Анджела выиграла кубок Драматического колледжа, и ее взяли в летнюю репертуарную труппу, которая показывала в Пензансе греческие трагедии и «Освобожденного Прометея» Шелли. Многие люди предпочли бы посетить веселенький фильм, но тем не менее шли в театр, показывая, что они такие же культурные, как их знакомые.

Мэри дважды приезжала смотреть на игру Анджелы, и у нее начался роман с актером из труппы, молодым человеком с длинными светлыми волосами и такими же ресницами. Мартин О'Двайер был очаровательно загадочен и прекрасно романтичен. В лунную ночь он водил Мэри на утес и метал в морскую даль стихотворные строки.

– Я хочу, чтобы ты была рядом со мной, вот и все, – говорил он ей. – Больше я ничего не прошу.

После возвращения в Лондон они часто встречались, и ему по-прежнему удавалось быть невероятно романтичным и в Lyons' Corner House[53], и на сеансе кино за два шиллинга и шесть пенсов, и в гулких переходах подземки. В последний вечер, перед тем как уплыть в Ирландию, чтобы навестить «милую матушку», он обнаружил, что забыл обналичить чек, а времени пойти утром в банк у него уже не было. Миссис Шеннон с готовностью дала ему взаймы пять фунтов, и он снова проявил свою очаровательную загадочность и рассеялся, как прекрасное видение. Больше Мэри ничего о нем не слышала.

Она немножко погрустила о нем, отчасти потому что была уязвлена ее гордость, отчасти потому что это пошло на пользу ее фигуре. Расставшись с Драматическим колледжем, она решила похудеть, не дожидаясь, когда об этом позаботится сам организм, как обещала мать. С помощью свирепой диеты и тяжелых, унизительных упражнений она добилась приличных результатов, и тетя Мавис или тетя Грейс звонили миссис Шеннон почти через день и говорили, что девочка испортит здоровье и внешность, и рассказывали случаи ужасных женских недугов, полученных в результате лечебного голодания. Даже Джеральд сказал ей, что она молодая и глупая дурочка, но Мэри его не слушала.

Он разонравился ей, когда перешел на покровительственный тон. Она часто гадала, не задумал ли он подать на развод и жениться на ее матери, и хотела сказать ему, что, если он так поступит, это будет ошибкой. Он и ее мать казались ей очень хорошими друзьями, но он был слишком медлительным для нее, туго соображал, и часто приходилось специально растолковывать ему смысл какой-нибудь шутки. Поначалу это казалось даже забавным, но со временем стало раздражать. Конечно, ее мать никогда не выйдет за него. К тому же было очевидно, что в те дни ателье стояло для нее на первом месте.

Миссис Уилкс Армитидж, не в силах противостоять зову Ривьеры, которая не давала ей покоя уже некоторое время, предложила миссис Шеннон выкупить ее долю и слиняла в Антиб, чтобы ухватить виллу какой-то актрисы, появившуюся в это время на торгах. Миссис Шеннон купила долю в рассрочку вопреки совету дяди Лайонела, семейного оракула по финансовым вопросам; с лицом, похожим на арифмометр, он заявил, что рассрочка станет для нее камнем на шее, пока она не выплатит все до конца.

Однако торговые дела шли хорошо, и миссис Шеннон была уверена в себе. Она сменила вывеску ателье с «Нелл Гвин» – очередной причуды миссис Уилкс Армитидж, под стать цвету ее волос, – на «Лилианну» и переделала декор на белый с золотом и темно-красный бархат.

– Теперь, дочь, если ты по-прежнему хочешь, – сказала она Мэри, – я буду рада взять тебя на работу. Что скажешь?

Мэри задумалась.

– Конечно, я бы с радостью работала в ателье, – с сомнением ответила она. – Но что конкретно я могу делать? Ведь я ничего не знаю и не умею. Поэтому и толку от меня будет мало.

– У меня появилась идея. Я подумала, что ты могла бы поехать в Париж изучать дизайн одежды. Ведь ты прекрасно рисуешь, и мне всегда хотелось, чтобы ты нашла применение своему таланту. Там есть замечательная школа, и, если ты хорошо себя проявишь, это станет для меня огромной помощью. У меня пока нет сотрудников с творческими идеями. Ой, проклятый телефон – опять кто-то звонит. Ну, что скажешь насчет Парижа? Подумай, пока я… Алло? – Она сняла трубку. – О, привет, Мавис. – Она скорчила Мэри страдальческую гримасу. – Да, дорогая, да, ничего, вполне нормально. А вы как?.. Ой, как жалко слышать такое. Неужели?.. Нет, дорогая, неужели она?.. Она что? Да, я тебя понимаю. А что говорит Гай? – Мэри с нетерпением ждала. Там происходило что-то интересное. Она слышала, что голос в трубке крякает, как утка, а глаза матери пляшут так, как у нее никогда не бывало в телефонном разговоре с тетей Мавис.

– Сигарету, – одними губами произнесла мать. Она соскользнула с подлокотника на сиденье кресла и приготовилась к долгому разговору. – Ну, – спросила она, когда наконец положила трубку, – что ты думаешь?

– Понятия не имею. А что?

– Все очень забавно получилось. Мы с тобой только что говорили про работу в ателье, и тут тетя Мавис поинтересовалась, могу ли я дать Саре какую-нибудь работу, чтобы ее отвлечь.

– Отвлечь? От чего отвлечь? Мамочка, расскажи мне.

– Она хочет выйти замуж за нищего школьного учителя с Голд-Кост. Раз в пять лет он получает отпуск и вот как раз приехал в Лондон. Они познакомились в читальном зале библиотеки в Мэрилебон, и она вернулась домой вся в мечтах и надеждах. Бедная Мавис, она представляет Сару при королевском дворе, таскает по всем балам дебютанток и делает все, чтобы выдать ее за богатого герцога, а Сара хочет жить где-то там в Уганде с мужчиной по фамилии что-то вроде Робок и иметь двадцать детей, частично черных, частично белых.

Мэри хихикнула.

– Это вправду ужасно смешно. Бедная тетя Мавис. Она из тех женщин, которым суждено судьбой никогда не получать то, чего она хочет.

– Как ты можешь себе представить, она в полном и глубоком отчаянии и говорит, что Гай просто кипит от ярости и бьет посуду, – сказала мать. – Конечно, я ей отказала, и Мавис разозлилась. Но, помимо того, что Сара не нужна мне в ателье – тем более что я хочу видеть там тебя, – почему бы Саре не выйти за этого самого Робока, если он любит ее? Бог знает, может, он единственный мужчина, который когда-либо ее полюбит. Ну, котенок, – она снова перескочила на предыдущую тему, – как насчет Парижа? Ты что-нибудь решила?

– Да, – ответила Мэри. – С радостью. Париж… Мамочка, это правда, что там пахнет совсем по-другому, не как в других местах?

* * *

Она убедилась, что это правда. Дело было скорее в качестве самого воздуха, чем в определенном запахе, таком же очаровательном, как запах Чарбери, но гораздо более неосязаемом, почти не поддающемся определению. Парижский запах был восхитительной, неуловимой смесью весенних цветов в Булонском лесу, нагретых солнцем мостовых, аперитива «Дюбонне», горячего, металлического привкуса метро и легкости и чистоты самого воздуха. Мэри не могла поверить, что в Париже бывает туман. Хотя, когда ты приезжаешь сюда весной, ты не в состоянии представить себе Париж в другие сезоны.

Мэри жила в Пасси в семье по фамилии Робо в высоком, узком доме с высокими же, узкими зелеными ставнями на каждом окне. Это был взаимовыгодный договор – старшая дочь Робо захотела учиться в Лондоне и поселилась в доме на Маргарет-стрит у миссис Шеннон и дяди Джеффри. Мэри было интересно, как они поладят с Люсьенной. Она приехала в Лондон перед отъездом Мэри – большая и пухлая, с маленьким розовым ртом и плоским невыразительным лицом. Похоже, с ней было легко ладить, но в ней не было даже намека на изюминку, и, вероятно, она уже успела наскучить дяде Джеффри до слез.

Мадам Робо была вдовой «ne me demandez pas combien d'années» – «не спрашивайте, сколько лет», – и хотя действительно не очень зажиточная, но вела себя так, словно семья жила на грани нищеты. Она никогда не покупала себе новые платья. Вечно распарывала старые и сшивала на модный фасон, добавляя там и сям новые лоскуты. Она могла распороть две шляпки и пришить верх одной к полям другой и наоборот.

Мэри не возражала против скудного питания. Она по-прежнему рьяно следила за фигурой, хотя по дороге в школу пошива одежды стояла неотразимая кондитерская. Мэри толкала дверь с колокольчиком и входила в жаркий, сладкий интерьер, где чувствуешь себя, как джем внутри пончика.

У мадам Робо были еще две дочери, кроме Люсьенны. Милая и кроткая Жанна работала в детском саду; у нее был бело-розовый молодой человек по имени Альберт; он намеревался жениться на ней в туманном будущем, quand j'aurai succès avec mes affaires – «когда я добьюсь успеха в делах». Диди, младшая, была довольно простенькая, носила бюстгальтеры, очень высоко поднимавшие ее грудь, и лаковые туфли-шпильки. Она научила Мэри множеству французских слов, и для некоторых из них Мэри не могла найти английский эквивалент. Перед приездом в Париж Мэри брала интенсивный курс французского, и, хотя Робо могли объясняться по-английски, она предпочитала для практики говорить с ними на их родном языке и постепенно обнаружила, что ей все легче понимать, что происходит в Эколь Фламбер, школе пошива одежды.

Школа ей нравилась, но она с удивлением поняла, как много времени уходит на изготовление любой одежды по аутентичной технологии семьи Фламбер. Сначала ты рисуешь эскиз под надзором маленьких черных глаз месье Фламбера, который вел уроки рисунка. Толстый и с брюшком, он по-жабьи открывал и закрывал рот; еще у него была привычка щипать учениц за шею, когда он наклонялся и смотрел на их работу. И только когда рисунок становился произведением искусства, позволялось превратить его в бумажную выкройку. Это был сложный процесс, где требовалось такое знание геометрии, с которым французский Мэри не справлялся. Затем с помощью бумажной выкройки вырезалась туаль, которую скалывали булавками и примеряли на клиенте. Этим ведала мадам Фламбер, сидевшая, как консьержка, в крошечной, захламленной комнатке на ковре из булавок и прищепок. Наконец под восхитительными наставлениями мадемуазель Сильви ученице позволялось раскроить ткань, которую та купила за полцены в «Галерее Лафайет», и сшить ее в комнате, где весь день, словно канарейки-баритоны, стрекотали швейные машинки.

Мэри была счастлива. Она наслаждалась работой в школе, особенно тем, что относилось к рисунку, и считала, что скоро достигнет неплохих результатов. Девушки в школе были приятные, в семье Робо было терпимо, а Париж она обожала. Она ничего не видела из тех вещей, которые рекомендовал ей дедушка, но ходила с Жанной к Эйфелевой башне, и в лифте ее ущипнул какой-то моряк. Диди иногда брала ее в злачные ночные заведения, куда она ходила с веселыми друзьями. Но больше всего Мэри любила сидеть в огромных кафе на Елисейских Полях или на Бульварах, пить кофе или аперитив «Дюбонне» с черной смородиной и часами смотреть на людей… Мадам всегда говорила ей, что не комильфо сидеть в кафе одной.

– Мои девочки, – заявила она, – никогда не делают ничего подобного.

Бедная мать не знала, где бывает Диди по ночам, и, будучи глухой, не слышала, в какое время она возвращается домой.

– О, все в порядке, – всегда отвечала Мэри. – В Лондоне я всюду хожу одна – все девушки так ходят. Мне нравится быть одной. А если со мной заговаривают мужчины, я отвечаю, что иду на свидание с женихом, а он боксер.

Из школы она уходила под вечер и, вместо того чтобы свернуть направо и идти по набережной в Пасси, пересекала Йенскую площадь и шла вдоль реки к площади Согласия. А там был лишь вопрос выбора – пойти прямо к Итальянскому бульвару или свернуть на Елисейские Поля. Выбрав кафе, она садилась за один из столиков на тротуаре, наслаждалась душистым воздухом и смотрела на завораживающую, бесконечную процессию, двигавшуюся между ней и пронзительно сигналившими мчавшимися авто.

Время от времени мимо нее проходили нечеловечески шикарные, холеные женщины с собачками, согбенные старухи в мрачной черной одежде, с черными волосами, прожившие беспросветную мрачную жизнь, деревенские парни в шляпах набекрень и огромных пальто до пят, с такими толстыми ватными плечами, словно из этих пальто забыли вынуть вешалки. Постоянно мелькали, громко переговариваясь на своих языках, туристы – ужасные немцы, многие англичане тоже ужасные; иногда бросались в глаза мрачные мужчины с поджатыми губами, с портфелями, вероятно, направлявшиеся в какую-то секретную дипломатическую миссию. Шли немолодые женщины в черных атласных платьях, туго обтягивавших располневшие фигуры; молодые женщины – продавщицы и машинистки, более стильные, чем самые амбициозные дебютантки в Лондоне; дети в несуразной одежде – маленькие мальчики в штанишках до колена, длинных черных чулках и башмаках, и девочки – миниатюрные модницы; изредка мелькали солдаты в квадратных шапочках набекрень и голубых плащах с капюшонами. Она была готова сидеть так и смотреть на них до наступления сумерек, когда пора было возвращаться в Пасси к скудным остаткам ланча, ставших ужином. Ей нравилось оставаться одинокой в толпе, но при этом ощущать себя частью местной жизни. Париж обладал волшебным свойством – позволял ей чувствовать себя как дома.

