– Счастливой невесте солнце сияет, – пропела Дорис, со стуком поднимая жалюзи в спальне Мэри. За окном лил дождь. – Кто бы мог подумать, что в июле будет такая погода, а?

Мэри давно проснулась; она не спала с шести утра, но закуталась в одеяло и притворилась спящей. Не обращая на это внимания, Дорис все равно подошла к кровати, по дороге споткнувшись о шлепанцы.

– Мадам говорит, что неплохо бы вам съесть чуточку омлета. Кофе и грейпфрута недостаточно, считает она.

Мэри слегка высунулась и посмотрела на Дорис одним глазом.

– Дорис, там на самом деле дождь?

– Еще какой! – кратко ответила Дорис. – Никогда не видела ничего подобного.

Неприятно услышать об этом в утро свадьбы, но ей ничто не могло помешать. Даже землетрясение. Мэри откинула одеяло и села, вытащила из-под поясницы старого медведя, с которым она по-прежнему не расставалась, и усадила его на подушку.

– Я не фанат омлетов, – сообщила она, внезапно ощутив такую симпатию к пучеглазой Дорис, что ей захотелось ее обнять. – А что вообще невесты едят в день свадьбы? Вот, например, ваша сестра, когда выходила замуж за Сисила?

– Ну, вообще-то, она любит сардины. Всегда их любила. И наша Нелл тоже. Но только не Сисил. Он видеть их не может. Мать говорит, что если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то путь к сердцу Сисила уж точно не вымощен сардинами. Смех да и только! Видели бы вы меня… – Затянутый катарактой глаз Дорис затуманился воспоминаниями. Она могла сплетничать все утро, если дать ей шанс.

– Не уверена, что съела бы сейчас сардину, – быстро ответила Мэри. – Вот сосиску я бы съела. Давно я не ела их на завтрак. Они у нас есть?

Дорис кивнула.

– Но это тяжелая пища. Не по мне.

Мысль была приятная. Когда Мэри наконец избавилась от Дорис, сделав вид, что услышала, будто кто-то позвонил в заднюю дверь, она набрала номер Сэма и не удивилась, что он тоже заказал сосиски. Они всегда совпадали в мелочах, например просыпались утром в одно и то же время, выбирали ту же самую еду, когда не были вместе, а иногда оба начинали говорить одновременно и точно теми же словами. В те долгие, одинокие недели, когда он с миссис Ван де Мейер был в Америке, в Уайт-Плейнс, так происходило всегда. Они обнаружили это потом, когда воссоединились и сравнили свои записи. Однажды Мэри проснулась под стук молочника, а в ее голове зазвучала песня, которую она не слышала много лет. Одна из коротких и печальных французских песенок, которые пел в «Шехерезаде» русский певец. Потом она обнаружила, что Сэм тогда же – в два часа ночи по американскому времени – слушал в нью-йоркском ночном клубе того же певца, и тот пел ту же самую песню. Подобные совпадения ее больше не удивляли. Странно, если бы их не было.

Когда Дорис принесла ей завтрак, на подносе лежало несколько писем и телеграмм. Жизнь была восхитительной. Одна телеграмма пришла, как ни удивительно, из Далвича. Бабка отправила простое поздравление – так дешевле. Бедной старой Энни, с ее слабыми лодыжками, пришлось, то и дело спотыкаясь, тащиться под дождем в такую даль на почту.

Много лет бабкин мир был ограничен стенами «Лавродома», а когда она заболела, сузился до затхлого музея ее спальни. Она лежала на своей высокой кровати, похожей на катафалк, совсем как в чистилище: живая и все же не совсем. Энни пробормотала, что «у бедной старой леди ясный ум», но вообще-то он и прежде не очень заявлял о себе – еще до того, как она окончательно залегла в постель в своем косо сидевшем на голове кружевном чепце.

Когда Мэри повезла Сэма в Далвич представить его бабке, та сделала вид, что он ей понравился, но Мэри видела в ее глазах то прежнее, цепкое выражение, сопровождавшееся бессвязными фразами – несомненный признак, что в ее голове были недобрые мысли.

– Какая приятная вещица, – проговорила старуха, пренебрежительно глядя на колечко из-под помятых кружев. – Сними-ка его и дай мне посмотреть.

