– А теперь, девочки, мы изображаем отчаянье, страх, гнев, храбрость, надежду, экстаз самыми простыми движениями. Все встали на колени! Начинаем с того, что резко опускаем голову, медленно поднимаем ее, потом откидываем назад в эк-стааа-зе! – Мисс Даллас запрокинула голову с таким усердием, что едва не сломала себе шею.

Это как-то чересчур для половины десятого утра, подумала Мэри. Она встала на колени, словно угрюмый верблюд, резко наклонила голову вперед, и темные волосы упали ей на лицо. Эти уроки пластики были, пожалуй, худшим из множества мучений, которые обнаружились за два с половиной семестра учебы в Колледже драматического искусства Рокингема, особенно если не принадлежать к числу звезд. Вдобавок ко всем унижениям на занятия полагалось приходить в зеленом трико и короткой чесучовой тунике такого же цвета с V-образным вырезом и рукавами по локоть.

– Отчаяние, – объявила миссис Даллас с соответствующей интонацией, и Мэри, скосив глава из-под завесы волос, наблюдала, как Миртл Дрю буквально извивается на полу в страстном реализме или в реалистической страсти. – Страх! – Все пятнадцать девушек слегка подняли голову, устремили кверху глаза и съежились. Миртл пошла дальше всех и поднесла тыльную сторону руки к губам. – Гнев! – прорычала мисс Даллас, и головы слегка приподнялись, брови нахмурились, кулаки сжались. Мэри откинула назад волосы и подумала, неужели она выглядит такой же дурой, какой себя чувствует? – Храбрость! – Все постарались выглядеть как Сибилла Торндайк в роли святой Иоанны. – Надежда! – проговорила мисс Даллас, затаив дыхание, и головы запрокинулись назад, глаза устремились к потолку, а рты слегка приоткрылись. – Эк-стаааз! – Она пропела это слово, и такие, как Миртл Дрю, напряглись, достигая исступления, тогда как такие, как Мэри, откинули назад голову, воздели руки и надеялись на лучшее.

– Так! – воскликнула мисс Даллас, в легком прыжке вскочила на ноги, ее туника (слегка длиннее, чем у учениц и с прямоугольной жемчужной брошью на горловине) затрепетала над зеленым хлопковым трико. – Теперь быстро повторяем все это – непрерывно, быстро проигрываем выражения лица от отчаяния до экстаза, понятно? – Ее пафос встретил слабую реакцию у всех, кроме Миртл, которая, сцепив руки и затаив дыхание, ждала возможности проявить свой гений.

– Опускаем голову – начали! – Мисс Даллас подбодряла их, отрывисто хлопая в ладоши, чтобы обозначить каждую смену эмоций, улыбка застыла на небольшом пространстве между ее носом и подбородком, неомраченная разыгравшейся перед ней маниакальной сценой. Еще несколько раз они прошли через лихорадочный перформанс с паузами, когда мисс Даллас говорила:

– Миддлтон, мне не нравится ваш страх, Дрю, у вас прекрасная надежда. Покажите другим, ладно? Девочки, повернитесь и посмотрите на надежду у Дрю. Вкладывайте больше эмоций, Шеннон, дорогая. Я не вижу у вас разницы между страхом и гневом.

Потом они поднялись на ноги. Трико у них были пыльными и сморщенными на коленях. Десять минут они маршировали по комнате, держа на голове мешки с фасолью. Это было довольно просто, и можно было разговаривать уголком рта с идущими впереди или сзади под прикрытием пронзительных увещеваний мисс Даллас.

– И за это мы платим двадцать гиней за семестр, – пробормотала Мэри Анджеле, которая шла перед ней на своих длинных, красивых ногах. – Мало мы знали, когда так стремились сюда попасть.

– Но все-таки эти уроки оправдают себя, если приведут нас на сцену.

– Вот именно, если приведут. Я начинаю сомневаться в этом. Одних этих трико достаточно, чтобы прихлопнуть наши амбиции. Кроме того, я не могу даже шевелиться и уж тем более изображать экстаз прямо после завтрака. У тебя все по-другому, ты хорошо держишься.

– Ой, вовсе нет, я ужасная…

– Эй, эй, эй, Шоу! Вы пришли сюда, чтобы работать, а не болтать. Как вы собираетесь играть роль в пьесе, если даже не знаете, как ходить по сцене? – Мисс Даллас хлопнула в ладоши, слегка подпрыгнула, что привело ее ноги в пятую позицию, и сказала: – Теперь встаем в один ряд, для индивидуальной пантомимы!

Это была худшая часть занятий. Ученицы стояли у стены, перешептываясь, и каждая по очереди должна была выйти на середину комнаты и изобразить в пантомиме то, что придумывала капризная фантазия мисс Даллас.

Первая девушка, странное создание по имени Мюриэл Уиллоуби, с буйной шевелюрой и тонкими ножками, должна была представить дух весны. Все было блестяще, если видеть в этом традиции комедиантов Нерво и Нокса. Но смеяться было нельзя, настолько все было печально и неловко и слишком болезненно намекало на то, что исполнительница скорее всего выглядит так же, как и ты сама.