Несколько раз она ходила в кино одна, но быстро отказалась от этого, после того как однажды в темноте почувствовала мужскую руку, бесстыдную и назойливую. С тех пор она предпочитала проводить время в кафе.

И тогда она познакомилась с Пьером.

Она сидела в «Колизее» за круглым железным столиком после дождливого дня в золотой вечер, когда воздух влажен и свеж, как фиалки, которые продавал ходивший между столиками мальчуган в черном комбинезоне. Мэри знала, что ее одежда наконец-то достойна Парижа. На ней был ее первый законченный наряд, который она сшила в Эколь Фламбер, – темно-синее платье с маленьким облегающим жакетом, отделанным белым кантом, отнявшим у нее несколько лет жизни, но усилия стоили того. В это утро пришли деньги от матери, и голову Мэри украшала большая голубая шляпка, абсолютно парижская, с белой лентой, спускавшейся на спину поверх ее темных кудрей.

Обычно, если с ней кто-нибудь заговаривал, она игнорировала незваного собеседника, а если он не отставал, вставала и уходила в другое место. Но в этот вечер она сразу оглянулась, когда мужской голос за ее спиной спокойно произнес: «Bon soir, mademoiselle»[54]. Это голос был не таким, каким обычно говорят на ухо девушке парижские ловеласы – юнцы с блудливым взглядом и плохой кожей. Оглянувшись, она увидела молодого человека, очень аккуратного, ухоженного, с обаятельной улыбкой, чем-то похожей на улыбку французского певца Мориса Шевалье[55].

– Bon soir, – ответила она и улыбнулась в ответ, гадая, не потеряла ли она достоинство, ответив ему. Но как можно игнорировать такого симпатичного мужчину? Он сидел за ее спиной и теперь немедленно встал и шагнул к ее столику.

– Vous permettez?[56] – спросил он с легким поклоном, соединив пятки и положив руку на спинку другого стула. Он был очень вежлив, но улыбка была все та же – озорная и многообещающая. Мэри пожала плечами, надеясь, что ее жест получился по-галльски изысканным.

– Comme vous voulez[57], – ответила она, выпятив губы.

– А-а… – Он немедленно сел. – Вы американка? – Вероятно, потому что она сдвинула шляпку на затылок.

– О нет, – ответила она. – Я англичанка.

– Но это великолепно! – Он наклонился вперед. – Надеюсь, вы не сочтете за грубость, что я заговорил с вами – я знаю, в Англии так не принято, – но я уже давно наблюдаю за вами, и я тоже один – вот и подумал, что будет более… занятно быть вместе. – Он говорил по-английски почти безупречно, лишь с легким акцентом, который придавал ему еще большую привлекательность. Мэри, не зная, что сказать, лишь робко потупилась и покрутила в пальцах кофейный стаканчик.

– Я был в Кембридже и много общаюсь с англичанами. Мой отец директор парижского филиала английского банка. Вот, – он протянул ей визитную карточку, – это моя. Как видите, я не бандит с городской свалки, которого надо бояться.

Его звали Пьер Матьё. Когда она назвала ему свое имя, он улыбнулся.

– Но это идеальное имя для вас, Мэри… как раз самое подходящее, знаете ли, потому что вы выглядите vierge – чистой, как дева.

Мэри порозовела от смущения. Ни один англичанин никогда не сказал бы столько всего за пять минут знакомства, и даже странные приятели Диди скорее стеснялись ее, потому что она англичанка и потому что она вела себя гораздо сдержанней, чем Диди, или Риетта, или другие девушки.

– Пожалуйста, давайте выпьем за наше знакомство, – предложил Пьер. – Что вы хотите?

– «Дюбонне касси», – ответила Мэри, так как она знала только этот французский аперитив.

– Балдеж, – одобрил Пьер, полный англицизмов, типичных для школьников. – Я тоже хочу. Garçon!

Его уверенность в себе поразила Мэри, а еще ее ободрял полный восхищения интерес к ее персоне. Тетя Мавис назвала бы его «весьма представительным молодым человеком». Мэри даже захотелось, чтобы ее сейчас увидел кто-нибудь из знакомых. Официант подскочил к ним с подносом, балансировавшим на одной руке, и поставил перед ними два больших бокала.

– «Дюбонне касси» для мадам? – уточнил он и наполнил бокал дюбонне, добавив щедрую порцию черной смородины. Дзынь – он бросил в бокал кубик льда и долил доверху содовой. Над краем поднялась кремово-лиловая пена.

Когда они добрались до второй порции, Мэри нервничала уже меньше. Улыбка Пьера успокоила ее, и она рассказала о себе, своей семье и семье Робо.

– Мне пора идти, – объявила она наконец. – Я опоздывааю на ужин, а потом мы с Жанной хотим посмотреть фильм «Распутин».

Он нахмурился и выставил нижнюю губу. Может, он осознанно копировал мимику Мориса Шевалье и часами упражнялся перед зеркалом? Впрочем, нет, это всего лишь удачное сходство.

– Нет, – решительно заявил он. – Вы поужинаете со мной. Позвоните Робо и скажите, что не будете к ужину.

– Ой, мадам придет в ужас. Она всегда предостерегает меня, чтобы я боялась незнакомых мужчин.

– Ну, скажите ей, что вы встретили лондонскую подругу. Да что угодно скажите, – нетерпеливо заявил Пьер. – Пойдемте! – Он обворожительно улыбнулся. – Я провожу вас к телефону. Потом мы пойдем и приятно проведем время, хорошо, Мэри?

Как могла она отказаться? Во всяком случае, ей не хотелось этого делать. «Как тут все отличается от Англии», – подумала она с восторгом, проходя следом за ним между столиками. Англичанин едва ли позовет тебя на приватную вечеринку, чтобы «оторваться на танцполе», если вас не представили друг другу, а этот француз только что появился перед ней и уже объявил, что она ужинает с ним, пока она с легким беспокойством гадает, увидятся ли они снова.

Пьер и Мэри подошли к телефонной будке, и он накрыл ее руку своей, когда она попыталась бросить монетку, потом поднес ее руку к губам и нежно поцеловал по очереди каждый пальчик, пока Мэри врала в трубку милой и кроткой Жанне. Когда она высвободила руку и прошептала: «Нет, вы не должны так», он принялся ласково дышать ей в ухо. Она напомнила себе, что надо быть с ним осторожней. А по ее спине бегали мурашки восторга.

Они подошли к машине Пьера, и Мэри, уже подозревавшая, что он богат, убедилась в этом. Автомобиль был очень длинный, черный и блестящий, с эмблемами на решетке радиатора и дорогим запахом новой кожаной обивки салона.

– Он новый? – спросила она, когда они свернули на Елисейские Поля.

– Да, довольно новый. Я меняю машины каждый год. Так лучше. Итак, вы не знаете Париж, верно? – спросил он через минуту, невзначай положив руку на ее колено.

– О нет, уже знаю. Я живу тут почти два месяца.

– Ну вы, конечно, видели здешние достопримечательности. Я не это имел в виду. Вы видели ночной Париж – Монмартр, Монпарнас?

– Я была в boîtes[58] с Диди, – с гордостью сообщила Мэри и перечислила парочку названий.

– О… – Он снова выставил нижнюю губу и резко ударил по тормозам, когда впереди на пешеходном переходе внезапно возник жандарм, неистово махая жезлом и дуя в свисток. – Это все грязные дыры. Вам не надо туда ходить. Как насчет «Шехерезады»?

Она покачала головой.

– А насчет таких чудесных заведений, как «Флоренция», «Бык на крыше», «У нудистов» и «Казанова»? О, я могу много всего вам показать. Давайте, это будет забавно.

Снова пронзительно засвистел жандарм, и они понеслись дальше, на скорости обогнули Триумфальную арку и развернулись.

– Куда мы едем? – спросила Мэри.

– В бар «Гарри». Первым делом мы выпьем, и я расскажу вам, почему вы мне нравитесь. – Он включил радиоприемник на приборной панели. Ласковый и вкрадчивый голос пел: «En parlant un peu de Paris»[59]. Мэри вспомнила строчку, которую где-то прочитала: «Pour connaître le vrai Paris, il faut être amoureux»[60].

Впоследствии Мэри так и не могла вспомнить последовательность событий того веселого и безумного вечера. В отличие от Лондона, где ты заказываешь столик в ресторане и сидишь за ним весь вечер, хочешь ты или нет, в Париже люди ходили из ресторана в ресторан, как им вздумается. Мэри не могла вспомнить, где они ужинали, хотя отчетливо помнила цыпленка по-королевски, беззаботный юмор официанта, подавшего это блюдо, и золотой игристый поток шампанского, лившегося весь вечер.

В «Шехерезаде» русский певец с бархатными глазами одиноко пел короткие песенки, трогавшие душу, а в каком-то другом заведении знойные девицы демонстрировали свои прелести под аккомпанемент веселых криков. В «Казанове», в небольшом зальчике с баром, толстяком-пианистом и несколькими очень солидными мужчинами, знакомыми друг с другом, Мэри обнаружила, что стоит у пианино и с оглушительным успехом поет по-английски «Ночь и день».

Она никогда еще так не веселилась. Пьер был приятным спутником и непрестанно говорил ей лестные и восхитительно дерзкие вещи. Они танцевали щека к щеке, их тела касались друг друга, и Мэри обнаружила, что чудесным образом ей было легко танцевать с ним танго. В бархатном полумраке «Шехерезады» он поцеловал ее и прошептал:

– Поверни ко мне твои губки.

Она отвернулась.

– Пьер, мне в самом деле пора домой, уже страшно поздно, – неуверенно заявила она, и, к ее удивлению, он сразу согласился и попросил счет. Мэри с беспокойством пошла в дамскую комнату. Если честно, ей не хотелось ехать домой, значит, и ему не должно хотеться. Неужели он досадует на нее? Или ему скучно с ней? В машине он приобнял ее и держал руль одной рукой, а она положила голову ему на плечо и расслабленно думала, что случится дальше.

– Мэри, сколько тебе лет? – внезапно спросил он.

– Почти двадцать.

– Бэби, – усмехнулся он, и она поняла по его голосу, что он улыбается.

– А тебе сколько?

– Двадцать пять.

– Ну, не так много…

– Для англичанина немного, а я француз, не забывай.

Мэри улыбнулась про себя. Его несокрушимая самоуверенность казалась ей привлекательной, потому что она не находила у себя ничего подобного.

– Пьер? – Она резко выпрямилась. – Куда мы едем? Это не дорога ко мне домой.

– Да, правильно. Все хорошие английские девушки ездят домой через Булонский лес. Разве ты не знаешь?

– О…

Наконец Мэри лежала в постели, свернувшись калачиком между прохладными простынями, не смыв макияж и не расчесав волосы, а бледный свет зари уже просачивался в щель между занавесок. Она в который раз думала, как тут все отличается от Англии.

Англичане в автомобиле или такси либо задают непростительный вопрос: «Можно я тебя поцелую?», либо тяжело дышат, неуклюже пристают и выглядят ужасно по-дурацки, если их постигает неудача. Но Пьер! О, Пьер был другой – великолепный, в отличие от всех, кого она когда-либо знала. Мэри закрыла глаза и поплыла в сон, вспоминая слова, которые он говорил ей в Булонском лесу, когда единственными звуками было тиканье часов в салоне авто и шелест темных деревьев. Завтра – нет, уже сегодня – воскресенье, и Пьер собирался везти ее за город. Пора спать. Ей надо выспаться и быть красивой.

* * *

Интерес Мэри к Эколь Фламбер таял. Она по-прежнему ходила туда каждый день, но больше ради того чтобы убить время, пока Пьер работал в банке. Потом он заезжал за ней, и Мэри с гордостью видела, какой сенсацией это было для других девушек. Она чудесно проводила с ним время. Он бывал с ней всюду и показывал такой Париж, какой без него она никогда бы не увидела. Они посещали всевозможные ночные клубы – для избранных, молодежные или откровенно неприличные, – лучшие рестораны, где Пьер заказывал для нее блюда, какие ей и не снились, и крошечные кафе на высотах Монмартра, где владельцы принимали их, как родных детей. Они ездили в Булонский лес даже днем, а потом, ночью, пили «Порто Блан» и танцевали в сияющих волшебными огнями кафе. Они ходили на гонки в Отей, побывали на премьере пьесы Саши Гитри[61] и в Лунапарке, где Пьер поцеловал ее в губы на лихом вираже. Он возил ее на обед в Мелён, где его брат проходил военную службу; там они пили в таверне красное вино и горланили «Какая она монашенка» в компании буйных и небритых солдат. Он пригласил ее к себе домой, и она познакомилась с его родителями. Иногда она бывала там на званых обедах, и они так пугали ее, что она не могла сказать ни слова по-французски, и Пьер смеялся над ней и называл «бэби», когда отвозил домой.

Матьё в самом деле были очень богаты. У мадам Робо загорались глаза, когда она говорила о них, и ее мнение о Мэри взлетело на небывалую высоту. Они жили в импозантном доме квадратной формы с коваными воротами и внутренним двориком с фонтаном. Мадам Робо называла его «элитное жилище». Мать Пьера была холодной, лишенной эмоций особой, увешанной бриллиантами. Черноволосая и носатая, она напоминала ворону, покрытую украденными ею же драгоценностями. Мэри больше нравился месье Матьё, маленький и добрый, чистоплотный, как и Пьер, в безупречных рубашках и воротничках. Его лицо выглядело так, словно он или брился три раза в день, или у него вообще не было необходимости бриться.

