зашли в отель, держась за руки, и у вязальщиц полезли глаза на лоб, а самые впечатлительные пропустили петлю.

В последующие три дня в отеле «Залив Сент-Джастинс» еще не раз пропускались петли, поскольку со времени большого скандала со старшим портье и горничной со второго этажа отель не видел таких пылких влюбленных, как Сэм и Мэри.

В тот первый вечер они нашли миссис Шеннон в баре. Она пила в одиночестве сухой мартини, глуша воспоминания о проигрыше в бридж, и, когда сообщили ей новость, соскочила с барного табурета и, воскликнув «Дорогая!», обняла Мэри так, как не обнимала с детства. Потом встала на цыпочки и поцеловала Сэма, а он робко улыбнулся и пробормотал: «Огромное спасибо».

– Почему ты ничего не говорила мне раньше? – спросила миссис Шеннон, снова влезая на барный табурет. – Альберт, три коктейля с шампанским, пожалуйста, и один себе. У нас замечательный повод. Нет, Мэри, ты могла бы мне сказать. По-моему, это нечестно.

Мэри взглянула на Сэма.

– Ну, в общем-то, говорить было не о чем. Все решилось минуту назад, правда, Сэм?

– Быстрая работа. – Миссис Шеннон была сбита с толку, но восприняла все весело. Она украдкой поглядывала на Сэма, пытаясь привыкнуть к мысли, что он ее будущий зять. – Благословляю вас! – Она подняла бокал.

Альберт поднял свой стакан, потому что предпочел пиво, и сказал:

– Могу я позволить себе смелость выпить за счастливую пару?

После обеда все танцевали под Кола Колльера и его трио «Труро» и бурно веселились. Были и бумажные гирлянды, и падуб, и яркие шары, и рождественская елка с разноцветными огоньками и стеклянными игрушками, и мишура, только никаких подарков не было. Потные подростки толкали по танцполу матрон в коричневой кисее и с искусственными розами на плечах, а улыбающиеся во весь рот девушки в розовой тафте с пугающей назойливостью дули в бумажные пищалки на экс-полковников, которые танцевали, высоко поднимая колени. На миссис Шеннон были круглые серьги-раковины с бриллиантами, облегавшее фигуру зеленое креповое платье со шлейфом в виде рыбьего хвоста, и она выглядела как изысканная русалка. Мэри надела платье собственного дизайна – бледно-серый шифон с драпированным верхом и пышной юбкой, талия подхвачена широким поясом огненного цвета.

Ей было все равно, бал ли это в Букингемском дворце или деревенские танцульки. Она двигалась в тумане счастья. Было так восхитительно открывать новые чудесные вещи, танцевать в первый раз с Сэмом и обнаруживать, что Сэм танцует так, как ей нужно, и что он любит вальс. Даже трио «Труро» – стремительный вариант «Голубого Дуная» – не разогнал божественных облаков, на которых она летала, и только лежавшая на ее талии рука Сэма удерживала ее на земле. Когда музыка замолкла, на губах Мэри осталась радостная улыбка, голова кружилась, и она прильнула к Сэму.

– Знаешь, дорогая, – проговорил он. – Давай уйдем отсюда в мою комнату, или в твою, или куда-нибудь.

Пробираясь к двери, Мэри мимолетно пожалела всех этих скучных людей, у которых было лишь одно развлечение – танцевать весь вечер под Кола Колльера.

В рождественское утро они втроем пошли в церковь, и миссис Шеннон, глубоко тронутая рождественскими гимнами, впала в свою ежегодную религиозную одержимость и на обратном пути, как в трансе, говорила про спокойную жизнь монахини. Она рассталась с Сэмом и Мэри на углу Хай-стрит, где начиналась дорога к морю, и поплыла к отелю вместе со своими ангелами. Сэм и Мэри спустились в гавань, обошли ее, влезли на холм на другой стороне и прошли на высокий, поросший травой полуостров, отделявший небольшую часть гавани. Когда они вышли на гребень, Мэри сняла шляпу, и они побежали, смеясь, крича и глотая океанский ветер. Сэм поцеловал ее. На его губах была соль, и гладкая кожа на его щеке тоже была соленая. Длинные волосы Мэри трепетали у ее лица, и Сэм сказал, что они пахнут водорослями.