Миртл Дрю великолепно изобразила пастушку, глядящую в тихий пруд. Мисс Даллас зааплодировала и сказала: «Блестяще», и Миртл увидела себя звездой сцены.

По мере приближения ее очереди Мэри холодела от предчувствия. Она смотрела, как Анджела с ее сияющими медными кудряшками вокруг головы выходит на середину комнаты, обнаруживает мертвое тело и падает от шока. И Мэри завистливо подумала, что подруга хороша вне всяких сомнений.

– Теперь Шеннон, – объявила мисс Даллас. Она была невысокого мнения о Мэри, но получала плату и поэтому демонстрировала беспристрастный энтузиазм по поводу всех учениц. – Давайте посмотрим, что вы можете сделать с шайбой!

Ох, это было уж слишком! Почему она не могла дать это кому-нибудь еще, кто знал, как делать причудливые вещи руками и ногами? Все, что Мэри могла придумать, – это поднять в воздух растопыренные пальцы в манере традиционной пантомимы и пробежаться на цыпочках, изредка делая паузы, чтобы ударить наотмашь. Она чувствовала, что краснеет, ее захлестывали волны жара, словно перед открытой дверцей печки, и она закончила свою пантомиму, как только осмелилась.

Затем вернулась к стене, бросая злобные взгляды на мисс Даллас, но та с неиссякаемой жизнерадостностью сказала лишь «Так!» и перешла к удовольствию лицезреть, как Лола Стаббс стреляет из лука, расправив плечи и сверкая зубами.

В половине одиннадцатого все девушки вышли из большой пустой комнаты, делая en route[39] формальный, неловкий или плавный реверанс перед мисс Даллас. Когда они шли в раздевалку, им пришлось набросить на плечи пальто, чтобы студенты-мужчины не видели их в трико.

В раздевалке пахло краской, обувью и мокрыми дождевыми плащами. Мэри переоделась в блузку и юбку среди толчеи и невольно заметила, что нижнее белье Маргарет О'Горман нуждается в двенадцатиминутном замачивании в «Ринсо».

– Что у нас дальше, Ангел? – спросила она, когда милое лицо Анджелы высунулось из горловины платья.

– Сценическая речь.

– Неужели с Рокки?

– Угу. Вот почему я подновляю помаду на губах.

– Какая тебе польза от этого? Ему нравятся мальчики.

Все оскорбляли, поносили и высмеивали Джулиуса Рокингема за его спиной, потому что в его присутствии их парализовал страх. Ему было под семьдесят, и он был очень худой и высокий, с изможденным лицом аскета и большим носом, который, вероятно, портил его в остальном успешный профиль в прежние годы, до того как он стал педагогом.

Садистским приемом, известным как «сбивание углов», или «шлифовка», он унижал учеников, особенно учениц, доводя их до состояния запредельного стыда, от которого они буквально превращались в фарш. Когда они достигали нужного ему уровня самоуничижения, он начинал на полном серьезе строить из них что-то, отвечающее его собственной концепции, и через три года после того, как они переступали порог его колледжа, от их непосредственности и амбиций не оставалось следа – они выходили разочарованные, с привычкой относиться к себе со смертельной серьезностью. Примерно у половины из них, к счастью, стремление выйти на сцену было заглушено навсегда. Из другой половины те, кто был фаворитом у Рокки, иногда ухитрялись, под его влиянием или нет, попасть в репертуарные или гастролирующие компании. Остальные тратили свою молодость на массовки в фильмах, обивали пороги агентств или жертвовали своей так называемой невинностью ради эпизодических ролей или шансов выступать в кабаре. Все это постепенно доходило до сознания Мэри. Она начинала понимать, что дядя Джеффри был прав и театральные подмостки не для нее, но, поскольку это была ее идея, она не могла это признать. Мэри довольно рано обнаружила, что никогда не станет актрисой, но все равно тащилась в фарватере Анджелы, наделенной как талантом, так и красотой. К тому же в промежутках между минутами ужаса и бессилия колледж казался ей довольно занятным местом.

Занятия здесь помогали ей пережить историю с Деннисом – теперь в его присутствии она могла держаться почти непринужденно, и ее сердце больше не сжималось от боли, когда они случайно встречались. Поначалу она думала, что ее сердце умерло. Она сказала себе, что прошла сквозь обжигающий опыт и теперь больше не верит в любовь – она видела себя трагической фигурой. Эта спасительная позиция помогла ей проплыть через летние страдания, а осенью новизна и восторги Драматического колледжа заставили переключиться и подумать о чем-то другом. Она ничего не сказала матери про Денниса, но подозревала, что миссис Шеннон тем не менее все знала. Вряд ли она отказалась бы от желания удовлетворить любопытство, когда часто натыкалась в разных уголках дома на рыдающую дочь. Миссис Шеннон не задавала вопросов, просто играла роль ни о чем не подозревающей матери, часто ободряюще поглаживала дочь по плечу и подарила дорогое вечернее платье. Мэри не понимала, откуда мать все знает, но была уверена: та не успокоилась бы, пока все не выяснила.