Еще у них был дом за городом – охотничий домик, как называл его Пьер, что зародило у Мэри надежду, пока она не обнаружила, что он имел в виду охоту с ружьем. Он повез туда Мэри в воскресенье, и они провели там день, ели некрасивый, но вкусный завтрак на кухне прямо из сковороды. После завтрака Мэри хотелось прогуляться. Местность была холмистая, с небольшими рощами и широкими полями без всякого ограждения, но Пьер выпятил нижнюю губу и убедил ее остаться дома. Они разожгли камин в просторной гостиной, декорированной и меблированной с фантастической провинциальностью – ведь именно там ему хотелось побыть вместе с ней. Поначалу она была разочарована. Французы, оказываясь за городом, не стараются как можно больше бывать на природе, а сидят дома. Но она утешила себя мыслью, что англичанин, скорее всего, уже топал бы по холмам с ружьем и собакой, забыв о ее, Мэри, существовании.

Там, в гостиной с оленьими головами и спортивными гравюрами, на шкуре медведя, которого никогда бы не застрелил никто из семейства Матьё, началась борьба между Мэри и Пьером. Так бывало всякий раз, когда они были вместе, когда оставались вдвоем, и часто Мэри была почти готова сдаться, но всегда в ней вовремя пробуждалось упрямство. Пьер использовал все: убеждение, обещания, оскорбления и даже презрительную насмешку.

– Мы любим друг друга, – убеждал он. – Разве нет? Ну, и в чем тогда дело?

Он обрушивал на нее град упреков. «О, ты ничего не знаешь про любовь» или «Ты просто маленькая ханжа, английская мисс, глупая школьница!»

Мэри иногда плакала, если не при нем, то когда возвращалась домой, падала прямо в одежде на кровать, расстроенная и взволнованная. Она знала, что права, у нее не было никаких сомнений, но даже если не принимать во внимание инстинкт, она просто боялась близости. Как она могла сказать об этом Пьеру? Это прозвучало бы так по-детски.

Однажды вечером она была на званом ужине у него дома на авеню Анри-Мартен. Гостей было только двое – коллега месье Матьё по бизнесу и его жена, soignée[62], изысканная до корней волос особа, живая и остроумная. Ее глаза сверкали так же, как изумруды на шее. Рядом с ней Мэри сделалась глухонемой, да еще и накрытой мешком из рогожи. Накануне вечером она поссорилась с Пьером и была бледной и усталой после беспокойной ночи. На ней было простое черное вечернее платье с гардениями – подарок Пьера, и она подумала, что, пожалуй, чувствовала бы себя лучше и уместнее на этом ужине в красных пайетках и со страусиным пером в волосах. Пьер сидел напротив и часто поглядывал на нее, но почти не говорил с ней, потому что смеялся и шутил с изысканной соседкой, вероятно, сравнивая их друг с другом. Так думала Мэри, сопротивляясь мягким усилиям месье Матьё вовлечь себя в разговор.

Однако после ужина, когда мать Пьера предложила сыграть в бридж, он объявил, что хочет где-нибудь потанцевать с Мэри. Они вежливо обменялись со всеми рукопожатиями. Хозяева и гости уже заняли места за карточным столом, и мадам Матьё с невероятной сноровкой раздавала карты пальцами, сплошь унизанными бриллиантами.

Будь на месте Пьера кто-то другой, Мэри попросила бы отвезти ее домой и выспалась бы впервые за много ночей, но в конце дня он всегда был полон неиссякаемой энергии и никогда не слышал о такой вещи, как ранний сон. Лакей с нелепыми голенями, словно в штанины ему напихали вату, принес ее пыльник в зал с колоннами, а потом с поклоном выпустил их в теплую майскую ночь. Мэри с удовольствием прогулялась бы по затихшим улицам, но за дверями под портиком уже стоял автомобиль, и, чтобы избежать споров, она села в него. Под шинами зашуршал гравий, и они выехали на улицу под настойчивое арпеджо клаксона.

– Куда мы едем? – спросила Мэри и подумала, сколько же раз за последнее время она задавала этот вопрос. Решал всегда Пьер. Он знал все, что можно было знать о ночном Париже, и все о том, куда можно пригласить девушку. Никогда не возникало тех удручающих ситуаций, какие были у Мэри пару раз в Лондоне, когда после театра, сев в заказанное (обычно по ее инициативе) такси, ее спутник поворачивался к ней, теребя галстук, и неуверенно спрашивал: «Куда ты хотела бы поехать?» Как можно делать выбор, когда ты даже не знаешь, много ли у него денег? Иногда мужчина после этого наклонялся вперед и спрашивал через окошко у таксиста, и тот рекомендовал заведение, единственным плюсом которого было то, что швейцаром там работал его приятель или свояк.

В этот вечер Пьер, как обычно, знал, куда они поедут.

– Я хочу отвезти тебя в такое место, где ты никогда прежде не была, – сообщил он. – Оно не гламурное, но сегодня я хотел бы показать его тебе.

– Хорошо, – согласилась Мэри и откинулась на спинку сиденья, глядя на его широкие, ухоженные кисти, сжимавшие руль, когда они на американский манер промчались на большой скорости и обогнули площадь Этуаль. Пьер казался спокойнее обычного. Раньше он всегда болтал, смеялся, шутил или говорил комплименты, когда они ехали сквозь огни и блеск ночного города. Задумчивость была ему несвойственна. Вскоре они уже карабкались в гору по узким улицам, которые извивались, резко поворачивали, но неизменно вели наверх. Когда Пьер остановил машину, они вышли на маленькую мощеную площадь с темными, разновеликими домами. Откуда-то доносились еле слышные звуки аккордеона.

– Сейчас мы где-то недалеко от Сакре-Кёр? – спросила Мэри, оглядевшись.

– Да. Мы приехали на верхнюю точку Парижа. – Пьер взял ее за руку. – Пойдем.

– Забавно, какой тут другой воздух, – сказала она и, когда они пересекали площадь, повернула голову, стараясь почувствовать щекой легкий бриз. Они направлялись к маленькому кафе, совсем дешевому и больше похожему на лавку, без уличных столиков и маркизы. Сквозь запотевшие стекла лился неяркий свет.

– Мы зайдем туда? – удивленно спросила Мэри.

– Я пойду первым, – сказал он, и Мэри прошла за ним через открывавшиеся в обе стороны половинки дверей в дешевый бар, где несколько массивных мужчин в рабочих комбинезонах сидели над стаканами с чем-то крепким, загрязняя воздух вонючими трубками и желтыми сигаретами. Они посмотрели на Пьера и Мэри без всякого любопытства, зато стоявший за стойкой бара толстяк с огромной седой головой и космами сальных волос, прилипших ко лбу, встретил Пьера с восторгом и, протиснувшись через створку бара, повел их в другую дверь с занавесом из нанизанных на веревки ракушек. Внезапно они снова вышли на открытый воздух и стояли теперь на маленькой террасе. Сначала там было темно, но хозяин бара щелкнул выключателем, и на полу разлились две тусклые лужицы света. Мэри быстро подошла к невысокой стене и ахнула от восторга. Там, за крышами ближайших домов, простирался Париж, похожий на отражение зимнего звездного неба. Повсюду виднелись яркие пятна света – залитые сиянием здания и яркий знак «Ситроен», служивший маяком на Эйфелевой башне.

– Нравится? – спросил за ее спиной Пьер, обняв ее за талию.

– Потрясающе. Я никогда не видела ничего подобного. Как называется это место?

– Кафе «Бельвю»[63], разумеется. Как же еще?

– Parfaitement[64]. Café Bellevue, Ma'mselle, – эхом отозвался хозяин, крутившийся возле них в надежде на неплохой заработок. Они сели за один из столиков у парапета, и Мэри оперлась локтями на его край и смотрела на Париж, завороженная, забыв обо всем, кроме зачарованной бесконечности великого города.

– Эй! – Голос Пьера вывел ее из задумчивости. – Ты со мной или с Парижем?

– Прости. – Она повернулась к нему и улыбкой ответила на его улыбку. Толстяк ушел, оставив на клетчатой скатерти бутылку и бокалы.

– Что это? – с подозрением спросила она, когда Пьер плеснул в ее бокал желтовато-зеленую жидкость.

– Specialité de la maison[65]. Раз ты попала сюда, его придется пить, хочешь ты этого или нет. Иначе старина Жо-Жо сбросит тебя вниз через парапет. – Он поднял бокал, и его лицо внезапно стало серьезным. – Ты очень красивая, – сказал он. – Я люблю тебя.

Он никогда еще не говорил это так спокойно и просто. Да, он говорил: «Я люблю тебя», «Je t'adore»[66], «Tu es mon amour»[67] и сотню других слов, вырывавшихся у него от страсти или избытка чувств, но на этот раз, казалось, он как будто, к своему изумлению, обнаружил, что говорит серьезно.

Мэри тоже говорила не раз: «Я люблю тебя», думая, что это правда, но на этот раз она так не сказала, с удивлением обнаружив, что не уверена в этом.

– Спасибо, Пьер. – Она опустила глаза и стала водить пальцем по клеточкам на скатерти.

– Я считаю, что ты должна выйти за меня замуж, – говорил он, а она все водила и водила пальцем по грубой ткани, где красная клетка встречалась с белой, и пыталась собраться с мыслями, прийти в себя от удивления.

– Ну, взгляни же на меня, Мэри. Ты согласна?

– Ой, Пьер… – Она подняла глаза, и у нее оборвалось сердце, потому что он такой привлекательный и ей так легко сказать «да». – Я не знаю, дорогой. Я не знаю, что сказать.

Как можно принимать решение, когда тебя застали вот так врасплох? Ей нужно время, время подумать, успокоиться и побыть одной, не видеть эту заразительную улыбку, сияющую с другого конца стола. Она опять посмотрела на простиравшийся внизу Париж, но яркие полосы улиц не вели ни к какому ответу.

– Я ужасно глупая? – спросила она. – Можно мне подумать? Ты ведь знаешь, что я уезжаю на несколько дней в Англию. Можно я подумаю, когда мы будем не вместе, и скажу тебе, когда вернусь?

– Полагаю, это из-за того, что я француз, а ты англичанка, правда? – недовольно буркнул Пьер. Его улыбка погасла, и он слегка нахмурился.

– Ну да, и это тоже. – Такая мысль даже не приходила ей в голову, но сейчас она показалась спасительной. Причина самая безопасная и наименее обидная.

– Ладно, бэби, – согласился он, – подумай. Но, знаешь, наша национальность не имеет значения и ничего не меняет. Я мужчина, ты женщина, Мэри. Мужчина и женщина. Ты не должна идти против того, что предопределено. Ты должна принадлежать мне, и ты это знаешь… – Пыл, с каким он говорил это, напугал ее.

– Не надо, Пьер, пожалуйста, – еле слышно прошептала она. – Ты сказал, что дашь мне время подумать. Пойдем, ладно? – Она встала, оттолкнула стул и отряхнула подол своего длинного черного платья. – Давай пойдем, – повторила она, потому что он все еще сидел, подняв на нее глаза. – Становится немного холодно, и… – она неуверенно засмеялась, – мне очень не нравится этот напиток. У него вкус… как у гуталина.

* * *

Мэри и Люсьенна Робо поменялись местами, чтобы провести с семьями длинные праздничные дни на Пятидесятницу. На середине пролива Ла-Манш Мэри увидела встречный пароход, направлявшийся в Кале. «Наверняка там Люсьенна, – подумала она, – в новой летней шляпке из „Выгодного подвала“ в универмаге „Селфриджес“. И наверняка она переживает, не пролила ли я чернила на ее покрывало, не сломала ли подставку для вязальных спиц в ее спальне. А тут плыву я в странноватой шляпке, которую смастерила сама вместе с мадам Сильви, и гадаю, насколько щедро она пользовалась моими духами и не повредила ли стрелки моих фарфоровых настенных часов». Но все три последних дня больше всего она думала, как ей быть с Пьером. Она вспоминала, как много лет назад бабушка рассказала ей историю о трех своих поклонниках, которые хотели жениться на ней. Фон Зальпиус, немец, встал перед ней на одно колено в середине французского танца «котильон» и объявил: «Вы моя королева!» Жорж Валери был добрый и страстный, но совершил ошибку, познакомив ее с дедушкой. И сам дедушка, который сделал ей предложение на лодке-плоскодонке в Хенли.

– Бедный Жорж, – сказала тогда Мэри. – Бабушка, должно быть, ужасно отказывать кому-то? Это звучит так… ну-у… грубо. И вообще, как понять, что ответить – да или нет?

И она запомнила ответ бабушки.

– Малейших сомнений в твоей голове достаточно, – сказала та, – чтобы показать тебе, что это не тот человек, который тебе нужен. Сомнение не исчезнет после свадьбы, оно будет расти, пока не превратится сначала в досаду, а в конце концов, возможно, даже в ненависть.

Впрочем, не было никого, в ком она бы не сомневалась, это точно. Да и может ли быть иначе? Как не бывает двух идентичных людей, так не бывает и идеальных, в каждом найдется какой-нибудь недостаток.