Погода прояснилась, рваные облака неслись по очистившемуся небу. Сияло солнце, гребни волн сверкали огнем, трава под ногами поблескивала, как осколки стекла. Сэм и Мэри стояли на краю утеса и глядели, как темные волны, ударяясь о камни, рассыпаются пенными брызгами.

– Ты не замерзла? – спросил Сэм.

– Конечно, нет. Это божественно.

– Давай посидим где-нибудь в тишине. Я боюсь миссис Шеннон: что она скажет, если ты простудишься или устанешь? – Они пошли назад и увидели большой плоский камень, отгороженный от ветра скалой. Они сели. – Вот, – сказал Сэм внезапно. – У меня есть для тебя рождественский подарок.

– Ой, дорогой, – а у меня ничего нет!

– Но он не только рождественский. – Сэм вытащил руку из кармана и раскрыл ладонь. На ней лежало маленькое колечко – полоска неяркого золота, затейливо отлитая в форме двух сомкнутых рук. Мэри никогда прежде не видела ничего подобного. Сэм надел колечко ей на палец.

– О, Сэм! – с восторгом сказала она. – Какая прелесть. – Она вытянула руку и покрутила ею, любуясь кольцом. – Ах, спасибо, дорогой! Мне очень нравится. Где ты нашел такое?

– Я увидел его месяц назад в маленькой смешной лавке, а позавчера заглянул туда – узнать, на месте ли оно. Конечно, тут же купил, но внезапно вспомнил, что пока даже не сделал тебе предложение. Я как бы считал это само собой разумеющимся и в ужасной панике ехал сюда, чтобы все выяснить.

– Откуда ты знал, что мне понравится кольцо? – спросила Мэри, растопырив пальцы на его коленке и мечтательно разглядывая подарок.

– Ну, оно было абсолютно в нашем духе. Милая, тебе бы не понравились бриллианты или что-то, чем невесты хвастаются своим подружкам, правда? Я знал точно, что нет. Я осыплю тебя бриллиантами потом, если захочешь – такие женщины, как миссис Ван де Мейер, не оставят меня без работы. Но сейчас, когда все так для нас важно, бриллианты неуместны.

– Мне никогда не нравилось кольцо, которое подарил мне Пьер, – задумчиво проговорила Мэри. – Когда я рассталась с ним, то бросила кольцо в Темзу с Вестминстерского моста. Ужасно театральный жест, не так ли? Тогда я была молодая дурочка. Теперь я бы отнесла его в ломбард. Дорогой, я почти не рассказывала тебе о Пьере – или о других. Это важно для тебя? Мне надо рассказать?

Он покачал головой и серьезно ответил:

– Я не хочу знать об этом. – Мэри прижималась спиной к его груди. Его сердце билось возле ее плеча. – Не говори мне ничего, – продолжал он. – То, что было раньше, не имеет значения. Это не влияет на происходящее между нами. Разумеется, это не означает, что я не стану ревновать как дьявол к любому мужчине, который просто на тебя посмотрит. Я могу убить кучу негодяев. Но, как ни странно, я не хочу про них знать. – Мэри молчала и слушала его любимый, спокойный голос.

– Я не собираюсь рассказывать тебе про себя, – продолжал он, – потому что это тоже не имеет значения. Впрочем, кое-что скажу. Странно, но все эти годы я словно знал о тебе. Я всегда держался немного сдержанно с другими, будто догадывался, что это временно и что я когда-нибудь встречу тебя.

– Ой, Сэм. – Она повернула к нему лицо. – Точно так же было и со мной. Я всегда знала, что Бог прячет в рукаве что-то особенное. Он подарил мне большую любовь, предназначенную для тебя, а я потратила ее на парочку ненужных мне людей – по ошибке. – Она глядела, глядела на его лицо, словно не могла наглядеться. – Дорогой, – продолжала она, – как бы мне хотелось, чтобы мы были с тобой вместе с рождения – или с того дня, когда родилась я, а тебе было десять лет. Давай теперь наверстаем это. Не будем терять время…

– Не надо. У нас полно времени, собственно говоря, вся наша жизнь. – Он поцеловал ее и помог встать. – Пойдем, любовь моя, тут слишком холодно для тебя. Пойдем, а то твоя мать разволнуется, что ты застудишься.