Кроме Джулиуса Рокингема, в колледже было еще несколько педагогов по сценической речи и технике постановок, а также мисс Даллас и мисс Ивонна Э. Буллок, которая дважды в неделю преподавала греческие танцы в неопрятной тоге и сетке, натянутой на очень низкий лоб. Фехтование преподавал граф Борхенс, с чувственными русскими глазами и игривыми руками, в свое время сбежавший от революции практически раздетым.

Студенты делились на две группы в зависимости от года обучения, и большинство занятий были смешанные, но в уголках колледжа не было влюбленных парочек, как в американских учебных заведениях. Здесь между полами процветали обоюдная неприязнь и ревность, подкреплявшиеся, к восторгу Рокки, унижениями одних перед другими. Во всяком случае, мужчины колледжа были либо ничтожествами, либо королями, как Роберт Дарвин – высокий и стройный, с мягкими каштановыми волосами и греческим профилем, о котором он всегда помнил.

Занятия по сценической речи, которые вел Рокки, проходили в маленьком театре колледжа, который отличался сложной и опасной системой освещения и почти полным отсутствием декораций. В театре была, разумеется, сцена и небольшой зрительный зал с рядами деревянных стульев. Экономия и драматическая простота дизайна соединились в длинных зеленых занавесах, которые обхватывали сцену с трех сторон. В них были прорези для входа и выхода. Мэри с Анджелой, посмеиваясь, придумали такую сцену:

– «Следуй за своим духом», – воскликнет Генрих Пятый, обнажив свой меч из фольги, и после нанесенного удара крикнет: «Боже, храни Гарри, Англию и святого Георга!» После этого он уйдет со сцены, подняв руку, дальнюю от зрителей, и, слегка согнув колени а-ля Гилгуд[40], сразу обнаружит, что ему придется яростно шарить по занавесу в поисках выхода.

Мебель на сцене была подходящей и удобной для частого использования. Там была переносная лестница, которая служила чем угодно – от берега, «где колышется дикий тимьян» или где «так сладко спит лунный свет», до лестницы на гильотину в «Повести о двух городах»[41]. Дубовое кресло с высокой резной спинкой, когда не служило троном или судейским креслом, стояло в центре первого ряда, и с него Рокки вел свои занятия по сценической речи.

И это был полный кошмар. Каждую неделю им давали стихотворение, и они учили его наизусть. Потом студенты в алфавитном порядке поодиночке поднимались на сцену и показывали, на что они способны, но Рокки уже заранее решил, что их усилия недостаточны и от них не стоит ждать ничего хорошего.

Мэри и Анджела сидели в третьем ряду. Мэри, заглянув в свой блокнот, захлопнула его и сказала себе, что причин для паники нет. Стихи она любила, легко их запоминала, у нее никогда не было с этим сложностей, и на этой неделе она надеялась, что сумеет достаточно прилично прочесть свое стихотворение. Накануне она запиралась в спальне и декламировала его много раз, стремясь добиться в каждой фразе предельной выразительности и максимального эффекта. Ее мать волновалась за дверью и спрашивала, нормально ли она себя чувствует, потому что Мэри завывала, кричала, сотню раз меняла смысловые акценты и интонации до тех пор, пока звук ее собственного голоса не переставал ее смущать. Финальный результат, когда она прошлым вечером прочла целиком все стихотворение в ванной комнате, показался ей вполне приятным. Конечно, она ненавидела и презирала Рокки, но ей хотелось, чтобы он одобрил ее выступление.

Когда дверь открылась и Джулиус Рокингем вошел в театр, ей показалось, что это Высший Судия вошел в Суд. Рокот голосов притих до уважительного шепота, и все студенты встали. Он шел к своему креслу. На нем были темные брюки и куртка из альпаки, придававшие ему сходство с голодной вороной. С кратким кивком он прошел мимо рядов, сел на свой трон и раскрыл журнал с видом человека, мечтающего как можно скорее покончить с этой неприятной миссией. Он обладал невероятной способностью внушать ужас еще до того, как откроет рот. Его движения и выражение лица были наполнены зловещим смыслом, когда он произнес первое имя, которое прозвучало как суровый приговор:

– Армстронг.

Бедный Армстронг, коротконогий, мелкий юноша с круглыми плечами, носил слишком короткие и узкие брюки, а его волосы нуждались в парикмахерских ножницах и умащении бриллиантином. Он выглядел немытым, что, скорее всего, так и было. Протянув свой блокнот Рокки, он поднялся по ступенькам на сцену и вытянул руки по швам.

– Прошлым вечером… э-э… вчера вечером между ее губами и моими… – Одна из форм издевательства Рокки – давать студентам стихотворения, которые им максимально не подходили.

– Ну-ка, Армстронг, – прервал он после четвертой строки, – вы только что произнесли слово «страсть». Полагаю, вы знаете, что оно означает?

– Да, – подтвердил Армстронг, хотя он, конечно, не знал, а только читал в книжках.

– Так вложите в ваш голос хоть долю страсти.

Армстронг сглотнул комок в горле и начал снова. Рокки бесстрастным тоном прервал его на том же месте:

– Начните сначала, пожалуйста.