Опираясь о релинг, Мэри смотрела, как о корпус парохода бьют и отбегают волны, похожие на темно-зеленое желе. А вон то пятно на горизонте – это Англия. Пройдет три дня, и она будет смотреть на другое пятно на горизонте, это будет Франция, и к этому времени она должна понять, любит ли она Пьера. Любит ли она его так сильно, что неприятные мелочи, которые замечала в нем, прощая их сейчас, никогда не будут ее раздражать и уж тем более, как говорила бабушка, не перерастут в ненависть? Эти мелочи были ему свойственны, потому что он француз, и сейчас она не придавала им никакого значения, но не говорит ли факт того, что она их увидела, о том, что когда-нибудь они станут ее раздражать? Пока это всего лишь мелочи, но надо подумать над этим.

Он носил жемчужный зажим для галстука и часто двубортный жилет, а еще котелок. После бритья пудрил лицо тальком, и не исключено, что натягивал сетку для волос, когда одевался – она знала, что так делали многие французы. Он носил часы с цепочкой, свисавшей из брючного кармашка. У него была нездоровая тяга к пирожным с кремом. Загородные прогулки на природе были для него хобби, а не потребностью. Он всегда придирчиво уточнял, принадлежат ли новые знакомые к bonne familie[68], а когда говорил о своих английских друзьях, непременно называл их титулы, если таковые имелись. Он говорил о вещах «обалденные» и «высший класс» и никогда не уставал демонстрировать свое знакомство с наречием «весьма».

Она не возражала против таких мелочей. В конце концов, они были лишь частью того романтического факта, что он француз, к тому же парижанин, и он умел ухаживать за ней так, как ни один из ее знакомых англичан.

Между тем пятно на горизонте уже начинало превращаться в скалы, и Мэри слышала за спиной волнение британских путешественников, готовившихся сойти на берег. Пожалуй, ей пора пробиться вниз в дамский туалет, чтобы привести в порядок волосы и поправить шляпку. Она отошла от релинга, думая, что с ее стороны мелочно даже замечать в Пьере такие вещи. Он привлекательный, и аккуратный, и порядочный, и веселый, и живой; он уверен в себе и умеет красиво ухаживать. И это главное. Но все же, когда она шла мимо закутавшихся, стоявших в прострации людей, перешагивала шляпные коробки, клюшки для гольфа, шла мимо мужчин в твидовых кепках, обсуждающих политика Болдуина, в ее голове звучал голос бабушки: «Малейших сомнений в твоей голове достаточно…»

Как только Мэри увидела Англию, она поняла, что никогда не сможет жить где-нибудь еще. Если она выйдет замуж за Пьера, ему придется перевестись в английский филиал банка, вот и все.

Если в Париже был свой особенный воздух, то он был и в Англии. Но заметно это только тогда, когда возвращаешься из другой страны. Это ощущение влажной, свежей безопасности. Тут все казалось таким правильным и таким удобным, без экзотики, как капуста. И даже ветер тут дул, потому что знал: Англия единственная страна, где ему можно разгуляться. До этого Мэри никогда не была так долго в отъезде и теперь спускалась по трапу с радостным чувством, что возвращается туда, где и должна быть.

Поезд резво бежал мимо полей Кента, и их зеленые перекаты будили в Мэри почти невыносимую радость. Как странно, что в этих двух странах, которые когда-то были одной, разделенных теперь всего лишь двадцатью милями воды, у травы такой разный цвет. Во Франции луга были серо-зеленые, как полевая форма солдат, а здесь, в Англии, луга, знавшие веками только мир, сияли ярчайшей, зеленейшей зеленью раннего лета. Мэри никогда особенно не любила Кент, но теперь открыла ему свое сердце и жадно смотрела в окно, не обращая внимания на происходящее в вагоне, как когда-то в поезде, который вез ее в Чарбери.

Она надеялась, что ее кто-нибудь встретит на вокзале «Виктория», но в толпе обнимавшихся и радостно восклицавших людей не было ни одного знакомого лица. На Маргерит-стрит она ввалилась в дверь с криком: «Эй, кто тут дома? Это я!», но ей ответила только Мейбл, дневная помощница по хозяйству, страдавшая от ишиаса. Она с кряхтеньем поднялась по ступенькам из маленького подвала.

– Добро пожалть домой, эт-точно, – проговорила она, словно вовсе не была в этом уверена.

– Привет, Мейбл, как ваши ноги? – спросила Мэри. – Где моя мама и мистер Пейн?

– Она в эти дни вообще не приходит домой до семи, вкалывает, как негритянка на плантации, и совсем напрасно. Я так прямо и говорю ей: «Вы работаете на износ, мэм, в тень самой себя превратились». Вот так и сказала. А ведь вы знаете, мисс Мэри, что я никогда не мелю зря языком. Я говорю прямо все, что думаю…

– Да, – устало отозвалась Мэри, прошла в гостиную и поискала сигарету. – А мой дядя сейчас, вероятно, в Денэме?

– Да, верно. Все еще снимается в кино, да, но вы бы видели его последний фильм. Я даже ходила в Вест-Энд, чтобы его посмотреть, и надо сказать, он скучный! Может, для «Капитолия» и нормальный, но в «Патни-Пэлес» такой не потерпят. Я прямо так ему и сказала. Да еще эта французская девица. Вот уж трещотка! Я вообще ни черта не понимаю, что она там несет. Она и ваша мать так и молотят языком – уи, уи, уи, о ля ля, – я давеча так и сказала Уилкинс, что хочу послушать настоящий английский. Не то чтобы я имею что-то против мисс Роубоу, поймите меня правильно, она аккуратная и говорит со мной очень вежливо, но просто лично я никогда бы не имела дела с заграничными леди и джентльменами. – Она опустила уголки губ.

– Да, Мейбл, – отозвалась Мэри, безуспешно высматривая в полутьме буфета коктейльные бутылки, которые обычно там жили. – Нет ли в доме джина или еще чего-нибудь? Я страшно устала, и мне нужно немного выпить.

– Она говорит, что больше никакого джина на этой неделе. Тут на днях пришла ко мне на кухню и стала смотреть тетрадь покупок. «Что мы делаем с сахаром? – спросила, потому что на прошлой неделе мы купили четыре фунта, не считая хлеба, – бойлер что ль им топим?» Ну, я прямо и говорю ей: «Когда у нас в один день ревень, мэм, а в другой десерт ежевичный, да и француженка завтракает корнфлексом, что удивляться, если сахар утекает сквозь пальцы как песок?» Потом она говорит про яйца, чтоб я не добавляла их в тесто, и я совсем расстроилась – чем мне его тогда связывать? Ведь сами знаете, мисс Мэри, как я горжусь моей выпечкой. У меня рука хорошая на нее, я так и говорю. – Она с удовлетворением посмотрела на свои красные, натруженные руки. Мэри встревожилась. Она не поняла, сколько из этого правда и насколько старая сплетница преувеличивает.

– И она не разрешила держать в доме джин? – поинтересовалась Мэри как бы невзначай, не желая, чтобы Мейбл заподозрила у нее повышенный интерес к спиртному.

– Не больше одной бутылки в месяц. Просто не знаю, как я буду глядеть в глаза бакалейщику, ведь мы всегда давали ему целый список заказов, а теперь она говорит – не покупай то, не покупай это…

– Ну, и хереса тоже нет? – перебила Мэри ее бесконечный поток слов.

– Ах, вы мне напомнили. У меня была бутылка в кладовке в эти три дня, потому что она забраковала ее и сказала, что лучше выпить яду, чем дешевый херес. Сейчас я спущусь туда по лестнице и принесу ее вам, – сказала она, подчеркнув слово «лестница». – Ох, мои ноги, – добавила она как бы невзначай. – Иногда я просто плакать готова, честное слово.

– Да, я так сочувствую, – отозвалась Мэри, зная по опыту, что пять минут в компании Мейбл всегда лишали ее сил или вызывали желание заорать во всю глотку. – Я сама спущусь за хересом, не беспокойтесь. – Пока Мейбл ползла следом, она сбежала вниз по кухонной лестнице, а когда снова поднялась с бутылкой в одной руке и штопором в другой, в замке повернулся ключ.

Когда мать вошла, Мэри бросилась в маленький холл, обхватила ее руками и стукнула по пояснице бутылкой хереса.

– Доченька! Котенок мой! – Миссис Шеннон уронила на пол свою сумочку, покупки и ключ, и они обняли друг друга. Мэри уже успела забыть, какая ее мать маленькая. Одни косточки. Неужели Мейбл права? Неужели она похудела еще больше? Мэри с испугом отметила, что мать сменила духи – это был уже не тот неуловимый и дорогой запах «Сувенир д'амур», который так долго был неотделим от миссис Шеннон.

– Мэри, ты стала еще тоньше прежнего, – сказала мать, отойдя на шаг и оглядев дочь с головы до ног.

– Пора уже. Наконец-то у меня появляется фигура, слава богу. Тебе нравится мое платье? Я сама его придумала и сшила. – Хвастаясь, она покрутилась перед матерью, и тут же пустилась рассказывать про Париж и школу, глядя на мать с затаенной тревогой. Та в самом деле выглядела усталой и обеспокоенной. Она так же, как всегда, живо реагировала на все, но как-то нервически; она постоянно ходила по комнате, ее руки не знали покоя; она взяла рюмку хереса, которую Мэри налила для нее, и тут же поставила на стол, не выпив. Несмотря на тщательно нанесенную косметику, на ее лице стали заметны морщины. Мэри нарочно не задавала никаких вопросов. Дядя Джеффри не вернется домой допоздна, и у них будет еще много времени побыть вдвоем. Тогда она и выяснит, в чем дело.

– Ты совсем взрослая стала, гораздо старше, чем до отъезда, – заметила миссис Шеннон, странным образом выразив мысли самой Мэри. Она с удивлением отметила, что чувствует себя старше матери и должна ее защищать, словно они поменялись ролями.

– Значит, Париж сделал одну хорошую вещь, – ответила Мэри. – Я действительно чувствую себя взрослой. Более… ну… уверенной в себе, понимаешь? – Тут заслуга Пьера. Она ничего еще не говорила матери про него. Это тоже пока подождет.

* * *

Мейбл, как всегда, хотела поскорее вернуться в Патни, а потому торопила их с обедом и убрала со стола все, что могла, так что есть десерт им казалось преступлением.

– Не хлопочите с кофе, Мейбл, если хотите уйти, – сказала Мэри, не в силах больше выдерживать шарканье старухи. – Я сама его сварю. Я узнала замечательный рецепт – настоящий французский. Как-нибудь я покажу его вам, если хотите.

Мейбл сердито задвинула ящик, звякнули перечница и солонка.

– Мне жаль, что мой кофе не так хорош.

– Нет-нет, Мейбл, – заверила ее миссис Шеннон, так и не научившись не спорить с ней, когда та вредничает. – Мисс Мэри не это имела в виду. Просто она хотела избавить вас от хлопот, чтобы вы могли пораньше уйти.

– Ну, вы же знаете, я могу и не торопиться, – ответила Мейбл, уже в дверях снимая фартук. – Вот только ноги меня подводят, да и автобусы ходят так, что просто безобразие. Вы удивитесь, когда я вам скажу, во сколько иногда приезжаю домой. «Ты ночная птица», – сказала мне тут на днях Уилкинс. – «Небось, обошла все бары отсюда до Челси». Это было в тот вечер, когда у вас были гости, если помните, мэм, и, как я сказала Уилкинс, хотя я и люблю делать все по высшему разряду, груды грязной посуды просто разбивают мне сердце. Не то чтобы я жаловалась. – Она выставила вперед ладонь. – Я только рада, когда вы веселитесь, поверьте мне, – мрачно добавила она и благополучно отбыла.

– Ну вот и хорошо, что она так подумала, – со вздохом проговорила миссис Шеннон, когда дверь захлопнулась, открылась и снова захлопнулась, потому что Мейбл ничего не могла сделать с первого раза, даже закрыть дверь. – Но мы совсем не веселились. Это был самый скучный обед в моей жизни. Семейный, – добавила она.

– О! – Мэри все поняла. – Дядя Лайонел и тетя Грейс?

– Да, и даже Винифред. Я знаю, они терпеть не могут встречаться, но что поделать, разве у меня есть другой выход? Гай любитель всяких вечеринок, но только без Мавис. А она на глазах закипает, когда речь заходит о Саре. Мне страшно даже подумать, что Мавис будет вытворять на свадьбе.

Вдвоем они спустились на кухню, чтобы сварить кофе, и увидели в окне мелькавшие с необычным проворством черные в шерстяных колготках ноги Мейбл.

– Не кажется ли тебе, мамочка, что бедная старая дева слишком задержалась у нас? – спросила Мэри, заглядывая во все жестянки в поисках кофе.

– Милая моя, ей давным-давно пора на покой. – Миссис Шеннон присела на край кухонного стола и закурила сигарету. – Но я не знаю, кого мы найдем взамен на такое жалованье.

– Ну, – возразила Мэри, – а ты разве не можешь платить больше?

Миссис Шеннон выпустила аккуратное колечко дыма и внимательно посмотрела на кончик сигареты.

– Не сейчас, доченька.

– Мамочка… – Мэри повернулась к ней с жестянкой с надписью «Крахмал», где хранился кофе, – что происходит? Мы снова стали бедными или как? Плохо идут дела в ателье?

– Нет, милая, – начала было мать, но потом махнула рукой. – Впрочем, ты тоже должна знать. Я не хотела говорить тебе, но правда в том, что я действительно попала в затруднительную ситуацию. Конечно, лишь временно.

– Продолжай, – попросила Мэри, идя с туркой к крану в кладовке. – Я слышу тебя.