Мэри вопросительно взглянула на Сэма, с неловким видом стоявшего по другую сторону кровати. Она ни разу не снимала с пальца кольцо после того, как Сэм надел его ей в то рождественское утро. Сэм беспомощно пожал плечами, заранее смирившись со всем, что может случиться в этой ужасной комнате со зловещей мебелью и ветхими занавесками, готовыми рассыпаться в пыль от прикосновения (прямо-таки декорации для сюжета Эдгара По), и Мэри, виновато глядя на Сэма, сняла кольцо с пальца и подумала, что Сэм выглядит неприлично здоровым на фоне этой спальни.

Когда она протянула кольцо бабке, старая леди секунду повозилась с ним и тут же уронила на пол. Мэри понимала, что ничего не поделаешь, и, ползая по вытертому ковру в поисках кольца, задыхалась от пыли и злости. Зачем бабка попросила, если знала, что не сможет его удержать?

Когда она снова встала, бабка как ни в чем не бывало сказала:

– Дай мне посмотреть на него.

На этот раз оно закатилось под кровать.

Мэри прикусила губу, бросила испепеляющий взгляд на мать и нырнула в темную, грязную пещеру со скрипящей и стонущей крышей, когда бабка ворочалась на протестующих пружинах. Под кроватью было место для головы и плеч, и Мэри шарила ладонями в темноте, ежась от накопившегося за много лет мусора, который Энни заметала туда. Ее бесценное кольцо! Она никогда его не найдет. Ее ладонь натыкалась на какие-то безымянные, отвратительные вещи и внезапно почувствовала приятное тепло человеческой плоти.

Тут она услышала Сэма, смеявшегося совсем близко от нее. Он залез под кровать с другой стороны.

– Я нашел его, – сообщил он и поцеловал ее, там, в немыслимом склепе под бабкиной кроватью, который уже не казался таким мерзким. Когда он снова вылез, у него на бровях остался клочок пыли, а на губах следы помады. Бабка еще сумрачней посмотрела на него и назвала «мистер Хаббард».

Энни приковыляла со старым жестяным подносом, на котором стоял чай, черный и горький. Снова вышла и гордо вернулась с тарелкой, где лежали сухой, как картон, хлеб с маслом, и половинка окаменевшего фруктового рулета. Старухе приходилось помогать есть и пить.

– Я сама, сама могу, – бубнила она, когда Энни подносила чашку к ее губам, игнорируя цепкие руки.

– Нет, не можете, – язвительно возражала Энни. – Я не забыла, что произошло, когда я давеча позволила вам есть самостоятельно суп. Кто менял вам простыни, спрашивается? – Старуха тряхнула бы головой, если бы не окаменевшая шея.

Мэри толкала мать в ребра и шептала: «Когда пойдем?», но им предстояло еще одно испытание, и миссис Шеннон еще не набралась смелости решиться на него. Ей, как и Мэри, было что сказать миссис Пейн.

Проще говоря, она собиралась выйти замуж за Джеральда Ригли.

Много лет его жена целыми днями лежала в своем chaise longue[83] и не давала ему развод, устраивая скандал, когда он касался этой темы. Затем однажды, использовав все медицинские книги, имевшиеся в доме, и не в состоянии придумать новые недуги или чувствуя, возможно, что она неплохо сделала свое дело – испортила Джеральду жизнь – и может взяться за кого-то нового, она сбежала с декоратором интерьера, который якобы переделывал ее спальню в новой цветовой гамме. Конечно, не сбежала в буквальном смысле, но уехала с концами на авто кремового цвета, как рассказала повариха, которая в это время резала у кухонного окна бобы и все видела.

Мать показала Мэри вырезку из саутгемптонской газеты, где говорилось, что члену королевской хартии хирургов мистеру Дж. И. В. Ригли из Хилл-Хаус, Уикхэм, хирургу-ортопеду Королевского госпиталя, выдано предварительное постановление суда о разводе с компенсацией судебных издержек на основании супружеской неверности его жены с мистером Монро Стивенсоном в отеле «Ройял Дройтвич Спа».

– Это ему на руку, – сказала Мэри. – Теперь я позволю тебе встречаться с ним, – добавила она смеясь. И тогда ее мать выпалила с забавным, легким вызовом:

– Что ты скажешь, доченька, если он станет твоим отчимом?