По дороге в отель они зашли в крошечный паб на набережной. Облицованный панелями, он напоминал маленький темный ящик. На стенах висели картины, изображавшие гавань, – реалистические, сюрреалистические или просто плохие.

Сент-Джастинс был раем для художников, и это означало, что тут можно было носить желто-зеленые брюки и синюю русскую рубашку – и ни у кого не возникнет вопросов. Когда Сэм и Мэри, пригнувшись, вошли в невысокую дверь, в баре было двое молодых мужчин, одетых так, что в Гайд-парке их бы арестовали за вызывающий вид. Еще там были грязный старик с бородой и в шляпе, где было столько же дыр, сколько у него во рту, где отсутствовала половина зубов, и два старых моряка – казалось, их забросил в этот паб кинорежиссер, заботясь о квоте по местному колориту.

Старик, сидевший там явно с открытия, настоял на том, чтобы они со всеми познакомились. Сэм поставил каждому из присутствовавших по кружке пива и сказал, что они с Мэри скоро поженятся. Сообщение имело большой успех, все выпили по новой. Старик чуть не прослезился от умиления, а самый унылый и бледный из художников повторял с восторгом и легкой грустью, что все это слишком банально. Вскоре выяснилось, что грязный старик был единственным настоящим художником. Он показал Мэри одну из своих работ – рыбачью лодку, скользящую по заливу под лучами солнца. В ней была такая чистая нежность цвета, и даже не верилось, что ее написал этот человек, чья одежда выглядела так, словно наросла на нем, как короста.

Он понравился Мэри. Она даже не возразила, когда он похлопал ее по коленке похотливой рукой и назвал малышкой. Ей нравилось все в этом маленьком, забавном, хотя и вонючем пабе, ведь так славно было сидеть там вместе с Сэмом. Он делал жизнь простой, потому что всегда знал, не по заданному заранее правилу, а интуитивно, как обращаться с людьми. И так будет всегда. Надежно. Больше никогда не будет одиночества в толпе, заставлявшего временами думать о побеге. С Сэмом интересно быть среди людей и приятно уходить после этого от них и оставаться вдвоем. Приятно гулять под холодным солнцем, обсуждая тех, от кого вы только что ушли, с человеком, который мог бы быть тобой – настолько схоже с твоим его восприятие.

В Лондон они возвращались вдвоем на машине. Миссис Шеннон поехала на поезде, прихватив пакет сэндвичей на ланч, поскольку крупные проигрыши в бридж вынудили ее начать кампанию по экономии. Почти всю дорогу Мэри пела своим слабым, невыразительным голосом, который до Сэма никто не хотел слушать. Из отделения для перчаток она достала карту и развернула ее, чтобы изучить маршрут, загородив при этом часть ветрового стекла и руля. Сэм вежливо отвернул угол, чтобы видеть дорогу после левого поворота.

– Дорогой, – с восторгом воскликнула она, вернув угол на место, – мы проедем совсем близко от Чарбери. Ой, давай заедем и посмотрим! Мне хочется тебе его показать и, думаю, теперь я и сама уже смогу выдержать и не заплакать. Хотя иногда я бываю ужасно сентиментальной. Ты не возражаешь? – Он ответил, что не возражает, и она стала бурно описывать ему чудеса Чарбери. Они остановились на ланч в Тонтоне, где она с восторгом обнаружила, что он любит сливы. Она тоже их любила, но всегда немножко стыдилась этого. После ланча она притихла и смотрела в окно на дорогу, все более и более знакомую. Прошло не так много времени с тех пор, как она ездила по ней, но за эти семь лет случилось столько всего, что прежние воспоминания ушли далеко в глубь памяти, но теперь медленно оживали.