– Ты знаешь, что я должна выплачивать Уилкс долг в рассрочку. Я рассчитывала делать это с выручки, когда принимала такое решение, потому что тогда дела шли хорошо, но дело в том, что сейчас так не получается. Продажи по какой-то причине упали, одна из моих лучших клиенток обанкротилась, задолжав мне пятьсот фунтов, из которых я выручу дай бог десять, да и то, если повезет, и – ох, какой смысл перечислять весь ужасный список? Там целый букет неприятностей, вот и все.

– Сколько тебе нужно еще выплатить Уилкс?

– Тысячу фунтов – мрачно ответила миссис Шеннон. – Тысячу фунтов, чтобы просто выправить ситуацию. Скоро я потеряю ателье, это точно. Я пытаюсь искать новые идеи, но рассчитывать на быструю отдачу невозможно.

– А ты не можешь взять у кого-нибудь взаймы? – спросила Мэри, помешивая ложкой в турке. – Например, у дедушки? Или даже у дяди Джеффри? Вода что-то не закипает. По-моему, слишком слабый напор газа. Они ведь не откажут тебе, правда, мамочка? – с беспокойством спросила она.

Миссис Шеннон засмеялась и аккуратно сунула следующую сигарету в топку бойлера, поджигая ее.

– Пока я не хочу, котенок. Это на крайний случай. Я не желаю занимать, – раскуривая сигарету, ответила она другим тоном, мрачным и полным тревоги. – Мне не хочется даже думать об этом. Я никогда не попрошу денег у твоего дедушки. Он и так много делал для нас, и я не уверена, что Джефф сможет мне помочь, если даже я попрошу. Его последний фильм, как ты знаешь, провалился, и он говорит, что тот, который они снимают сейчас, скорее всего останется незаконченным. Больше он не получил никаких предложений. Говорит, что вернется в Голливуд, чтобы не шляться по студиям, предлагая себя, как проститутка. Бедный. И вот еще одна вещь… – Она тяжело вздохнула, и Мэри, повернувшись к ней от плиты, увидела ее расстроенное лицо, подошла и обняла ее.

– Что такое, мамочка?

Усталым движением мать прижалась лбом к плечу Мэри.

– Прости, доченька, что огорчаю тебя. Я не хочу вести себя как героиня из русской пьесы в твой первый вечер после приезда. Если Джефф уедет, нам придется экономить еще больше прежнего. Понимаешь, пока что он платит мне за проживание слишком много – тут я ничего не могу поделать – и все это время его деньги меня очень выручали. Милая моя, ты будешь ужасно против, если мы переедем отсюда в какое-нибудь скромное место? Конечно, совсем ненадолго.

– Ой, мамочка! – Мэри пришла в ужас. Она и не подозревала, что дела настолько плохи. – Наш милый домик! Ой, лучше не надо. Я… я храню те герани, чтобы снова посадить их на будущий год, – сказала она жалобным голосом.

– Не надо, доченька, не надо. – Мать, на грани слез, шарила по карманам в поисках носового платка. Мэри обняла ее. Она была в ужасе. Нет, мама не должна плакать. Ее лицо не должно искажаться из-за тех страдальческих, трудных слез, какие бывают у тех, кто редко плачет. Если у твоей матери льются слезы, значит, на свете не осталось ничего стабильного.

– Ой, вода закипела! – воскликнула она и выскочила из-за стола. Она не позволит себе плакать, не позволит. И потом, возможно, все наладится. – Не удивительно, что у Мейбл кофе всегда такой ужасный, – заявила она с наигранной бодростью. – Она держит в коробке металлическую ложку.

Мэри стала класть кофе в горячую воду, тщательно, словно это требовало невероятной концентрации. За ее спиной мать кашляла над сигаретой, потом слегка всхлипнула, высморкалась. Все было в порядке. Никто из них не будет плакать. Вспенился кофе, Мэри помешала его, сняла турку с огня и улыбнулась сама себе, когда ее нос ощутил ароматный пар. Она уже знала, что сделает. Ей больше не нужно переживать из-за Пьера. Ее мозг уже принял решение. Она почувствовала себя сильной при мысли о том, что станет богатой и спасет благополучие их семьи. Мысль была полная драматизма, приятная. Значит, ей суждено выйти замуж за Пьера. Признание матери понадобилось, чтобы показать ей, что она должна сделать. Она хотела сказать об этом матери, повернулась и уже раскрыла рот, но в последний момент внезапно передумала.

– Где эта старая дура держит ситечко? – воскликнула она вместо этого.

Она ничего не станет говорить матери, пока между ними висит денежный вопрос. Мать тут же свяжет его с признанием Мэри, и тогда будет еще труднее, чем Мэри ожидает сейчас, заставить мать взять взаймы. Кроме того, Мэри хотела сначала увидеться с Пьером. В глубине души она всегда считала невероятным, что он захотел жениться на ней. Допустим, она вернется в Париж и обнаружит, что он уже передумал. Тогда она будет выглядеть ужасно глупо, если сообщит матери о помолвке, а значит, об этом узнает весь Лондон. Мэри могла себе представить, как загудят телефонные провода, а потом загудят по другому поводу, и все будут с восторгом говорить друг другу: «Дорогая, как это грустно. Бедняжку Мэри прокатили» и «Если хотите знать мое мнение, по-моему, она просто придумала всю эту историю, чтобы вызвать сенсацию». «Знаешь, как у Хэвлока Эллиса[69], это форма вытеснения сексуальности». Короче, не успеет она оглянуться, как превратится в тетю Винифред, о которой говорят между собой сочувственным шепотом, а при прислуге – по-французски.

Мэри прекрасно провела в Лондоне четыре дня. Каждый раз, глядя на мать, полностью ожившую после своего краткого срыва на кухне, Мэри снова ощущала восторг от своей власти. Ей очень хотелось сказать матери: «Не волнуйся. Все будет хорошо. Я все исправлю». Хранить секрет было трудно, но она молчала из осторожности. Даже не поделилась с Анджелой, хотя искушение было невероятное, когда она слушала ее монолог об «идеальном мужчине», который появился у нее после отъезда Мэри.

В субботу Мэри договорилась встретиться с ней возле Драматического колледжа. Она не осмелилась зайти в здание. Будет слишком унизительно, если с ней опять будут обращаться как с прокаженной. Разве Рокки не сказал тогда: «Если вы когда-нибудь явитесь сюда снова…»? Его ужасная тень по-прежнему витала возле этих облупленных двойных дверей, которые время от времени открывались и выпускали понурую фигуру, иногда знакомую, чаще нет, а сама Мэри виновато болталась у входа в соседний с колледжем магазинчик женского белья. Наконец вышла Анджела – первая, кто появился в дверях с улыбкой. Ее сопровождал молодой человек в потертой одежде. Он глядел на нее с обожанием и нес ее книги так, словно держал их в зубах и вилял хвостом, поразительно похожий на метиса спаниеля и дворняги.

Мэри вышла из-за бюстгальтеров цвета чайной розы.

– Дорогая моя! – закричала Анджела и бросилась ей на шею.

– Пойдем скорей отсюда, – попросила Мэри и взяла ее за руку. – Я не хочу, чтобы меня тут увидели. – Спаниель неуверенно топтался на тротуаре, словно ожидал услышать волшебное слово «Гулять!»

– Ой, Дик, – сказала Анджела, и он подскочил к ней, высунув язык. Анджела представила его Мэри. Они пошли в сторону универмага «Селфриджес» и там избавились от него, заявив, что пойдут покупать нижнее белье. «До завтра», – сказал он Анджеле, истекая слюной, и стоял, глядя, как они заходят в универмаг, а проходившие мимо женщины толкали его зонтиками и сумками, наступали ему на ноги большими туфлями на низком каблуке.

Мэри и Анджела прошли через этаж и вышли с другой стороны, с опаской огляделись и, прыгнув в такси, поехали на Маргерит-стрит. Дядя Джеффри был дома, читал журнал для школьников и слушал одновременно две программы по радио, потому что ему было лень встать с дивана и покрутить ручку приемника.

– Привет, гадючка, – сказал он Анджеле.

– Привет, насекомое, – отозвалась она, бросила ему на живот свои книги и подошла к зеркалу, висевшему над камином. – Почему не на съемке?

– Они заморозили ее – и плату. Что тут еще добавить? Вероятно, хотят выяснить, может ли девушка из хора танцевать на столе на офицерской вечеринке, пока ее подружка вытаскивает секретные документы у полковника, который валяется под столом после одной порции портвейна. По-моему, это как минимум маловероятно.

Он приготовил для них коктейли, так как миссис Шеннон, мотивируя тем, что двадцать шесть фунтов так или иначе мелочь, если речь идет о тысяче, велела-таки Мейбл заказать бутылку джина. Как всегда, Джефф дразнил Анджелу и по-дурацки болтал про фильм, а на фоне всего этого непрерывно бормотал приемник. Но после приезда Мэри заметила в нем изменения. Он был подавлен и, странное дело, стремился угодить и нравиться. Иногда ей казалось, что в нем появилась какая-то почти овечья кротость. Она гадала – то ли причиной тому его фильмы, то ли он чувствовал, что подвел их, и спрашивала себя, знает ли он о денежных проблемах сестры.

– Куда вы, деточки, бросите сегодня кости? – спросил он почти с грустью, как показалось Мэри. Анджела тоже это заметила и сообщила:

– На вечеринку. Хочешь пойти с нами? Я буду рада.

– Что, как компаньон? Откажусь. Спасибо, но я точно не пойду. Хочу выспаться. – Было ясно, что он тоскует по развлечениям.

– Ой, пойдем, – уговаривала его Мэри. – Там вовсе не имеет значения, сколько нас придет, правда, Анджела?

– Господи, конечно. Вообще, Джонни уж точно либо вырубится, либо увяжется за какой-нибудь бразильской девушкой в красном атласе, как сделал это в прошлый раз.

Но дядя Джеффри не поддался на уговоры. Он снова сел на диван и загородился своим журналом для школьников.

Миссис Шеннон вернулась домой страшно усталая. Она ездила в Далвич к матери. Старуха слегла год назад с бронхитом и не видела причин, чтобы снова встать с постели.

– Как там птичка-мамочка? – без интереса спросил дядя Джеффри.

– Все киснет. – Миссис Шеннон швырнула шляпу на стул и устало поправила короткие черные волосы. – Она жаловалась, что ты давным-давно не навещал ее.

– Я поеду к ней в среду, – уверенно заявил он. Миссис Шеннон и Мэри удивленно повернулись к нему. Он никогда не ездил в Далвич добровольно. Его приходилось ругать, буквально тащить за руку на автобусную остановку и запихивать в автобус.

– В среду? Почему в среду?

– Ну просто в среду, вот и все. Я намерен повидать ее в среду.

«Да, – подумала Мэри, – это что-то странное, как будто он что-то скрывает».

* * *

Все выяснилось во вторник, за день до отъезда Мэри в Париж и в тот день, когда Люсьенна Робо вернулась в Лондон по дешевому экскурсионному билету и ночевала на диване в гостиной. Мэри понимала, что надо бы уступить ей комнату, но не собиралась этого делать.

Дядя Джеффри по-прежнему не ездил на съемки и во вторник потихоньку вышел под вечер из дома и вернулся в шесть часов с Люсьенной. Он встретил ее на вокзале. В дом он вошел с ее чемоданом и, более того, с ее зонтиком. Ни Мэри, ни ее матери не было дома, чтобы наблюдать такое чудо, но, когда они вдвоем вернулись с Саут-Молтон-стрит, Мейбл, задыхаясь от возбуждения, рассказала им про это в прихожей. Брови миссис Шеннон полезли на лоб.

– Где они сейчас, Мейбл? – спросила она, потому что в открытую дверь было видно, что гостиная пуста. Теперь она бы не удивилась, если бы узнала, что они лежат в постели.

– В саду, – хрипло ответила Мейбл, резко качнув головой с тощим пучком волос в сторону задней двери. Миссис Шеннон и Мэри тут же устремились в дальний конец прихожей, где она сужалась возле туалета, и дружно приникли к стеклянной створке двери. И точно. В саду на двух грязноватых шезлонгах бок о бок сидели дядя Джеффри и Люсьенна. Они держались за руки. Это было почти неприлично.

– Пойдем. – Миссис Шеннон толкнула дверь и со стуком сбежала по железным ступенькам, как собака, почуявшая нужный запах. Мэри за ней. При виде них дядя Джеффри вскочил на ноги, чего никогда прежде не делал. Люсьенна медленно и плавно поднялась, встала рядом с ним и снова взяла его за руку. Мэри это напомнило Грету Дэниел.

Если дядя Джеффри и до этого был кротким, как овечка, то теперь выглядел как человек, уличенный в страшном преступлении. Он прикусил нижнюю губу и смотрел куда-то вбок.

– Кто сообщит им? – спросила Люсьенна на плоском, старательном английском. – Я или ты?

– Ой, лучше ты. Давай, скажи им, – ответил дядя Джеффри, переминаясь с ноги на ногу, словно виноватый школьник.

– Мы с Джеффри жених и невеста, – спокойно проговорила Люсьенна, и на ее круглом, как луна, лице появилась улыбка.

– Нет! – недоверчиво воскликнула миссис Шеннон, не веря своим ушам и глазам, но как-то сумела тут же переиначить это в восхищенное удивление, сменив интонацию в последнюю секунду.

– Да, так и есть… – подтвердил счастливый жених, глядя себе под ноги.