Поначалу Мэри вздрогнула. Ее мать выйдет замуж за Джеральда? Джеральд, верный эрдельтерьер, неизменный ценитель юмора на уровне «шуток с банановой кожурой» и регулярный пассажир поездов? Человек, который упал в проходе в «Палладиуме» и сидел в полусонной тоске в концертном зале «Квинс-Холл». Она знала, что мать была привязана к нему. Для нее он был как для Мэри щенок Бинго, подарок Сэма. Но ведь Мэри не собиралась выходить замуж за Бинго.

Однако, когда она свыклась с этой мыслью и увидела, что мать определенно помолодела от счастья и даже не отнеслась серьезно к шумному обсуждению кринолинов для дебютанток, Мэри начала думать, что будет лучше всего, если она поможет матери устроить жизнь. В расцвете собственного счастья она тревожилась, что скоро дезертирует из ателье и оставит мать в одиночестве. А теперь, кажется, миссис Шеннон собиралась продать «Лилианну», как только найдет покупателя, и уехать в Меон-Вэлли, где станет хозяйкой дома и будет жить в достатке с владельцем имбирных усов, читающим только триллеры Эдварда Оппенгейма, и целоваться с которым все равно что с зубной щеткой.

Невероятно, но правда. Еще выяснилось, что это Джеральд дал ей три года назад взаймы тысячу фунтов. Жизнь полна сюрпризов, но теперь, как тогда, кусочки пазла встали на свое место с жутковатой очевидностью.

Тут миссис Шеннон, не в силах больше противостоять локтю Мэри и гримасам Сэма, подошла ближе к матери и торопливо сказала:

– Кстати, мама, я снова собираюсь выйти замуж. За Джеральда Ригли. Но только ты не говори ничего пока что.

Последовало мертвое молчание.

– Почему же я не должна ничего говорить? – спросила старуха, придя в себя от шока.

Ее дочь тяжело вздохнула.

– Ну, понимаешь, пока не поступит окончательное постановление о разводе, – сказала она с храброй попыткой изобразить улыбку, которая исчезла в мрачных тенях спальни.

Старуха во второй раз была глубоко шокирована.

– Ты собираешься выйти замуж за разведенного мужчину, – проговорила она. – Скажи Энни, чтоб принесла мои таблетки. Ты хочешь меня убить.

На самом деле она ничуть не возражала. Просто разыграла сцену из книги, которую когда-то читала. Мэри узнала эту книгу, потому что и сама когда-то проглотила ее воскресным днем, когда ей казалось, как сегодня, что они никогда не уедут домой. Книга называлась «Судьбы семьи Фолкнер», и драма, в ней описанная, заключалась в том, что старая мать пережила смертельный удар, когда узнала, что ее мужественный кудрявый сын забыл обо всем в компании барменши из бара «Роза и Корона».

«Но она простая деревенская девка, – вспомнила Мэри очевидно, как и бабка, монолог героини, – наемная служанка… И ты хочешь жениться на ней, Хьюго. Ведь ты джентльмен, и об этом нельзя забывать. Ни один ребенок Фолкнеров не захочет… Скорее, воздуха! Дурно мне, дурно!»

Старуха невероятно наслаждалась своей актерской игрой, а бедная миссис Шеннон, не читавшая книгу, была склонна принимать все за чистую монету и сделала пару безнадежных попыток успокоить мать. Но наконец махнула рукой, и они покинули старую леди, безуспешно пытавшуюся заставить себя упасть в обморок. Спускаясь по лестнице, Мэри забежала в гостиную, погрузившуюся наконец в зловещее море мебельных чехлов, и стащила «Судьбы семьи Фолкнер». Потом прочитала вслух отрывок матери и Сэму, когда он вез их домой вдоль трамвайных путей Стретема, и они оба согласились, что бабка устроила очень хорошее представление.

Самая приятная телеграмма, какую Мэри получила в день свадьбы, была от дяди Джеффри.

«Будь счастлива, – говорилось в ней, – а он хороший если нет я сразу приеду и врежу ему тчк почему бы вам обоим не приехать нас навестить тчк квартира большая и Рене не плох тчк Люсьенна шлет поцелуи твой до гроба».

Мэри так хотелось, чтобы он вел ее к алтарю! Но он был слишком занят на съемках и не мог приехать. Остался позади расцвет лорда Футла-Пустяшкина и «Молодых джентльменов» из Оксфорда, но, хотя в те дни к молодому поколению приходилось относиться серьезно, старшее поколение можно было изображать как угодно. Английский отец создавал для героини хороший фон, и дядя Джеффри со своим моноклем и белоснежными волосами вновь оказался востребованным.