Не успела она оглянуться, как они приехали в Ярд. Там была станция, сонная и опустевшая в праздничный день; было здание полиции с его нестандартным уютом, созданным женой сержанта, – плющом, цветочными ящиками под окнами и голубыми занавесками; был магазин «Канцтовары, газеты и журналы. Дж. Г. Инглдью», теперь закрытый (вращающийся стенд с почтовыми открытками был убран внутрь), но казалось, что там по-прежнему пахнет жвачкой и бечевкой. Она пожалела, что нельзя зайти внутрь и показать Сэму угол книжной полки, где миссис Инглдью каждые каникулы отмечала их рост химическим карандашом. Там была кондитерская, где они покупали красные леденцы, ставшие для нее с тех пор недостижимым эталоном всех сладостей. Ярд был прежним – да, он был таким же, но все же люди теперь, казалось, двигались быстрее и одеты были скорее по-городскому. На площади стоял красный автобус, выдыхавший сизый дым, а возле кино, где Мэри когда-то смотрела на кинозвезд в фильмах «Под двумя флагами»[79] и «Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит»[80], висел красочный постер с портретом актрисы Клодетт Кольбер в фильме «Это случилось однажды ночью»[81]. И это было не то же самое. Ничто никогда не бывает прежним. Но почему? Ведь раньше все было замечательно.

– Куда нам? – спросил Сэм.

– Налево к подножью холма… теперь направо… теперь снова налево к той церкви и прямо. Она могла бы проехать по этой дороге с закрытыми глазами. Воспоминания вынырнули на поверхность, нахлынули на нее, и она запела ту старую песенку на мотив Keel Row. Но петь пришлось торопливо, потому что знакомые приметы дороги появлялись быстрее, чем она ожидала. То ли автомобиль Сэма ехал быстрее, чем старенькая «ланча», то ли дорога съежилась. Ведь еще рано для авеню и дорожного знака? От Ярда до Чарбери всегда получалась полноценная поездка, пешком так вообще несколько миль, но и на машине небыстро. Успевали много чего обсудить, поспорить, рассказать истории. По дороге случались и инциденты. Ну а теперь место, где авеню сворачивала на холм, было почти сразу после того, как они оставили позади последние коттеджи Ярда.

– Вот, правильно, – сказала она с восторгом Сэму. – Теперь поедем по авеню к воротам. Владельцы не должны возражать, мы же лишь на минутку заглянем на территорию.

Старый, побитый непогодой щит исчез, на его месте перед елями стояло нечто черно-белое, исправно указывая дорогу к Чарбери-Хаус.

– Дорогой, поезжай медленнее, – попросила Мэри, когда Сэм свернул на авеню, где когда-то приходилось с трудом толкать в гору велосипед, а теперь это и холмом не назовешь. Они медленно ползли под голыми ветвями вязов, и Сэм, взглянув направо, сказал:

– Приятный там луг.

– Это совсем не луг, – горячо возразила Мэри, – это парк.

Не успели они оглянуться, как уже были в верхней части авеню у кованых ворот. Мэри никогда прежде не видела их закрытыми.

– Остановись тут, – попросила она и наклонилась вперед, чтобы посмотреть сквозь решетку. Глядела, глядела, не веря своим глазам.

– Тут все такое маленькое, – повторяла она. – Такое маленькое.

Посыпанная гравием дорога, где даже уставшая лошадь переходила на рысь, потому что конюшня была совсем близко, оказалась до смешного короткой. Дом стоял ближе, чем когда-то, и казался миниатюрным по сравнению с тем, каким его помнила Мэри.

– Какая роскошная старинная усадьба! – восхитился Сэм. – Мне захотелось взглянуть на нее поближе. Какие замечательные каминные трубы.

– Все-таки, как ты думаешь, владельцы будут возражать, если мы подъедем и попросим позволения осмотреть территорию? Мы объясним, что я когда-то тут жила, – нерешительно спросила Мэри. – Ведь мы не будем заходить в дом. Мне не хочется, там все другое – мебель и вообще. Получится в духе голландского художника Вермеера. И вообще, как грустно мне сейчас глядеть на Чарбери сквозь решетку. Так ребенок из бедной семьи любуется на витрину кондитерской.