– Ох, дядя Джефф, дорогой, я так рада. – Мэри обняла его и, повернувшись к Люсьенне, поцеловала и ее. Пахло от нее вполне приятно, и это уже кое-что, но глаза были тусклые, без намека на живость. Ее движения казались медленными, тяжелыми, и возникало ощущение, что, если долго находиться в ее обществе, она задавит, задушит, как тяжелый матрас.

– Почему ты ничего не говорил нам раньше? – спросила миссис Шеннон, когда с ошеломленным видом чмокнула обоих.

– Ну, Люсьенна сначала должна была спросить разрешение у своей матери. Такой у них во Франции странный, старинный обычай, нечто под названием dot, приданое, – сообщил дядя Джеффри и невесело засмеялся. – Мы объяснились с Люсьенной неделю назад, но она не разрешила говорить вам до ее возвращения, правда, дорогая?

Было что-то грустное в том, как они стояли вчетвером на крошечной квадратной лужайке, покрытой осевшим лондонским смогом, и не знали, что сказать.

– Давайте пройдем в дом и выпьем за вашу помолвку, – предложила миссис Шеннон, изображая радость, но тут же выяснилось, что Люсьенна вообще не пьет, и при виде нее, тяжело сидящей на стуле с оранжадом в бокале, коктейли показались остальным не праздником, а напрасной тратой джина. Дядя Джеффри по-прежнему не смотрел в глаза сестре и племяннице и всячески избегал оставаться с ними наедине. После обеда Люсьенна заявила, что он пойдет с ней в кино, и он встал, принес ее пыльник и увел ее.

– Ой, мамочка, зачем он так сделал? – воскликнула Мэри, когда хлопнула входная дверь.

Мать лишь пожала плечами.

– Думаю, вполне естественно, что он мечтал жениться. – Она вздохнула, подперла рукой свой маленький квадратный подбородок и мрачно поглядела куда-то в пустоту.

– Да и пора уже, ведь ему почти сорок пять. Но почему именно на ней? – Мэри подошла к окну и посмотрела на удалявшуюся пару – на массивную Люсьенну с тяжелыми ногами и короткой, похожей на шерсть прической, и дядю Джеффри, худого, с вихляющей походкой и узкой головой с проплешиной, к которой были тщательно прилеплены волосы. Они свернули за угол, направляясь в сторону Кингс-роуд, и Мэри отошла от окна. – Почему на ней? – повторила она. – Его всегда интересовали знойные брюнетки и крашеные блондинки.

– Подозреваю, что он просто так говорил. Вряд ли его вообще воспринимали всерьез. Бедный, милый брат, это трагедия его жизни. Никто из женщин не смотрел на него. Кроме Люсьенны. Вот почему он хочет на ней жениться.

– Ты догадывалась об этом?

– Господи, нет. Правда, мне казалось, что он ей нравится. Она приходила вечером по воскресеньям на кухню и готовила суфле из сардин, которое он обожает. А он иногда водил ее в кино, и после этого они пили пиво в «Брассери» – нет, вероятно, она пила тоник или что-то такое. – Мать шлепнула ладонями по коленкам и понуро встала. – Прощайте, все мои надежды! Я все-таки втайне рассчитывала на финансовую помощь Джеффри.

Теперь Мэри особенно хотелось рассказать ей про Пьера. Ей казалось нечестным заставлять мать волноваться без необходимости, но она все-таки подавила это желание. Сначала она должна увидеться с Пьером, поэтому удовольствовалась словами, которые уже говорила на кухне.

– Ничего, мамочка. Мне кажется, что все будет хорошо. Не беспокойся. Старуха Уилкс может подождать с деньгами. Ты как-нибудь выкрутишься, я уверена, мое чутье никогда меня не подводит.

Вообще-то, оно всегда ее подводило, но это не имело значения. Тем более что мать почти ее не слушала.

Когда Мэри сообщила Пьеру, что выйдет за него замуж, его лицо озарила чудесная улыбка. Впрочем, она подозревала, что он не слишком и нервничал. У него не было ни малейших сомнений. В тот первый вечер она встретилась с ним возле метро «Порт-Дофин» и они пошли в Булонский лес. Там они сидели на кованых стульях, и из уст Пьера лились радостные слова. Он шутил, целовал ее и болтал без умолку. А Мэри уже обдумывала, как познакомит его с матерью. Что бывает, когда встречаются два разговорчивых человека? Они просто говорят одновременно, как две программы на радиоприемнике дяди Джеффри? Сцена получается забавная.

Она была невероятно счастлива. Нежилась и в лучах вечернего солнца, косо пробивавшегося сквозь стволы деревьев, и в тепле и энтузиазме ликующего Пьера. Рядом с ним она постоянно ощущала его живость, энергию, бившую из него, как электричество.

В тот вечер он был неотразим. Они прошли почти по всем местам, где бывали прежде. Он водил ее из одного ресторана в другой, и повсюду надо было сообщить новость его друзьям – барменам, официантам, оркестрантам – все пили за Пьера, и он был самым популярным человеком во всем Париже. У Мэри кружилась голова от восторга, шампанского и усталости, она сидела, порозовевшая и гордая, купалась в неотразимом обаянии Пьера и в комплиментах и поздравлениях, сыпавшихся на нее градом. Как восхитительно будет представить его всем в Лондоне. Все поразятся и станут смотреть на нее другими глазами – как на девушку, сумевшую покорить такого мужчину.

Реакция семейства Робо была предвестником радостного будущего. Мадам, раскладывавшая по порциям клецки под сырным соусом – дешевые и сытные, – застыла и тут же села, тараща затуманенные слезой глаза на аляповатую картину – изображение Булонской гавани, – висевшую на стене. Она уже представляла себе богатую жизнь Мэри, ее новые платья, которые та будет менять каждый день, а все ненужные отдавать ей, скромной вдове… Жанна прослезилась от радости, нежно поцеловала Мэри, всхлипывая, что это émouvant comme tout[70] и что la petite Marie doit être heureuse comme une ange[71]. Яркие черные глаза Диди сверкнули от зависти, и она с жадностью сунула в рот кусок хлеба, словно пыталась утолить свой голод по таким мужчинам, как Пьер. Она всегда считала Мэри дурочкой, потому что та не хотела обниматься с парнями в темных подъездах или дешевых авто, но теперь взглянула на нее с новым, полным подозрения уважением.

Девушки в Эколь Фламбер щебетали, как воробьи, глядя на ее огромное бриллиантовое кольцо, подарок Пьера. Месье Фламбер зашлепал своими лягушачьими губами, а мадам Фламбер с полным ртом булавок что-то важно пробормотала, словно снисходительная благодетельница.

По контрасту со всем этим Мэри в ужасе ждала, как к этому отнесется мадам Матьё. Невозможно было угадать, примет она или нет свою будущую невестку. Лицо мадам было как маска, когда она наклонилась к Мэри для положенного объятья. Мэри, нервно чмокнув ее, ощутила щекой твердый орлиный нос, холодный как лед. У месье Матьё была другая реакция – он был в восторге, тепло обнимал Мэри при любой возможности и говорил о подарках, которые им сделает.

Мэри радовалась, что никто даже не упоминал про ее dot – приданое. Пьер знал, что она из небогатой семьи, но она ничего не сказала ему о проблемах с деньгами, возникших у матери. Она смутно надеялась, что после свадьбы он будет давать ей какие-то деньги и она сможет помогать матери, не обращаясь к нему. Она знала, что он не любит думать о бедности. Как болезнь для пышущего здоровьем человека, бедность была для Пьера несчастьем, причем ужасным. Он напоминал Мэри человека, который поднимает камень и, обнаружив под ним что-то неприятное, торопливо кладет его на место и уходит прочь.

Теперь Мэри получала из дома совсем немного денег и, поскольку не могла просить их у Пьера, ей приходилось сурово экономить, чтобы покупать одежду, достойную его. Она находила абсурдно дешевые рестораны, забегаловки где-нибудь на втором этаже за «Мадлен», сырые подвалы в захудалом конце Бульваров, где неряшливые официанты довольствовались скромными чаевыми и можно было получить за франк графинчик вина. Еще, к ужасу мадам Робо, она рисковала своей репутацией и ездила в третьем классе метро, где было бесспорно грязно, но довольно интересно.

Такая жизнь составляла комичный контраст с ее другой жизнью, с Пьером, где были такси и огромные, импозантные лимузины, чай в «Георге V», коктейли в «Крийон», обед в «Ритц», орхидеи и икра, шампанское, заказанное буднично, как чашка чая. Ей было интересно, что сказал бы Пьер, если бы она призналась ему на обеде в самом дорогом ресторане Парижа с метрдотелем, льстившим им, как снисходительный римский папа, что в тот день она завтракала спагетти за семьдесят пять сантимов в «Дьябль Су-Соль», где хмурый, как мул, тянущий вагонетку с углем, официант спросил, свободна ли она вечером. Еще она гадала, что Пьер ответит на ее предложение жить в Англии. Когда закончится ее учеба в Эколь Фламбер, он собирался поехать с ней в Лондон, и Мэри рассчитывала, что тогда и спросит его. А до этого ей не хотелось портить беззаботное, полное любви лето в Париже и вносить в него ноту разногласий. Жизнь шла так весело и легко, что Мэри отмахивалась от всего, кроме счастья. С Пьером было трудно говорить серьезно. Он смеялся и называл ее «бэби», или щекотал, или целовал, или прикидывался дурачком, так что все серьезное, что ей надо было сказать ему, тонуло в бурном потоке смеха, и у нее пропадало желание что-либо говорить.

Жизнь рядом с ним была полна новых восторгов. Когда они собрались в Англию, он настоял, чтобы они полетели на самолете. Впервые в жизни Мэри испытала волнующий момент, когда стремительное движение самолета по взлетной полосе и резкие толчки перешли в плавный полет, и она поняла, что чудо произошло и она летит по воздуху, как птица, и поднимается, поднимается ввысь, неуклонно и до смешного безопасно.

Потом Пьер смеялся над ней и рассказывал, что она сидела, раскрыв рот. Она почти забыла про него, когда глядела в иллюминатор на неподвижный узор моря, над которым, казалось, они парили, а не летели, пока внезапно не появилась береговая линия Англии, напоминавшая туристический постер, и с невероятной скоростью заполнила все поле зрения и оказалась впереди, внизу и сзади.

* * *

Еще до встречи с Пьером миссис Шеннон сказала себе, что он непременно ей понравится. Следовательно, их фактическое знакомство неизбежно окрасилось легким разочарованием. Он держал себя очень вежливо – слишком вежливо, сдержанно и формально, словно надел гетры и белые перчатки, так что контакта не получилось. Дядя Джеффри, казалось, уже повеселевший и смирившийся с мыслью о своей неминуемой женитьбе, теперь так офранцузился, что звал Люсьенну сhérie[72], произнося это как «шерри», и сразу принял Пьера, хлопнул по спине и назвал «моу гарсоу», что должно было означать «мой мальчик». Пьер ответил с большой сердечностью и на английский лад, назвав его «старина».

Мэри хотелось, чтобы все увидели его таким, каким он был с ней – простым, естественным и обаятельным, независимо от того, изображал ли он из себя всеведущего горожанина или милого мальчишку. В тот первый вечер у него был деловой ужин, так что он быстро уехал в свой отель, и Мэри поцеловала его на пороге с крошечным разочарованием в сердце. Он понравился им, но ей хотелось, чтобы они были в восторге. Она так давно мечтала похвастаться им. Ей хотелось, чтобы он не говорил так часто «весьма». Немыслимо, чтобы он мог робеть, но, возможно, так и было. Она могла это понять. Милый Пьер. В тот вечер она пошла спать, мечтая, чтобы они снова перенеслись в «Шехерезаду» и чтобы он целовал ее волосы, когда они медленно кружились в вальсе в темном зале под печальные звуки скрипки, парившие ночной птицей над городом.

* * *

Мэри не терпелось показать Пьеру Лондон, как он показывал ей Париж. Она знала, что он бывал здесь подолгу, но все равно он не мог знать город так, как человек, проживший здесь всю жизнь. Однако вскоре ей стало очевидно, что он знал Лондон лучше нее, вернее, те места, где он хотел бывать.

Как и в Париже, он ходил в лучшие рестораны с видом завсегдатая, словно они принадлежали ему и его отцу. Все это было нормально и даже приятно в Париже, но не тут, в Лондоне. Мэри это очень не нравилось. Лондон принадлежит англичанам, и, если даже это Пьер, он не должен владеть одновременно Парижем и Лондоном. У него не было времени, чтобы часто видеться с семьей Мэри, из-за множества деловых встреч и многочисленных друзей, с которыми Пьер ее знакомил. У некоторых из них были имена и лица, известные ей по журналам, и это заставляло Мэри чувствовать себя значительно ниже в социальной иерархии, и она была уверена, что они тоже так считали.

Свадьбу назначили на конец сентября, и, хотя Пьер хмурился и настаивал, чтобы она была в Париже, Мэри все же надеялась, что убедит его согласиться на Лондон. Она уже начинала понимать, что шансы заставить его жить в Англии невелики, но и здесь у нее тоже оставалась надежда. Если свадьба пройдет в Лондоне, говорил Пьер, то свидетелем жениха будет его друг Макс Нордберг, а он абсолютно не нравился Мэри. Единственным плюсом Макса было то, что его семье принадлежала кинокомпания, и он мог помочь дяде Джеффри получить хорошую роль. Это был молодой еврей, холеный, упитанный и – чего Пьер, казалось, не замечал – ничем не примечательный. Его черные сальные волосы были довольно длинными, и он зачесывал их назад без пробора. У него были мягкие белые руки, и невозможно было представить себе, чтобы они держали ружье или повод лошади: они могли держать лишь бокал или сигаретный мундштук, или хлопать по ляжке юных киноактрис, приговаривая: «Я могу помочь тебе, малышка». У него имелся неиссякаемый запас историй, иногда забавных, но всегда грязных. Пьер считал его бесподобным, и Мэри пыталась ради Пьера отыскать в Максе хоть что-то хорошее.