К Мэри в спальню то и дело забегала мать, суетилась, планировала, восклицала.

– Доченька, не бери с собой это отвратительное старье! – Она вытащила из чемодана Мэри помятого одноглазого медведя, не пищавшего с тех пор, как дядя Джеффри бросил его в окно на Клиффорд-Корт, пытаясь попасть в полисмена. – Сэм решит, что ты сошла с ума. Слушай, я не могу нигде найти свою расческу; моя комната просто завалена свадебными подарками. Можно я возьму твою? Где она? Ой-ой-ой, доченька, извини, твои духи. Нет, не разбились. Еще я немного просыпала пудру, но ничего. – Она хихикнула и выскочила из комнаты с криком: – Дорис! Дорис! Вы еще не нашли мои перчатки? Я просто не понимаю…

– Она меня замучила, честное слово, – посетовала Дорис и остановилась в дверях, раскрыв рот при виде Мэри в изысканном гарнитуре. – Можно подумать, что невеста она, а не вы. – Когда наша Нелл выходила замуж, она вела себя странно, – добавила Дорис с гордостью. – Мы потратили кучу времени и выпили много чашек чая, прежде чем смогли затащить ее в церковь на церемонию.

– Кажется, это были сардины, – пробормотала Мэри. – Будьте добры, Дорис, принесите мне платье. Оно на кровати в гостевой комнате.

Когда все закончилось – одевание, макияж, – пришел мистер Луис с черным маленьким саквояжем и в оранжевых туфлях и сделал Мэри прическу. Мэри сумрачно погляделась в высокое зеркало.

Она была одна в спальне. Мать и Дорис уже уехали в церковь; миссис Шеннон была в костюме томатного цвета, с орхидеями и в шляпке, похожей на маленькое соломенное блюдце, а Дорис – в синем костюме и шляпе с фруктами. Они хлопали дверью, возвращались за забытыми носовыми платками и снова уходили. Через несколько минут Мэри спустится вниз к дедушке – сейчас он подкреплялся в столовой молочным пуншем.

На ней было то самое платье, придуманное в больнице, то самое, про которое Сэм сказал, что оно как раз для нее. Из тусклого, жесткого атласа с вырезом в виде сердечка на горле и высокой талией. Оно туго обхватывало ее фигуру сверху и переходило в гладкую, тяжелую юбку со шлейфом, который теперь лежал свернутым у ее ног. На голове – крошечный венок из гардений, кудри падали на плечи под туманной вуалью, а в руках другие гардении с их чарующим, манящим ароматом.

– Прости меня за такой наряд, Сэм, – пробормотала она, нагибаясь, чтобы поднять шлейф, – потом я снова стану Мэри.

Дедушка приобрел новый автомобиль. В семье это стало событием года. Линни, который ко всем капризам старого «даймлера» привык так же, как к варикозу жены, был не очень доволен новичком. Он не доверял его безупречности и водил так, словно у него в руках была бомба, готовая взорваться в любой момент.

Теперь Линни стоял возле машины с огромной белой бутоньеркой в петлице и широкой, белозубой улыбкой, когда Мэри и дедушка появились из красной двери дома и прошли мимо ликующей толпы, состоявшей из маленькой девочки в старых очочках с жестяной оправой и презрительно усмехавшегося мальчишки-посыльного с котлетами, которые кто-то с нетерпением ждал на ланч. Здесь же стояла детская коляска.

Дождь прекратился вопреки прогнозу Дорис – «дождь после мая льет не переставая». В машине Мэри старалась сидеть прямо и обменивалась с дедушкой рассеянными замечаниями. Он постоянно трогал жемчужную булавку на галстуке, одергивал лавандовую жилетку, вытаскивал часы и что-то бурчал. Привычными в этой странной ситуации были лишь его рука, державшая руку Мэри, и толстая, красная шея Линни.