Это было убийственней, чем всякая критика. Армстронг затравленно вздохнул и, собрав все свое мужество, выставил вперед ногу, простер свои большие бесполезные руки и излил душу. В финале он манерно взмахнул руками и закончил:

– Я всегда был по-своему предан тебе, Синара! – И, слегка запыхавшись, замер в ожидании вердикта.

– Зачем превращать милое стихотворение в фарс? – спросил Рокки. – Вот, позвольте мне показать вам. – Он поднялся на сцену и, смахнув с дороги съежившегося Армстронга, прочитал стихотворение – надо признать, блестяще. В его голосе были глубина и резонанс, старомодное, почти мелодраматическое качество, которое невероятно трогало душу. Так Форбс-Робертсон[42] произносил монолог «Гамлета», а Ирвинг[43] завораживал зрителей в «Колоколах».

Армстронг почувствовал себя букашкой и отказался читать стихотворение еще раз.

– Вы поняли? – спросил Рокки, умиротворенный звуком собственного голоса. – Давайте послушаем вас на следующей неделе.

Вернувшись в кресло, он вызвал Эдну Барроу, хорошенькую, игривую блондинку, и она прожурчала фрагмент из «Аллегро»[44] без комментариев Рокки, он лишь время от времени включал свою мимику.

Мэри жалела, что ее фамилия начинается с «ш». Так мучительно ждать свою очередь, когда уверенность в себе тает с каждой минутой. Она не могла наслаждаться, слушая других. Если они читали хорошо, она завидовала, а если плохо, то в их замешательстве содержался намек на то, что может случиться с ней.

Четыре или пять девушек, выходивших одна за другой на сцену, Рокки буквально съел заживо, и они удалились зализывать душевные раны. Странноватый юноша по имени Дэви Морган выскочил на сцену и стал декламировать стихотворение голосом, похожим на дуновение ветра над горами Уэльса:

Когда он закончил, все притихли, но потом Рокки кашлянул, и очарование рассеялось. Мэри вздохнула и подумала о любви. Надо хранить ее в душе; надо, чтобы у тебя был свой рай, даже если твой возлюбленный отнюдь не идеален. А она сейчас была как никогда в жизни далека от этого. Раньше ей казалось, что Деннис – ответ на все ее вопросы, и теперь, когда обнаружила, что это не так, осталась ни с чем. Ей не на кого было повесить груз романтический преданности.

Дэви с ухмылкой принял от Рокки похвалу. Будучи одним из его фаворитов, он всегда получал для декламации лучшие стихотворения, не то что бедная толстуха Маргарет О'Горман, которой пришлось краснеть во время неприличного стихотворного описания фарфорового орнамента на каминной полке. Мэри перестала думать о любви, поскольку неуклонно приближалась ее очередь. У нее пересохло во рту и засосало под ложечкой.

– Шеннон, – сухо объявил мистер Рокингем, и она бросилась на сцену, на ходу заправляя в юбку выбившийся край желтой блузки.

– Оставьте в покое вашу одежду, ради бога! – послышался снизу голос, что, конечно, не помогло ей успокоиться. Она набрала в грудь воздуха, сцепила за спиной руки и быстро начала:

– Название? – рявкнул Рокки.

– Ой, простите. Э-э… «Мариана».

– Автор? – спросил он, прежде чем она успела назвать Теннисона.

Она сильно разнервничалась из-за этого, и начало стихотворения получилось совсем иное, не такое удачное, как в ванной, но через некоторое время слова стали диктовать ей ритм. Он позволил ей дойти до:

– Почему вы стоите косолапо, носками внутрь? У вас ведь нормальные ноги?

Она поскорее переставила ноги, ненавидя его. Почему он не дал ей прочитать стихотворение? Как он любит прерывать человека как раз тогда, когда у него начинает получаться. Она выпятила нижнюю губу и продолжала. Даже Рокки не мог испортить красоту стихотворения.

Оттого, что он позволил ей без критики дочитать стихотворение, и оттого, что он не уронил голову со стоном на руки, не вцепился в волосы, не закатил глаза, процедив сквозь зубы «О Господи!», Мэри решила, что выдержала испытание. Она ждала и смотрела на него, как собака, которая надеется, что ее возьмут на прогулку.

– Э-э… Шеннон, дорогая. – Этот эпитет нужен был для покровительственной интонации, а не ради нежности. – Вы прочитали это стихотворение так, словно оно вам нравилось. – У Мэри сжалось сердце. Рокки внимательно посмотрел на свои ногти и продолжил с досадой в голосе: – Скажите мне теперь, как вы думаете, он вернулся – мужчина, которого она ждала?

– Э-э… нет. Я не думаю, что он так поступил, – с удивлением ответила Мэри.

– Правда? Очень интересно. Можно спросить почему?

Спросить-то можно, подумала Мэри, но не обязательно вы получите внятное объяснение. Она не была готова к этому, она не думала, что возможен вопрос о возвращении того мужчины – весь тон стихотворения был полон отчаяния. Одна из ловушек Рокки? Мэри пыталась что-то пояснить, но под направленным на нее взглядом хищника ей было трудно не лепетать «вроде как» и «ну, понимаете» или «трудно найти точные слова».