– Давай рискнем, – решительно заявил он. – Мне интересно взглянуть на место, где ты провела детство. Сейчас я открою.

– Нет, давай я открою. – Она вышла из машины и направилась к воротам в серой каменной стене. Было странно ощущать ладонью затянутый мхом камень там, где Мэри когда-то часто сидела и смотрела на коров, идущих к ферме, или ждала машину, или подстерегала пони, чтобы подъехать на нем куда-нибудь, а не тащиться пешком. Камень был теплый и гладкий, удобный, и – да, вот и трещина, по которой так удобно бить пятками.

Когда они остановились возле парадного крыльца, она с бьющимся сердцем постучала в дверь – в ту самую дверь, которую тоже почти не видела закрытой. Никакого ответа. Молчание. «„Есть тут кто-нибудь?“ – путник спрашивал, в лунном свете в дверь стуча»[82]. Она оглянулась на Сэма, курившего трубку в машине, и он ответил ободряющей улыбкой. Она постучала снова.

«Вот уже во второй раз ударил он: „Есть там кто-нибудь?“ – прокричав».

Тишина.

«Но громче тогда вдруг ударил в те двери и твердо сказал: „Скажите, приехал, – и вот – без ответа, но данное слово – сдержал!“»

Но тут за дверью раздались шаги, отодвинулся засов. Женщина с лицом, как холодный пудинг, и головой, повязанной грязным платочком, открыла дверь и тут же сказала:

– Если вы собираете для благотворительной распродажи, пожалуйста, зайдите с черного хода; мне уже надоело говорить об этом.

– Ой, извините, – ответила Мэри. – Я не ради распродажи. Просто я хотела узнать – ну, вы могли бы сказать… – Она объяснила все, как могла, под этим свинцовым взглядом.

– Ну что я скажу. – Женщина поскребла голову через платочек, на ее лице было написано сомнение. – Я не знаю, конечно. Я тут присматриваю за порядком, убираюсь и чиню, что надо, пока дом пустует. Не мое дело решать – делай то, делай сё. Сожалею. – Если она и сожалела, то на ее лице это никак не отразилось.

Тут Мэри озарило.

– А Том здесь? – спросила она. – Том Лоули. Он знает меня.

– Никогда не слыхала про такого.

– Ну, а Бейтс? Садовник Бейтс и миссис Бейтс? Они по-прежнему живут в своем доме у задней дороги?

– А-а, ну тогда… – На ее лице наметилось что-то вроде улыбки, словно палец осторожно коснулся комочка теста. – Так бы и сказали, что вам нужен Бейтс. Он там, на огороде, горбатится над грядками. К нему месяц никто не приезжал, – добавила она, с явным неодобрением глядя на Мэри и машину.

– Ну, а если он скажет, что мы можем походить по территории, значит, это так? – заискивающе уточнила Мэри.

Женщина пожала тяжелыми плечами и приготовилась закрыть дверь.

– Меня-то что спрашивать? – буркнула она. – Он может взять это на себя, если захочет. Мое дело телячье: уборка и починка, вот и все. Все, будьте здоровы. – Она исчезла из дверного проема и снова задвинула засов.

Мэри вздохнула с облегчением и подбежала к Сэму.

– Пойдем, дорогой. Я отведу тебя к человеку, научившему меня чертовски хорошо играть в боулинг. – Они обогнули дом и стали подниматься на пригорок с конюшнями, где на полпути находился обнесенный невысокой изгородью огород. Каждый шаг переносил Мэри в детство. «Вот тут мы…», «А это где Деннис…», – повторяла она Сэму и, крепко вцепившись, висла на его руке, потому что ее одолевала грусть. Было что-то неправильное в том, что она была так интимно привязана к Чарбери, а теперь шла по нему, как чужачка, незаконно вторгшаяся в собственные владения.

Конечно, они нашли Бейтса на картофельной грядке, и медленная, недоверчивая улыбка расползлась по его лицу. Ради такой улыбки Мэри была готова пройти много миль.