В Гайд-парке серые грозовые тучи неслись над Мраморной аркой. Солнце могло вот-вот выглянуть. Вероятно, Сэм еще не приехал. Нет никаких оснований думать, что он будет там. Может случиться что угодно. Когда они стояли на светофоре, люди на тротуаре таращили глаза и говорили: «Гляньте-ка – невеста!» Солнце пыталось пробиться сквозь тучи. Вероятно, сейчас хорошо за городом, в поле, глядеть, как луч солнца мчится к тебе по траве, освещает тебя и прогоняет тень, в которой ты стоишь, гонит прочь, чтобы она лежала где-нибудь в другом месте. Одна из гардений Мэри побурела по краям. Бедняжка. Неудивительно, ведь столько железок впились в ее стебель.

Автомобиль остановился осторожно, словно не хотел, чтобы сработал дистанционный взрыватель.

Дедушка прочистил горло.

– Ну, вот мы и здесь, – проговорил он и вышел из машины. Мэри вышла следом за ним. Что за толпа? Не могли же все они прийти смотреть на нее? Вероятно, это не та церковь или хоронят члена кабинета министров – но нет, не с красной же дорожкой.

– Подожди меня, дедушка.

С обеих сторон мелькали лица, кто-то шумно вздыхал, слышались возгласы: «О, какая прелестная невеста!», а потом Мэри вошла в полумрак храма. Пространство за задними скамьями заполнилось оживленной толпой женщин. Кто-то ей сказал, по какую сторону от деда надо встать, поправил на ней вуаль, развернул шлейф – Мэри с удивлением обнаружила, что это была Сибил. Потом она повернулась и поискала взглядом подружек невесты. Они были рядом, в пышном белом шифоне. Анджела выглядела немыслимо красиво, а Маргарет стояла с несчастным видом, ее венок сбился набок. Анджела подмигнула Мэри с понимающим видом, и потом, когда она повернулась и поняла, что триумфальная, возвышенная мелодия органа – это «Лоэнгрин»[84], дедушка протянул руку и сжал ее пальцы, лежавшие на его локте.

– Благослови тебя Господь, моя куколка, – прошептал он, и они пошли вперед.

«Ой, только бы не заплакать! Ой, дедушка, зачем ты это сказал?» Впереди нее все скрылось в тумане, когда они шли среди повернутых голов под шепот: «Вот она идет, вот она идет», похожий на шорохи ветра в тростнике. К счастью, момент грусти прошел, слезы отступили так же быстро, как нахлынули. Она внезапно увидела Сэма. Есть ли у какого-нибудь другого мужчины такой трогательный затылок? Знает ли Сэм, что она идет? «Сэм, я тут». Когда она встала рядом с ним, не смея взглянуть на него, мелодия органа взмыла, перейдя к финалу. «Сэм, Сэм, я тут». Дедушка отступил назад, толстый священник в белой сутане шагнул вперед, а в ее голове заплясала глупая строчка: «Сэм, Сэм, Сэм, я с тобой насовсем».

* * *

Пытаться впоследствии рассортировать свои впечатления от свадьбы – все равно что пытаться упорядочить узоры калейдоскопа. Главное, что поразило ее, – то, что Сэма зовут Самсон. Весь день она не могла прийти в себя от шока и в тихий, спокойный час следующего утра проснулась и жалобно спросила:

– Почему ты не сказал мне, что тебя зовут Самсон?

– Ты предпочла бы имя Сэмюель? – возразил он, и они засмеялись в подушку, потому что в соседней комнате кто-то часто стучал в стенку.

Всплывали другие необычные вещи. Шляпа тети Мавис – очень большая и по какой-то необъяснимой причине лиловая.

Неожиданное, бесстрастное впечатление от Денниса. Он на самом деле не такой уж и привлекательный! Да, обаятельный и красивый, но его лицу не хватает мужественности, да и черты слишком мелкие. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, как, собирая чемодан, она нашла в глубине ящика комода его носовой платок и прогладила его, чтобы им пользовался Сэм.

Сэм назвал ее «моя жена» в своем кратком выступлении после тоста.

Свидетель жениха, Нобби, друг детства Сэма, влюбился в Анджелу, окутанную гламуром ее первой роли в Вест-Энде – сексуальной героини в комедийном триллере.

Тетя Фанни, путающаяся под ногами остальных гостей, как промокший, встревоженный спаниель.

Джеральд в костюме, который выглядел так, как будто он носил его, еще будучи стройным женихом, являл собой неподобающий контраст с миссис Шеннон.

Тетя Винифред с задравшейся сзади сантиметров на десять юбкой и в длинноносых туфлях цвета шампанского, одарившая Сэма такой улыбкой, какую Мэри никогда у нее раньше не видела.