– Понимаете, понимаете, понимаете! – Рокки раздраженно дрыгнул правой ногой, словно кто-то проверял его коленный рефлекс. – Я не понимаю, и теперь мне абсолютно ясно, что и вы тоже. Спускайтесь сюда. Нет, девочка… – прикрикнул он, когда Мэри хотела выполнить его команду самым быстрым способом – спрыгнув со сцены. – По ступенькам, ради бога, постарайтесь двигаться как женщина, а не как слон.

Мэри была в ярости. Она вовсе не толстая. Как он смеет? Она приблизилась к трону молча, чувствуя холодную щель между блузкой и юбкой, но не смея ничего с этим сделать.

– Вы когда-нибудь думаете о чем-нибудь? – холодно спросил Рокки, откидываясь назад, опираясь локтями на подлокотники и соединив кончики своих длинных пальцев.

– Что? Да, конечно, я…

– Вот-вот! – Он торжествующе покачал головой. – Вот в чем дело, Кеннон… Шеннон… как вас там… Все про вас написано огненными буквами одно-единственное слово – «я». Вы так надежно упакованы в собственную оболочку, что у вас нет никакого интереса к тому, что лежит за пределами вашего собственного эгоизма. Вы явно привыкли всю свою жизнь все делать по-своему – а кто-то еще делает для вас то и другое: слушает ваши жалобы и отзывается на ваши капризы…

Мэри стояла, уставившись на трещину между досками пола, прогоняла злые слезы и внутренне кипела, прикусив губу. Пусть даже в его словах была доля правды, зачем позволять ему такую откровенную грубость только потому, что у него репутация человека с резким характером? По ее мнению, она достаточно хорошо прочитала стихотворение, а он наверняка даже не слушал. Он был занят другим – придумывал новые издевательства. Закончив свою атаку, он отпустил ее со словами:

– Можете сесть на место. Такие девицы, как вы, понапрасну тратят мое время.

– Свинья, – пробормотала Анджела, когда Мэри шлепнулась рядом с ней.

– Немыслимая свинья, – подтвердила Мэри, высморкалась и, подняв голову, показала язык Дэви Моргану, который усмехался ей через спинку своего стула и воображал, что направил на нее загадочный взгляд.

Когда пришла ее очередь, невероятно привлекательная Анджела выпорхнула на сцену. Свет сиял в ее рыжеватых кудрях, небрежно обрамлявших лицо, маленькое и дерзкое клетчатое платье наверняка было ужасно дорогим. Даже Рокки должен был увидеть надежду на ее сценическое будущее. Несмотря на это или, возможно, как раз поэтому он остановил ее на середине вступления к «Эндимиону»[46].

– Пожалуйста, не приходите на мои занятия в побрякушках – это неприемлемо!

Анджела невольно накрыла ладонью три золотых браслета, которые ей подарил на день рождения «божественный мужчина по имени Дэвид».

– Извините, – сказала она с улыбкой.

– Продолжайте, продолжайте, – велел Рокки, но она уже сбилась и безнадежно запуталась, а Рокки ждал, покачивая многострадальной ногой.

– Можно я начну сначала, мистер Рокингем?

– Нет, – устало ответил он, – расскажете на следующей неделе.

Последней в списке была несчастная Мюриэл Уиллоуби, вечно выглядевшая простуженной. Встав в центре сцены, словно у позорного столба, она манерно сложила губы, готовясь к декламации, и мечтательно произнесла:

– О-ани-и при-эшли по-ад ло-унным све-атом… – Дальше первой строки она не продвинулась, потому что Рокки заставил повторить ее пять раз и изобразил точную и жестокую пародию на ее акцент. Часы пробили двенадцать, он встал и произвел прощальный выстрел.

– У вас на лице что, пятно? – поинтересовался он. Вероятно, Мюриэл несколько часов пыталась его замазать. – Пятен не должно быть, их плохо гримировать, – изрек Рокки и ушел, что-то бормоча.

* * *

Летний триместр протекал в такой же рутине мелочных обид и ревности, злых сплетен, нечастого энтузиазма и все более частых минут ужаса, смущения или ярости. Мэри никогда не заботило, куда приведет – и приведет ли куда-нибудь – ее учеба в Драматическом колледже. Известие о том, что дядя Джеффри возвращается домой и будет сотрудничать с английской кинокомпанией, укрепило ее решимость.

Миссис Шеннон занялась лихорадочными приготовлениями. Она приводила в порядок комнату, которая пока что служила кладовой для сундуков, чемоданов, старых штор и картонных коробок из-под одежды.

– Как ты думаешь, что ему больше понравится – это? это? это? – спрашивала она у Мэри, показывая узоры, выполненные темперой, шторы или газовый камин. Однажды, когда все было готово, она внезапно остановилась посреди дороги.

– О-о, – воскликнула она с ужасом.

– Что такое? – спросила Мэри, вытаскивая ее на безопасное место, и как раз вовремя, потому что на них мчался автобус.