– Мисс Мэри! – воскликнул он, бросая на землю мотыгу и выпрямляя спину. Она ринулась к нему и готова была обнять, как часто это делала в приливе детского восторга, но в последний момент он отшатнулся и приподнял шляпу, внезапно и со смущением обнаружив, что Мэри уже взрослая. Он нагнулся и поднял мотыгу, обтер испачканную землей руку о штаны, и они обменялись рукопожатием. Добродушная улыбка не исчезала с его загорелого, морщинистого лица.

– Как в старые времена. Как в те дни я вижу вас, – проговорил он, качая головой в неспешном блаженстве. Мэри представила ему Сэма, и снова были улыбки и кивки, когда он услышал, что они помолвлены.

– Вы не против, если я немножко повожу Сэма по Чарбери? – спросила Мэри.

– Нет, конечно. Идите куда вам нравится. Только не топчите мои грядки! – добавил он, и Мэри едва не прослезилась оттого, что он помнил их давнюю шутку. Когда-то она промчалась с собакой по грядке с ростками гороха, и он так и не забыл об этом.

– Что за люди тут живут теперь? – поинтересовалась она, когда он шел вместе с ними к калитке в стене.

Бейтс огляделся, приложил ладонь к краю губ и без слов изобразил крайнее неодобрение.

– Неужели? – спросила Мэри. – Какой ужас. Они надолго приезжают сюда?

– Нет, если им это удается. Она… – Он поднял кверху кончик носа своим толстым указательным пальцем. – А этот… – Он опустил кончика носа вниз до верхней губы. – Еврей, – хрипло добавил он и снова огляделся, словно в поисках шпионов.

Расставшись с ним, Мэри и Сэм прошли к конюшням, и Мэри пришла в ужас. Некоторые боксы были переделаны в гаражи, в других были уголь или дрова. И нигде ни следа, ни запаха лошадей.

– Ой, Сэм, – горько пробормотала она. Какой смысл объяснять ему, что тут было, если это лишь усиливало боль. Они отправились под гору к игровому домику. Он был закрыт и обветшал, в пруду с лилиями не плавали золотые рыбки, зато в нем появился ничем не примечательный фонтан. Ха-ха-стена – как она могла пораниться, спрыгнув с такой маленькой высоты? – была заново облицована блестящим серым камнем, словно в каком-нибудь муниципальном учреждении. – Ох, дорогой, лучше бы мы не приезжали сюда! – вздохнула Мэри. Сэм был прав. Парк превратился в луг, и там уже не было шерстяных спин пасущихся пони.

– Сейчас я покажу тебе дерево с качелями. Одно из наших любимых мест. Ну-ка, где же оно? Ведь должно быть где-то совсем рядом. – Она прошла несколько метров, с недоумением глядя по сторонам. Странно, как она могла забыть одни вещи и так отчетливо помнить другие? Конечно же, они спускались со стенки, перепрыгивали через ту канаву, бежали мимо того дуба и потом… – Она остановилась, с ужасом глядя на большой пень.

Дерево с качелями было спилено. Его ужасный, печальный пень был плоским и чистым, как свежий надгробный камень. Что случилось с ним? Значит, это его обломки лежали в боксе, где когда-то стояла Джой в зимней попоне, и из ее ноздрей вырывалось теплое, пахнувшее яблоками дыхание? Нежели тот сук, на котором Мэри так любила сидеть в летние дни, был брошен в камин, и нынешний богач грел возле его пламени свои пятки?

Мэри сжала руку Сэма.

– Пойдем. Пойдем скорее отсюда. Я не могу смотреть. Это просто невыносимо. – Они побежали через парк, поскальзываясь на жесткой траве. Когда они взбежали вверх на три террасы, ей показалось, что дом и сад цепляются за нее, просят не бросать их, остаться и сделать их такими, какими они были когда-то.

– Все нормально, милая. Не плачь. Не плачь, любовь моя, – уговаривал Сэм, но понимал, что ей хочется поскорее уехать. Он втащил ее на последний склон, схватил в охапку, посадил в машину и, не глядя на нее, понесся прочь. Выехав за ворота, он вышел, закрыл их и быстро сел за руль.

Мэри оглянулась только один раз, перед тем как он поехал вниз по авеню.

– Но Чарбери такое маленькое, – растерянно прошептала она.