Странная женщина, ходившая за Мэри по пятам, стараясь отщипнуть что-нибудь от ее букета.

Мысль, что она выпила слишком много шампанского, посетила ее при входе в старинную комнату, где невесты из семейства Шеннон переодевались в течение половины столетия.

Отец Сэма, безупречно опрятный, на длинных неустойчивых ногах, в мешковатых штанах, но с дерзким, блестящим как у птицы взглядом.

Сестра Сэма, говорившая до этого: «Давай чаще видеться; мы непременно подружимся», – присматривалась к Мэри, явно пытаясь найти какой-нибудь изъян.

И, наконец, Линни, пожимавший ей руку в аэропорту «Кройдон» со словами: «Удачи, мисс… мадам. Быть замужем – это хорошо, да, хорошо быть замужем».

* * *

Все говорили наперебой: «Венеция в августе! Дорогая моя, ты сошла с ума. Ты не выдержишь такую жару – и запахи!»

Да, было жарко, но когда ты ничего не делаешь, только плывешь в гондоле, разве это что-то значит? Мэри немного побледнела, а Сэм шесть раз в день менял рубашки, вот и все. Мэри потом не могла вспомнить, чтобы чем-то воняло. В основном она помнила все более глубокое осознание того, что другой человек может быть таким, как ты. Что быть с ним – все равно что быть одной, но без одиночества. Она вспоминала, как Сэм однажды сказал, когда они обедали на террасе над водой и жаркий вечерний бриз шевелил скатерть и маркизу над головой: «Тебя не раздражает, что у нас никогда не бывает споров? В книгах мужчина и женщина всегда ужасно спорят об этике Уолта Уитмена или архитектуре барокко, часами сидя на полу, хотя могли бы лежать в постели. Тот официант – тот самый, который всегда бегает и ищет для тебя черный инжир, – если бы он написал про нас книгу, никто не стал бы ее читать. Люди не читают книг про счастливых людей. Им нравится читать про людей в аду».

Он пытался отучить ее от привычки плакать по пустякам и пообещал давать фунт за каждый месяц, прожитый без слез. Неделя оказалась самым долгим сроком, который она выдержала, но она все время начинала сначала. Однажды ночью она лежала без сна из-за удушающей жары и услышала какой-то звук, поначалу слабый, но он приближался, и она потихоньку слезла с кровати и подошла к окну. Положив голые руки на широкий выступ, равный толщине стены, она выглянула наружу и увидела одинокую гондолу, плывшую по освещенной луной черной воде Гранд-канала. На носу гондолы мужчина играл на скрипке. Звук поднимался от воды с невыразимой сладостью, а гондола плыла по безмолвному городу, как умирающий лебедь.

– Ты не заработаешь ни фунта в Италии, если будешь проливать слезы всякий раз, когда встретишь здесь что-то красивое, – сказал за ее спиной незаметно подошедший Сэм. Он прижал ее к себе, и они вместе любовались редкой красотой.

* * *

После Венеции они сели на маленький белый пароход, идущий по Адриатике к Неаполитанскому заливу – и неделю наслаждались солнцем и немыслимой синевой. По пути они заглянули на Мальту: прибыли туда утром и увидели, что гавань залита каким-то странным желтым светом. Мэри послала телеграмму дяде Тиму и едва не упала за борт от восторга, когда поняла, что катер, медленно подползавший к трапу, прибыл за ней и Сэмом. Мэри надеялась, что другие пассажиры видели, как Сэма и ее в белой шляпке, придававшей ей сходство с ангелом, торжественно забрали с парохода. Раньше Мэри видела военно-морской смотр с корабля дяди Тима и иногда пила в Портсмуте чай с Майклом, прежде чем направиться на остров Уайт к Анджеле, но она никогда не размышляла над тем, как быть, когда ты поднимаешься на борт и тебе отдает честь офицер. Делать вид, что не заметила, грациозно кивнуть или что? Мэри всегда хотелось ответить тем же, хотя единственный раз, когда ей было позволено это сделать, случился давным-давно, когда она училась в Мэнтон-Хаус. Впрочем, рядом с Сэмом она чувствовала себя уверенно и больше не смущалась. А ведь было время, когда она чуть не умирала, приходя в ресторан одна или идя на коктейль, где все, кроме нее, знали друг друга и непринужденно общались. Теперь она приобрела некоторую уверенность в себе и не нервничала. Сэм считал, что у нее все в порядке, так что, вероятно, он был прав.