– Может, он и вовсе не собирается жить у нас? Ведь теперь, когда у него больше денег, он, наверное, предпочтет обзавестись собственной квартирой? О, я как-то даже не думала…

– Ой, нет, мамочка! Я уверена, он захочет, чтобы все было как раньше. – Мэри взяла мать за руку и перевела чрез улицу. Она всегда беспокоилась за нее, потому что миссис Шеннон была очень рассеянной. – Он всегда любил домашний уют и когда увидит, как ты обустроила его комнату…

Но мать не слушала ее уговоры. Она послала паническую телеграмму и в ожидании ответа продолжала переживать, заходила время от времен в комнату, огорченно стояла среди мужского совершенства, бормоча: «Ох, если бы только я знала…»

Наконец пришла ответная телеграмма: «КАКАЯ ЕЩЕ КВАРТИРА ТЧК ТЫ ОТ МЕНЯ ТАК ПРОСТО НЕ ОТДЕЛАЕШЬСЯ ТЧК ТВОЙ ДО ГРОБА ДЖЕФФ».

– Ну вот, я так и знала, что он захочет жить с нами! – воскликнула она, нахлобучив свою самую шикарную парижскую шляпку, и, напевая, отправилась на Саут-Молтон-стрит.

А вот Мэри никогда не напевала, когда шла в колледж Рокингема. На горизонте, словно грозовая туча, уже надвигался годовой экзамен – главное событие учебного года. Каждому студенту давался шанс выступить в сцене из какой-нибудь пьесы, зрителями были гордые родители и непоседливые друзья, а судьями – персоны из театральной среды, которых Рокки смог убедить или заставил прийти с помощью шантажа.

Мисс Гулд выбрала пьесы для студентов, распределила роли: будучи преданной ученицей Рокки, она получала такое же удовольствие от неудачного кастинга. Мэри, которая превращалась на сцене в нечто чуть более одушевленное, чем палка, дали роль Маргарет Деарт, воображаемой дочери, о которой мечтает бедный художник в пьесе «Дорогой Брут»[47]. Все говорили, что ей повезло, но она знала, что это не ее роль. А что именно было ее, не знали ни она, ни кто-либо другой, но это было уж точно не ее амплуа – порхать среди воображаемых деревьев, изрекая строки, которые Барри поместил на острие между обаянием и капризом, предоставив актрисе решать, в какую сторону их перетянуть.

Поскольку в колледже было больше девушек, многим молодым людям приходилось играть в нескольких сценах независимо от года обучения.

– Как это плохо для них, – посетовала Анджела, когда они пили camp-кофе[48] и грызли молочный шоколад с орехами в раздевалке. – Из-за этого они считают себя совершенно незаменимыми.

– Ну, мужчины незаменимые, когда ты думаешь о них, – мрачно заметила Мэри.

– Я думаю, но только не об этих, слава богу. Дорогая моя, я рассказывала тебе о том божественном мужчине, с которым познакомилась вчера вечером? Седые виски, ой, прямо как с обложки журнала. Довольно старый, конечно, но говорят, что он просто дьявол с женщинами…

– Да, ты говорила мне – два раза.

– Ой, правда? Извини. Но что с тобой? Ты такая кислая.

– Ну, будешь тут кислой. Знаешь, что я только что услышала? – Мэри вздохнула. В колледже Рокингема было принято хандрить по какому-нибудь поводу, но на этот раз жизнь в самом деле вступила в черную полосу. – Помимо того что я должна играть невозможную роль, – продолжала она, – как ты думаешь, кто будет моим партнером?

– Армстронг?

– Хуже.

– Ой, дорогая, неужели Стринги Хеншоу? – спросила Анджела с искренним сочувствием. Стринги был неловкий и вялый, бледный, как макаронина, неприятный на вид и липкий на ощупь.

– Еще хуже. Сам Роберт Пэнси Дарвин.

– О, – сказала Анджела с облегчением. – По-моему, не так и плохо. По крайней мере, он опрятный.

– Только по сравнению с другими. Он не умеет играть. Он может лишь демонстрировать свой профиль. Я тоже не умею играть, и у меня даже нет профиля, чтобы хвастаться им, так что мы обречены. Он не будет стараться, зная, что Рокки подговорит судей, чтобы они поставили ему высокие баллы, а я провалюсь. Но хоть у тебя все будет в порядке, уже хорошо, – добавила она со слабым энтузиазмом.

– Ой, идиотка, это я наверняка провалюсь, – с восторгом заявила Анджела. – Я трусиха. Мисс Гулд говорит, что я худшая Сидни, каких она видела в своей жизни. Пойдем, а то опоздаем на фехтование. Мне надо зашить дырку на трико, прежде чем идти к графу.

Помимо репетиций с мисс Гулд, ходившей в твидовых костюмах в клетку и брогах, предполагалось, что студенты должны репетировать свои экзаменационные сцены самостоятельно в перерывах между другими занятиями. Боб Дарвин не был расположен тратить много времени на Мэри, и, когда приблизилась дата экзамена и Рокки сам начал репетировать сцены, «Дорогой Брут» завис, прогресса почти не было.

Мэри с ужасом ждала еженедельных репетиций с Рокки. Он изощрялся, оттачивая на ней свое остроумие, а у нее появилась мания преследования.