У Макса была рыжеволосая и зеленоглазая подружка, такая худая, что казалась практически двухмерной, и они проводили вечера вчетвером. Как и Пьер, Макс был завсегдатаем всех лучших ресторанов, но, в отличие от Пьера, держал себя с официантами грубо, поэтому Мэри улыбалась официантам с особой любезностью и благодарила с излишним пылом, сглаживая грубость Макса, хотя понимала, что они едва ли возражали против такого обращения, потому что получали от него хорошие чаевые. Зеленоглазая Вероника тоже была повсюду своей. Она могла часами крутиться и гримасничать в дамском туалете перед длинным зеркалом, могла, прищурив глаза, осмотреть Мэри с головы до ног и сказать: «Моя дорогая, по-моему, твой Пьер слишком великолепен. Какое счастье иметь такого мужчину!» Как будто Мэри встречалась с ним не благодаря своей собственной привлекательности, а заполучила его на каком-нибудь дешевом шоу в качестве выигрыша.

Мэри ценила часы, когда они с Пьером были вдвоем. Она надеялась, что и после свадьбы будет так же. Он был с ней таким ласковым и всегда говорил правильные вещи. Он никогда не сказал бы: «Ты выглядишь усталой», подразумевая: «Ты выглядишь непривлекательной», а говорил вместо этого: «Я люблю тебя, даже когда ты бледная, а твои глаза большие, темные и сонные». Они часто гуляли в парке под утренним солнцем, потом заглядывали куда-нибудь, чтобы перекусить, и Мэри не возражала, чтобы его шляпа была слишком маленькой и неанглийской, потому что ей было так хорошо с ним. Но все равно говорила: «Почему бы тебе не снять шляпу и не подставить волосы солнцу? Это так полезно». Ей казалось, что вместе с его шляпой уйдут все ничтожные мелочи, которые не имели никакого значения в Париже, но бросались в глаза здесь. Она хотела, чтобы все вокруг, а больше всего она сама, считали Пьера идеальным и чтобы у нее не возникало даже малейших предательских сомнений.

Однажды они встретили Анджелу, гулявшую с силихем-терьером по Роу под взглядами спортивных стариков и невзрачных юношей на вислоухих лошадях.

Мэри представила ей Пьера и ревниво наблюдала, как он глядел на Анджелу одним из своих раздевающих взглядов и уделял ей слишком много внимания, когда они вместе шли в сторону Гайд-парк-корнер. Ей хотелось, чтобы он любил Анджелу так же, как она, но не больше. Анджела собиралась пойти с отцом на ланч в его клуб, а Мэри и Пьер планировали встретиться с Максом в его не по-мужски роскошной квартире, и Анджела едва не упала от восторга, когда при расставании Пьер поцеловал ей руку с галантностью, совсем излишней на взгляд Мэри.

– Он божественный! – шепнула она на ухо Мэри, целуя ее на прощание. – Я так счастлива за тебя, дорогая. Просто чудесно.

«Да, – подумала Мэри. – Но он мой».

– Твоя подруга очень элегантная, – задумчиво проговорил Пьер, когда они ждали на тротуаре такси, хотя Мэри прогулялась бы и дальше по солнышку. – Какие изумительные волосы и… – он нарисовал в воздухе женскую фигуру, – такая замечательная грудь.

Мэри обиделась. Ему не обязательно было это говорить.

* * *

Мэри все время звонили родственники и спрашивали, когда они увидят ее жениха. Но пока для этого не находилось возможности. У Пьера было мало времени и так много других дел, более важных или более интересных. Наконец за несколько дней до возвращения во Францию, где он должен был отправиться с родителями на курорт Жуан-ле-Пен, Мэри уговорила его поехать на одно из периодических сборищ их клана, которое на этот раз устраивалось на банковских каникулах в загородном доме Ричи под Лондоном.

Пьер сопротивлялся, протестовал как мальчишка, выдвигал множество более заманчивых предложений, как провести день вдвоем, но Мэри твердо стояла на своем.

– Дорогой, тебе все равно предстоит встретиться с ними рано или поздно, – сказала она, – и гораздо удобнее сделать это заодно. – Так что в итоге он арендовал до смешного роскошный автомобиль и заехал за ней жарким туманным утром.

Миссис Шеннон уже уехала с дедушкой и тетей Винифред на «даймлере», который с каждым годом все больше напоминал катафалк, с Линни, который все с большим трудом втискивался за руль и был склонен с упорным недоверием относиться к недавно появившимся светофорам. Дядя Джеффри повез Люсьенну в зоопарк Уипснейд, взяв сэндвичи, шипучий лимонад и бутылку пива. Там она и бизон могли глядеть друг на друга идентичным тяжелым бычьим взглядом.

Мэри была одна в доме, когда подъехал Пьер. Он объявил о себе клаксоном, заставившим высунуться из окон разъяренных соседей по Маргерит-стрит из числа тех, кто любит поспать подольше. На нем был безупречный бежевый костюм в тонкую полоску с коричневым шелковым носовым платком в нагрудном кармане, кремовая рубашка и коричневый галстук-бабочка в горошек. На ногах – остроносые туфли, на голове – городская шляпа с небольшими полями. Мэри была без шляпы и без чулок, в белом полотняном платье и коротком красном жакете. На мгновение она подумала, что, может, он прав, а она нет, и что ей нужно одеться получше. Она уже была готова ехать, когда открыла ему дверь, но он протиснулся мимо нее и зашел в холл, бросил шляпу и перчатки на столик и прижал Мэри к себе в страстном объятии, которое пахло дорогим одеколоном, непонятно, мужским или женским.

Впервые Мэри попыталась вырваться из его рук и отвернула лицо в тот момент, когда он поцеловал ее в губы.

– Алло, – сказал он. – Не будь робкой, бэби. Сядь со мной на диван. – Он потащил ее в гостиную.

– Нет, Пьер, не сейчас, – возразила она, погладив его по голове. – Слишком… слишком скоро после завтрака. – Она действительно так считала, хотя понимала, что это звучит абсурдно. – И нам пора ехать, – неуверенно добавила она. В первый раз за все время ей не хотелось его целовать, и она огорчилась, что такое возможно.

– О! – Он выпятил нижнюю губу а-ля Морис Шевалье. – Значит, я не могу целовать тебя, когда хочу, да? – Впервые он был с ней немного грубым, и, сопротивляясь ему, она чуть не плакала от досады – отчасти на себя, отчасти на него за его несвоевременные ласки.

Внезапно он ее отпустил.

– Господи, – прорычал он, – я не целую женщину, которая ведет себя так, словно от меня дурно пахнет. Пойдем. – Он схватил шляпу, протопал по ступенькам, молча распахнул перед ней дверцу и уселся сам с противоположной стороны.

Пьер вел машину небрежно и опасно, скрежетал тормозами на Кингс-роуд и то встраивался в поток машин, то выскакивал из него. Водители с красными лицами беззвучно орали на него в бессильной ярости, а Мэри напряженно сидела, решив не подавать виду, что боится. Когда они выехали на Грейт-Уэст-роуд, он клокотал от злости всякий раз, когда красный свет заставлял их останавливаться. Мэри украдкой покосилась на него и увидела, что Пьер выставил вперед челюсть и что его шляпа экстравагантно надвинута на лоб. Он напоминал школьника, узнавшего, что ему не подарят велосипед ко дню рождения. Она давно уже решила извиниться перед ним, но никак не могла себя заставить. Усилие было чудовищным, почти физическим, и с каждой минутой промедления становилось все невозможнее.

Наконец она протянула руку, сжала его колено и тихо прошептала:

– Извини, Пьер. Я глупо поступила.

Все еще глядя перед собой, он издал какой-то неопределенный звук, очень французский.

Она заставила себя унижаться дальше, пытаясь вернуть прежнее тепло.

– Мне ужасно жаль, Пьер, правда. Я не хотела, чтобы так вышло. Ты ведь знаешь, что можешь целовать меня всегда, в любом месте и в любое время.

Постепенно он пришел в себя, торжествуя, и ради мира между ними она позволила ему наслаждаться своей правотой, пока она уныло витала в мрачном чистилище, будучи неправой. Вскоре он запел какую-то песенку и поехал через Стейнс аккуратно, с довольным видом, и наклонился, чтобы поцеловать Мэри, когда их остановил полицейский.

Какой же осторожной ей надо быть, думала она, чтобы поддерживать между ними правильные отношения после свадьбы. Она не могла представить себе семейную жизнь, состоящую из яростных ссор и бурных примирений, которая нравится некоторым парам. У нее самой много недостатков, и ей нужно будет как-то их сдерживать. Внезапно она почувствовала себя очень старой, словно молодость закончилась, и это было неразумно, ведь она собиралась замуж за молодого, веселого мужчину. «Ты слишком серьезно смотришь на жизнь, девочка, – сказала она себе. – А я-то думала, что ты излечилась от этого в Драматическом колледже».

Пьер пел, и она стала ему подпевать. Навстречу мчались поля и перелески, а последние стигматы урбанизации уже остались далеко позади.

Благодаря (или вопреки) карте, которую нарисовала тетя Мавис чуточку неправильно, но с детальным описанием всех углов, где им не нужно было сворачивать, они добрались-таки до старой фермы в Тёрли. Выяснилось, что она вовсе не старая и не ферма, а вполне симпатичный дом. Внутри приятно пахло потертой кретоновой тканью. Открыв дверь Мэри с Пьером, пухлая валлийка с певучим голосом сообщила им, что «все пьют коктейли в саду», и отвела на просторную лужайку, где под высоким кедром собрались знакомые фигуры.

К ним навстречу вышел дядя Гай, веселый и приветливый. Очевидно, это был один из дней, когда он находился в хорошем расположении духа. На нем была тенниска, белые брюки, подвязанные галстуком в цветах его бывшей школы[73], и сандалии на босу ногу. Он поцеловал Мэри и пожал руку Пьеру, хлопнув его по безупречно скроенной спине. Он уже встречался с ним в коктейль-баре «Шеннон», когда однажды Пьер и Мэри туда заглянули. Мэри хорошо помнила тот ланч. Пьер не захотел впечатляться солидной роскошью ресторана и не оценил Sauce Béarnaise[74], хотя Мэри уверяла его, что все повара – французы. Теперь Пьера представили всем, и он держался в своей обычной манере – смеси галльской учтивости и английской экстравагантности. Тетя Мавис вызвала у него легкую оторопь, воскликнув: «Ах, смущенный жених!» – когда бросилась к ним в цветастом креп-жоржете с неаккуратно подшитым низом. Дядя Лайонел, очевидно, под впечатлением того, что Пьер говорит по-английски, произнес: «Bonjour. Il me fait grand plaisir de vous rencontrer»[75], словно читал фразу по разговорнику.

Была там и Сара со своим мужем, всеми презираемым «Робоком». На самом деле это был Джеймс Робарт, жилистый, на удивление приятный и немногословный. Ее волосы были старательно уложены, ноги чудесным образом похудели. Она и «Робок» почти все время держались за руки и шептались чуть поодаль, словно дети, не уверенные, что родня их приняла.

Миссис Шеннон поцеловала Пьера, как делала всегда, но между ними сохранялась огорчительная сдержанность. Она сказала Мэри, что он «кроткий, как ягненок, и прекрасный зять», но, казалось, непрестанно наблюдала за ним, ждала, что он сделает, словно он был марионеткой. Пожалуй, дедушка был единственный, кто держал себя с Пьером естественно и не обращался с ним как с экспонатом. Казалось, они приняли друг друга, вскоре отошли в сторону и затеяли серьезный разговор о еде.

– А где Деннис? – спросила Мэри. Теперь ей стало легко произносить его имя, но не окончательно легко, как она обнаружила через мгновение, стараясь не потерять душевное равновесие, когда действительно увидела его.

– Они с Мартином отправились в паб за пивом, – сообщил дядя Гай, и в этот момент Деннис и его оксфордский приятель вошли в калитку в дальнем конце сада, оба в шортах цвета хаки, старых теннисных тапочках и выцветших рубахах. У Мартина была буйная шапка соломенных волос, сиявших на солнце. Молодые люди шли по дорожке, насвистывая, с беспечной косматой собачонкой у их ног. Картина, которую они представляли собой, задела Мэри за живое. Она знала, что Пьер никогда не пройдет вот так. Эти парни были частью сада, его облика, как трава, как розы или пестрая живая изгородь. Пьер всегда будет в саду персоной, отдельной от природы, не то что те двое.

Деннис с Мартином поздоровались с Пьером. Деннис загорел как индеец, а его голые ноги были в царапинах и ссадинах, как во времена Чарбери. Когда они с Пьером пожимали друг другу руки, контраст между ним и Пьером, в его остроносых туфлях, заставил Мэри отвернуться. Такого не должно быть. Ей нельзя даже думать об этом. Она убеждала себя, что ее тревожат лишь воспоминания.

– Пиво, пиво, замечательное пиво, – пропел дядя Гай, и тетя Мавис, появившаяся во французской двери, ведущей в столовую, поморщилась.