В капитанской каюте, где стояло море коктейлей, находились дядя Тим, два молодых и щеголеватых офицера и один довольно простой, не такой щеголь, но гораздо более занимательный, и жена дяди Тима – феноменальная женщина.

Она была, как потом отметил Сэм, «ходячий Дживс». Брошь с военно-морским символом закалывала передний край ее строгой шляпки, другая скрепляла блузку; герб был на ее портсигаре, пудренице и часах, а по лацкану ее строгого полотняного костюма шла полоска маленьких эмалевых флажков – ее инициалы в военно-морском коде. Она знала про военно-морской флот больше некоторых офицеров, сидевших в каюте.

Дядя Тим, казалось, был вполне счастлив, когда преодолел шок, обнаружив себя женатым на ней, и научился оставлять ее в покое вместе с ее причудами и заниматься своими делами. Мэри, слушая рассказ одного из щеголеватых офицеров про Мальту, видела, что Сэм и дядя Тим отлично поладили за бокалом розового джина. Сэм обожал военный флот и знал о нем, пожалуй, не меньше, чем тетя Аннабелла. У него была собственная парусная яхта в Уэст-Мерси возле маленького коттеджа, который Мэри собиралась отмыть и привести в порядок по возвращении домой. Она была не прочь послушать разговоры о парусном спорте, но другой щеголь, которому все, что не «классная штука», было «зеленая муть», присоединился к их беседе на краеведческую тему.

За ланчем Мэри сидела напротив Сэма, и ее непрестанно разбирал смех. После двух крепких коктейлей и бокала рейнвейна она с трудом сдерживалась при виде лица Сэма, когда он впервые услышал, как тетя Аннабелла назвала одного из офицеров «номер один». Он по-прежнему был погружен в то, что тетя Мавис называла «мужской разговор», с дядей Тимом, но время от времени бросал взгляд на Аннабеллу, словно желая убедиться, что она ему не померещилась, и потом глядел на Мэри и дергал уголком рта – это был их секретный сигнал, когда подмигивание было бы слишком заметно. В дверях появился матрос – он доставил сообщение дяде Тиму. Когда он уходил, тетя Аннабелла его остановила: «Ой, Мэйсон, я отнесла столовый комплект капитана в свой автомобиль. Сегодня вечером капитан дежурит на борту. Найди комплект и оставь на корме». Мэри подумала, что у Сэма глаза вылезут на лоб.

– Миссис Ховард, – говорил ей первый щеголь, – вам в самом деле нужно до отплытия взглянуть на крепость. Там просто невероятно, поверьте. Пожалуй, после ланча у нас будет на это время. У меня есть старая жестяная Лиззи[85].

По другую ее руку Классная Штука говорил дяде Тиму:

– Да, сэр. Клянусь Юпитером, нет, это правда, сэр? Ха-ха-ха.

Он очень робел, у него были большие, неловкие руки и светлая кожа, легко розовевшая от смущения. Мэри внезапно заметила, что его манжеты очень заношены, и ей стало его жалко. Она была уверена, что он был помолвлен с дочкой отставного морского офицера в Элверстоуке, и они слишком бедные, чтобы сыграть свадьбу, а когда поженятся, девушка, вероятно, превратится в тетю Аннабеллу, и у Классной Штуки не хватит сообразительности, чтобы это предотвратить.

Мэри не терпелось уйти куда-нибудь с Сэмом и обсудить их всех. Теперь для нее это была единственная причина бывать на любой вечеринке.

Они отказались от приглашения тети Аннабеллы, больше похожего на адмиральский приказ, поехать к ней в квартиру и взглянуть на мальца. За капитаном «Пикколино» водилась беззаботная привычка сниматься с якоря не по расписанию, а скорее по собственной прихоти. В результате три немецких туриста остались на берегу в Бари, и, хотя особой трагедии в этом не было, Мэри с Сэмом не хотели, чтобы с ними случилось то же самое.

Конечно, «Пикколино» простоял в порту после их возвращения еще три часа. Они лежали в шезлонгах, периодически получая по радиосвязи послания от тети Аннабеллы: она требовала, чтобы они прыгали в катер и плыли к берегу. «Вот-вот отплытие» был их неизменный ответ, хотя «Пикколино» надежно стоял на обоих якорях и над его трубой не было намека на дым.