– Теперь я посмотрю сцену из «Дорогого Брута», – говорил он со спокойной угрозой, и Мэри с Бобом должны были выйти на сцену с противоположных сторон. Боб скучал, а Мэри цепенела от ужаса. Они сходились за кулисами, иногда он окидывал ее покровительственным взглядом, иногда говорил что-нибудь вроде: «Ради бога, дай на этот раз нужную интонацию» или «Ты бы не бормотала тот отрывок, где ты укладываешь волосы, говори внятно. У старика сегодня ужасное настроение».

– Занавес! – рявкнул Рокки, что означало «начинайте», поскольку занавес и так не был опущен. Мэри, с храбростью, с какой она когда-то прыгнула по команде Денниса с ха-ха-стены, выскочила на сцену, взмахнула руками, которые внезапно показались ей de trop, лишними, и закричала – как поняла слишком поздно – излишне пронзительным голосом:

– Папочка, папочка, я выиграла. Вот это место. Лопни мне глаза!

Боб никогда не появлялся сразу, потому что привык, что Рокки устало прерывал ее в этом месте.

– Сколько раз я говорил вам, моя дорогая девочка, что вы не будете выглядеть так глупо, если скажете: «Лопни мои глаза!»

– Лопни мои глаза! – обреченно повторила Мэри, и Боб вошел, неся складной стул и воображаемый мольберт, который им пришлось ставить с изощренным старанием. Мэри считала, что очень трудно следовать сценическим указаниям и не натыкаться на несуществующий мольберт. Возможно, на экзамене им позволят поставить настоящий.

Мэри лишь слегка преувеличила, когда сказала, что Боб не умеет играть. Его внешность и приятный голос благополучно несли его через роли молодых героев, но он не мог быть хоть сколько-нибудь адекватным в такой роли, как Уилл Дирт, спивающийся художник, который в канун летнего солнцестояния в волшебном лесу случайно видит, кем он мог бы стать. Они оба, он и Мэри, ухитрились лишить сцену всего ее изначального очарования. Недочеты в его игре имелись, но они были не такими вопиющими, как ее. Он только сидел на стуле и делал вид, что работает кистью, изрекая строки в духе Джеральда дю Морье[49], оригинал с трубкой в уголке рта, тогда как Мэри, тащившей на себе всю остальную часть сцены, приходилось непрестанно метаться. Критика Рокки почти целиком была направлена на нее, а все остальные студенты колледжа смотрели, вязали, полировали ногти и делали пренебрежительные замечания. Все это захлестывало ее волнами и лишало желания что-либо делать.

Когда они добрались до места, где девочка Маргарет укладывает волосы, глядясь в лесной пруд, Мэри обнаружила, что забыла положить в карман гребень, но, даже если бы не забыла, все равно ее волосы были слишком короткими, чтобы из них можно было соорудить что-то приличное. Вот если бы вернуть длинные волосы. В первый раз она пожалела, что доверилась мистеру Пи-эру. Длинные волосы как раз подошли бы для роли, и это придало бы ей уверенности, которая изменила бы всю ее игру.

– Нет, нет, нет, – простонал Рокки, пряча лицо в судорожно скрюченные ладони. – Это не пантомима. Так вы не сможете выдать себя за парня. Почему вы не потренировались закалывать их наверх?

– Я тренировалась, но… – начала Мэри, подходя к рампе. С одной стороны ее волосы были заколоты наверх, с другой – падали космами на шею.

– Ну, пусть ваша няня покажет, как надо, – вздохнул Рокки, придумавший миф, будто Мэри окружена толпой заботливых служанок. – Иначе мне придется выбросить этот эпизод, и тогда вообще пропадет всякий смысл это играть. Хотя и сейчас тоже… – добавил он как бы сам себе. – Продолжайте, продолжайте… – Он махнул книжкой, которую держал в руке. – Времени у нас немного, не весь день. Встряхните головой, чтобы волосы легли на место, и продолжайте.

Мэри тупо смотрела в будку суфлера. Она забыла слова.

– Ты думаешь, что с ней будет непросто, – подсказала Миртл Дрю без необходимости громким и звонким голосом. Мэри с трудом двигалась дальше, ее дискомфорт нарастал до холодного пота, когда ей приходилось обнимать ноги Боба и говорить:

– Ах, как ты любишь меня, папочка.

– Да, люблю, – отвечал Боб с прекрасной улыбкой на губах и с отвращением в глазах, а потом огни рампы были, к счастью, отгорожены от Мэри появлением Мюриэл Уиллоуби в роли бродяжки – краткое, но немыслимо ужасное выступление, оживленное долгим и насмешливым комментарием Рокки, прозвучавшим из зала.

После ухода Боба Мэри пришлось носиться по сцене от одного воображаемого дерева к другому, распевая французскую песенку с более французским прононсом, чем у самих французов. Ее неловкие движения не могли убедить зрителя в том, что она венок, возвращающийся в волшебный лес.

– Папочка, вернись, – говорила она, задыхаясь, – я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть.