– Ланч готов, народ! – объявила она. – Ланч готов! – Она повысила голос и закудахтала, словно холодные закуски в столовой могли растаять, как суфле. Она была усердной хозяйкой. Кто-то привел из огорода тетю Винифред, где она с радостным видом разглядывала овощи, и все ввалились в неожиданный полумрак прохладной, обитой панелями столовой.

За ланчем Пьер пользовался успехом. Он подыгрывал тете Мавис, льстил ей так, как этого не делал ни один мужчина с тех пор, как дядя Гай был сражен красивой фигуркой, которую она продемонстрировала ему в 1903 году на катке в Сент-Мориц, ловко выписывая на коньках круги. Он понравился тете Грейс – говорил ей правильные слова и показывал трюки с кольцом для салфетки ее девятилетнему сыну Джону, которого совершенно не замечали другие мужчины.

Деннис подсел к Мэри.

– Ты роскошно выглядишь, – внезапно сказал он, и она разозлилась, оттого что ее сердце привычно дрогнуло. – Должно быть, любовь, – продолжал он. – Надо и мне как-нибудь влюбиться.

– Ты… тебе он понравился? – с жадным интересом спросила она.

– Кто? Твой бойфренд? Вроде нормальный, – ответил он, усмехнувшись через стол Пьеру, но она знала, что он лжет.

За городом Пьер выглядел странно и неуместно.

После ланча женщины пошли в сад пить кофе, а мужчины остались и пили бренди. Пьер называл пожилых мужчин «сэр» почти через каждые три слова. Мэри надеялась, что он найдет с ними общий язык. Он всегда блистал в смешанной компании, не в мужской, демонстрируя свою ловкость в искусстве, о существовании которого многие англичане даже не подозревали, – искусстве ухаживать за женщинами.

Мэри села на траву и пожевала листок клевера. Ей казалось, что она тысячу лет не была за городом. Опираясь на локоть, она нежилась под летней дымкой, висевшей над душистым садом, слушала звонкое щебетание жаворонка высоко в небе, и ее сердце разрывалось от радости, когда она глядела в небесную синь. Как всегда, она удивлялась, почему все стремятся жить в городах.

Тут явилась ее кузина Джулия, скороспелая и противная, насколько это возможно в тринадцать лет, и пощекотала ей нос травинкой.

– Я тут видела вашего дядю Джеффри в кино, – сообщила она. – Черт, ну и отстойный фильм. И он там совсем плох. Я даже не поняла, где надо смеяться.

– Да что ты говоришь? – язвительно пробормотала Мэри.

– Героиня тоже была так себе. Ты знаешь, что я хожу на съемки. Клянусь, я лучше нее. Давай поспорим на что хочешь. Ты на что поставишь?

– Сгинь! – сказала Мэри и перевернулась на живот. – Я буду спать.

Трава восхитительно пахла. Джулия шлепнула ее по заду.

– Ты испачкала травой платье, – обрадовалась она.

– Плевать, – буркнула Мэри.

– Джулия! – позвала тетя Мавис. – Сбегай и принеси в гостиную шоколад с круглого стола. Будь хорошей девочкой!

– Не беспокойся, – крикнула Джулия. – Никому шоколад не нужен. Слишком жарко.

– Беги и принеси шоколад, – резко повторила мать.

– Его вредно есть в жару. Я в книжке читала.

– Джулия! – сказала мать резко, но уже признавая поражение.

– Ой, мамочка, знаешь, мне вредно бегать после еды. Я могу получить солнечный удар. Мать не должна подвергать своего ребенка такой опасности. – В результате она одержала верх, потому что умела спорить дольше всех.

Тетя Винифред редко говорила что-либо, но когда говорила, то своим простым и метким замечанием часто попадала в точку. Когда Джулия куда-то ушла, соскучившись среди взрослых, Винифред сказала: «Ребенок напрашивается на хорошую порку». Все посмотрели на тетю Мавис, а она сделала вид, что ничего не слышала, и тетя Винифред, неуклюже сидя на траве в своем шелковом бежевом платье-балахоне, повторила это вполне отчетливо.

– Да, дорогая, я согласна, – пряча досаду, сказала ее старшая сестра.

Винифред бросила на нее гневный взгляд, а когда из столовой вышли мужчины, встала и ушла.

День прошел в ленивых спорах о том, как его провести.

Пьер снял пиджак и в своем двубортном жилете дремал на траве рядом с Мэри. Деннис с Мартином ушли возиться с машиной, а тетя Мавис, не умевшая отдыхать, потащила миссис Шеннон в сад, чтобы что-то там показать. Та пошла с ней только ради того, чтобы уйти от дяди Лайонела, который слишком настойчиво интересовался ее финансовыми делами. Мэри еще не зондировала вопрос о помощи ей после замужества, но подозревала, что мать надеялась на это, потому что в последнее время стала меньше тревожиться и перестала донимать Мейбл проверкой расходов. Сара и тетя Грейс бесконечно долго говорили о ведении хозяйства, их монотонное бормотанье смешивалось в полусонном сознании Мэри с гудением пчел в тяжелых головках цветов.

Скоро время чаепития, и пора будет ехать домой.

– Ффууу! – вздохнул Пьер, ловко выводя большой лимузин с неудобной подъездной дороги. – Как приятно быть снова вдвоем с тобой, прикасаться к тебе, чувствовать, что ты рядом. Они все хорошие, но… – Он наклонился и поцеловал ее. – Ты лучше всех.

– Осторожней! – воскликнула Мэри, когда лимузин вильнул к живой изгороди. Он только рассмеялся.

– Я знаю, что делаю, бэби. Ты просто сиди тут, такая красивая, а я буду вести машину. Куда мы поедем сегодня вечером? – Он стал планировать веселый, расточительный вечер. А Мэри пыталась обдумать, что она наденет, но всю обратную дорогу не могла прогнать из головы картину, как Деннис и Мартин идут по саду с огромными кувшинами пенистого пива. Это мучило ее. Картина отпечаталась в ее памяти словно контуры света на темном фоне после того, как стало совсем темно.

– Пьер, – неожиданно заговорила она, нарушив молчание. – Давай, когда мы поженимся, жить в Англии за городом.

– Боже мой! – Мчавшийся лимузин тряхнуло в знак его недовольства. – Что за идея? Мы с тобой еще не старые, любовь моя!

– Где мы будем жить? – кротко спросила Мэри с учащенно забившимся сердцем.

– Конечно же в квартире, которую моя мать выбрала в Париже. Ты ведь знаешь об этом. Все уже улажено.

– Да, я знаю, а потом когда-нибудь? Ты мог бы работать в английском отделении банка, чтобы мы могли жить здесь. Тебе ведь нравится Англия, правда?

– О чем ты говоришь? – спросил он, повернувшись к ней с нежной улыбкой. – Ты забыла, что выходишь замуж за француза? Где еще мы можем жить, как не во Франции? И вообще, я умру, если не буду жить в Париже. Он у меня в крови. Он часть меня. Сам его дух, что-то в воздухе – я не знаю что, вливает в нас жизнь. А Лондон такой – как это называется? – stupefié. Он одурманивает.

– Я люблю его, – тихо и упрямо заявила Мэри.

– Конечно, ты будешь приезжать сюда и навещать родных, когда захочешь.

– Да, конечно, – согласилась Мэри и снова замолчала. Она знала, что все будет так, как он скажет. Вот почему она откладывала разговор.

– Пьер, – сказала она, когда они свернули с Грейт-Уэст-роуд и поползли в жаркой, вонючей процессии возвращавшихся домой автомобилей, – ты будешь сильно против, если я сегодня никуда не поеду? У меня адски болит голова, и я так устала. Вероятно, семья слишком меня утомила.

Он слегка протестовал, потом искренне озаботился, одарив ее такой нежностью и сочувствием, что она почувствовала себя негодяйкой, поскольку и голова у нее не болела, и не слишком она и устала. Дело было не в ее теле, а в ее сознании – усталость накопилась там. Ей требовалось побыть одной, хотя бы одну ночь. Она хотела уползти от всех, словно больное животное. Хотела лечь в постель и поплакать. Хотела побыть одна так отчаянно, как хочет хлеба голодный человек.

До самого дома она не могла думать ни о чем другом. Попрощавшись с Пьером, поднялась в свою спальню, заперла дверь, торопливо разделась и заползла в постель. Она лежала под простыней, свернувшись калачиком, с широко раскрытыми глазами, из которых не выкатилось ни слезинки, хотя грусть давила на них тяжким грузом. «Я не могу, не могу», – повторяла она, пока за задернутыми шторами постепенно гаснул свет дня. В спальню вползали сумерки. Но Мэри понимала, что должна это сделать. Она думала о матери, которая, плача, сидела за кухонным столом. Мэри дала себе клятву, что поможет ей, и она должна пойти на это. А перед глазами стояла картина, ставшая символом всего, что теперь уйдет навсегда из ее жизни: два английских парня, темноволосый и светловолосый, идут через июньский сад с большими кувшинами пива.

* * *

– Ну, вот так. – Миссис Шеннон обреченно вздохнула, убирая в сумочку носовой платок, которым махала, отыскивая свой перронный билет. – Люсьенна и Голливуд – пожалуй, самые несовместимые вещи, какие только можно вообразить, но вроде они с Джеффри прекрасно ладят друг с другом.

Дядя Джеффри женился неделю назад и теперь, после крошечного медового месяца на острове Уайт, снова уезжал от них на поезде, идущем в порт, вместе с молодой женой, одетой в синий костюм и шляпку, похожую на угольный совок.

Мадам Робо приезжала на свадьбу вся в черном, словно на похороны, но в роскошной шляпке с огромными крыльями с обеих сторон, оторванными, вероятно, от какого-то реликта из ее эдвардианского девичества. Она плакала не переставая, и дядя Джеффри выглядел так, словно хотел сделать то же самое.

– Выше нос, котенок, – сказала миссис Шеннон, когда они уходили с платформы, – надеюсь, он скоро вернется. Давай купим бутылку шампанского и устроим хороший ужин, согласна? Ты выглядишь так, словно нуждаешься в этом. Доченька, в последние дни ты ходишь какая-то понурая. Говорят, что время после помолвки всегда испытание. Ты скучаешь по Пьеру? Ничего, скоро ты поедешь к нему и потом не успеешь оглянуться, как выйдешь замуж.

– Да, – уныло отозвалась Мэри.

– Давай возьмем такси. У тебя очень усталый вид.

Возле винной лавки она остановила такси и вернулась, триумфально сжимая в руке бутылку. Весь день миссис Шеннон щебетала и теперь что-то напевала до самого дома, нескладно, но весело.

– Что с тобой? – озабоченно спросила Мэри. – Шампанское, такси, песенка?

Мать покачала головой и засмеялась.

– Се-годня я та-кая счастли-вая, – пропела она.

Мэри сидела в спальне и расчесывала волосы, когда к ней зашла мать, делая вид, что ищет свои чулки.

– Доченька, – сказала она, роясь в ящиках комода. – Ты помнишь, как я говорила тебе про ту маленькую финансовую проблему?

– Да, – ответила Мэри. Она замерла со щеткой в руке и посмотрела в зеркало на отражение аккуратного затылка матери.

– Ну так вот, теперь ее больше нет. Уже все в порядке. Разве это не чудесно? – Она повернулась с сияющей улыбкой и парой лучших чулок Мэри.

– Что ты имеешь в виду? – торопливо спросила Мэри. – Ты выплатила долг?

– Угадала.

– Но ты говорила, что должна тысячу фунтов. Их невозможно заработать вот так быстро.

– Нет. – Мать посмотрела на нее чуточку виновато. – Это… как бы ссуда. Впрочем, не важно. Главное, что эти деньги у меня есть.

– От кого?

– Я никогда не скажу тебе, доченька, так что даже и не спрашивай. – Мать весело направилась к двери. Мэри так и осталась сидеть, держа щетку возле головы и глядя в зеркало, а ее мозг лихорадочно работал.

– Эй, ма, – крикнула она словно во сне. – Не сделай затяжку на моих чулках. Лучше положи их на место.

Но мать уже ушла.

* * *

Спустя месяцы, через долгое время после того как она написала Пьеру то невероятно тяжелое письмо и он перестал бомбардировать ее телефонными звонками, телеграммами и, наконец, горькими, злыми письмами, полными вполне заслуженных упреков, она окончательно поняла, что никогда бы не решилась выйти за него замуж. Теперь, когда Мэри уже могла спокойно вытащить их отношения на свет и беспощадно оценить, она ужаснулась, на каком зыбком песке они собрались строить свою семейную жизнь. Кроме физического влечения у них не было ничего общего, а что до вечеринок и других развлечений, то и там их вкусы не всегда совпадали.

Жизнь как пазл, но, если пытаться собрать его самостоятельно, обычно ничего не получается. У Пьера были деньги, а ей были нужны деньги. Пьер был милый и любил ее; она была готова выйти за него замуж. Она думала, что картинка готова. Но это было все равно что пытаться втиснуть две детальки, которые не подходят друг к другу. А потом внезапно пазл сложился, но совсем по-другому, другими руками.

Она так и не выяснила, кто одолжил матери деньги. Миссис Шеннон хранила тайну с веселой улыбкой. Мэри называла ее то мошенницей, то грабительницей банков, то содержанкой, но мать только качала головой и смеялась. Уголок в пазле жизни Мэри был встроен в правильную картинку неизвестными силами. Казалось, что человек не способен управлять собственной судьбой. Все, что он может, – это и дальше делать дело, которое не сделает никто, кроме него, – быть самим собой.