В Неаполе они оставили «Пикколино» в туманной тени Везувия и поплыли на другом пароходике за южный край залива до Амальфи, где скалы обрывались в море прямо за террасой их отеля. Целыми днями по морю мелькали маленькие белые паруса, а иногда ночью к звездам плыла мелодия «Санта Лючии». В окно виднелись огоньки рыбацких лодок, рассеянные по темной воде, словно светлячки.

Мэри утратила счет дням. Каждый день они лениво плавали на изящной голубой лодке, которую считали почти собственной, загорали на балконе или лежали до вечера на плоских камнях на моле, соскальзывая в прозрачную воду, когда больше не выдерживали жару. Иногда вечерами они поднимались на холмы к Равелло и смотрели, как карабкающиеся в гору вокруг залива белые дома окрашиваются последними отсветами скрывшегося за морем солнца, а вода покрывается темно-розовыми, шелковыми полосами.

Когда они впервые встревожились, после того, как «Таймс» опоздала на три дня? Когда они впервые начали ломать голову над сообщениями Radio Roma и пытались поймать Daventry Radio на приемнике хозяина отеля сквозь помехи из-за гроз в Альпах? Мэри не очень волновала политика. Она больше переживала из-за того, что у нее облезают плечи. Но кризис назревал с каждым днем, и жившие в отеле англичане все чаще обсуждали происходящее.

– Наш старик, – говорили они, когда пришла новость, что Чемберлен то и дело ездит в Годесберг[86]. – Он все уладит.

Сэм хмуро вышел на балкон, сунув руки в карманы. Мэри подумала, что его ноги в шортах просто божественны. Он только что беседовал с французом, который располагал секретной информацией и был не прочь ею поделиться. При этом он прижал палец к ноздре, давая знать, что все строго конфиденциально.

– Понимаешь, любовь моя, в эти дни может случиться что угодно. Я думаю, что нам пора ехать домой. – До этого они планировали остаться в Амальфи еще на пару недель.

– Ой, нет! – Мэри недавно говорила с метрдотелем, и тот убеждал ее, что Il Duce[87] не допустит ничего плохого.

Но в тот вечер Il Duce заявил о доверии Германии, обращаясь к ликующим толпам итальянцев, собиравшимся у дверей каждой лавки, где имелись радиоприемники.

Пришла телеграмма от матери Мэри: «Думаю, вам надо возвращаться домой», за ней другая: «Все говорят, что вам точно надо возвращаться». После этого им еще сильнее захотелось остаться у моря.

Тогда мать позвонила.

– Выезжайте как можно скорее. Мир или война, – повторяла она. – Джеральд говорит – мир или война.

– Я и сама могла бы ей так сказать, – пробормотала Мэри, выходя из телефонной будки, в которую они втиснулись вместе с Сэмом, слушая трансконтинентальную истерику. Казалось, невозможно даже думать о плохом, когда море у берегов Амальфи такой немыслимой синевы, а со стены террасы свисает пурпурная бугенвиллея. Муссолини и итальянские газеты были сдержанны и спокойны.

Сэм пытался получить достоверную информацию, и Мэри, глядя на его серьезное, загорелое лицо, поняла, что ему не до шуток.

– Я думаю, что нам в самом деле надо уезжать, любовь моя. Сейчас я посмотрю, есть ли шанс достать билеты на поезд.

– Ой, не надо, – попросила Мэри, недавно говорившая с горничной. – Давай задержимся еще чуть-чуть и посмотрим, как пойдут дела.

Потом позвонил возбужденный отец Сэма и бессвязно говорил, что возвращается в свой старый полк – в шестьдесят-то лет! А тем временем Чемберлен собирался в Мюнхен.

– Полосение критисеское! – еле слышно шепелявил в трубке отец Сэма.

Явился портье с новостями, что ситуация тревожная и, конечно, все подорожало, но он может достать два билета в плацкарт на «Римский экспресс».

– Как решим? – спросил Сэм. – Стоит ли тут жить, если нас будут целый день бомбардировать телефонными звонками и телеграммами? Боюсь, что скоро сюда прилетит твоя мать на самолете, за штурвалом которого будет сидеть Джеральд.

– Ох, дорогой… – Мэри вздохнула и вышла на террасу, чтобы еще раз взглянуть на море.