Поскольку на репетициях занавес не поднимали и не опускали, она потом неуверенно стояла на сцене, а Рокки выговаривал ей, что она орала, как полоумная, что ей надо брать уроки танцев и что он сам пошел на преступление, позволив ей так изуродовать одну из прекраснейших сцен, которые когда-либо написал Барри.

Когда он закончил, Мэри метнулась со сцены, наткнулась на Боба, без слов отошла от него и рухнула на стул рядом с Анджелой, в ярости грызя ногти.

* * *

Когда дядя Джеффри прибыл в Лондон, Мэри и ее мать встречали его на вокзале. Миссис Шеннон восторженно щебетала и восклицала «Вон он идет!» всякий раз, когда обнаруживала вдалеке элегантного иностранца.

– Вот он – это уж точно! – Она сорвалась с места.

– Нет, не он, – машинально возразила Мэри, но это был он. Дорогой дядя Джеффри, слегка помятый, как будто каждая ночь на «Королеве Мэри» была для него непростой. Выглядел он абсолютно так же, и все-таки чуть иначе. Он носил монокль, зеленую шляпу порк-пай[50], костюм на грани разумного и такую же обувь, но, казалось, носил их не потому, что был дядей Джеффри, а потому что пытался выглядеть как дядя Джеффри. И даже зубы у него торчали вперед, словно так было оговорено в его контракте, а его речь стала смесью сленга и непроизвольных американизмов.

– Чиирио! Привет! – говорил он то одному знакомому, то другому. – Звякни мне как-нибудь, дорогой!

К удовольствию Мэри, он пришел в восторг, обнаружив, что она такая взрослая, и оглядел ее с головы до ног взглядом знатока.

– Почему меня никто не предупредил, что у меня такая роскошная племянница? А что до моей сестры – Лил, черт возьми, где ты достала такую шляпу?

– О, я рада, что она тебе нравится, – улыбнулась миссис Шеннон, взяв его за руку. – Ладно, пойдем домой, нам надо много чего обсудить. Давай положим в такси твой багаж.

Мэри взяла его под руку с другого бока, и они пошли по набережной Виктории навстречу вечернему солнцу. Сестра и племянница засыпали его градом вопросов, не давая возможности ответить, причем Мэри соперничала с матерью в разговорчивости. Она стремилась увести беседу подальше от Драматического колледжа, зная из писем дяди Джеффри, что он был настроен критически, и не хотела позволять ему слишком детально интересоваться прогрессом в ее театральной карьере, так как там слишком многое можно было критиковать.

– Ну, Крошка, – сказал он, когда они свернули на Элизабет-стрит, – ты еще не помолвлена?

– О, нет. – Она поскорей перевела разговор подальше от собственной персоны. – А ты?

– Дорогая моя, я слишком стар для таких забав.

– А та блондинка из Спрингфилда, штат Иллинойс?

– О, это печальная история. Оказалось, что у нее уже был «папочка» в Солт-Лейк-Сити.

– Джефф, ты дурачок, – заявила его сестра. – Перестань говорить как старик. Не забывай, что ты мой младший брат.

– Ну, сестрица, сегодня я чувствую себя стариком. – Он вздохнул. – Слишком много было баров на этой чертовой посудине. Но я хочу послушать новости про Мэри. – Его невозможно было сбить с курса. – Ты уже ходила куда-нибудь с приятным и самостоятельным молодым англичанином?

– Вообще-то, нет.

– О, Мэри всегда куда-нибудь ходит, – с гордостью сообщила мать. – У нее в друзьях много молодых людей, правда, дорогая?

– Ой, нет, мамочка, у меня их не так много, и вообще все они довольно скучные, – промямлила она. Когда они ходили куда-нибудь с Анджелой, у нее появлялись случайные знакомые, в основном невыносимые зануды, ну просто до слез. Но ведь приходится идти, раз тебя пригласили, хотя бы ради того, чтобы ходить. Она никогда не переставала думать, зачем ей все это, но так полагалось. Кроме того, всегда был шанс, что она встретит где-нибудь Денниса, и ей будет приятно показать ему, что у нее есть другой бойфренд, пусть даже всего лишь Фрэнк Бакстер, везде совавший свои визитные карточки людям, которых он не интересовал, или Фредди Гордон, заика с неровными усами, которого, словно сговорившись, игнорировали все официанты.

– А как насчет… – продолжал дядя Джеффри, но Мэри перебила его:

– Сейчас свернем за угол, и ты увидишь его, наш дом с красной дверью. Прелесть, правда? А ящики для цветов под окнами просто божественные, да? Я сама их сделала. Пойдем. – Она потащила его через улицу. – Я хочу, чтобы ты все посмотрел. Подожди, сейчас ты увидишь свою комнату. – За ужином она успешно избегала разговоров о колледже Рокингема, но эта тема должна была неизбежно возникнуть.

Они ужинали салатом с цыпленком, пили шампанское в столовой, из которой виднелась крошечная полоска сада за домом; за широко раскрытым окном в нежном вечернем свете пели птицы, и было очень приятно, что семья снова вместе. Теперь, когда дядя Джефф вернулся, Мэри осознала, как они скучали без него. Она очень любила мать, но их темперамент был разным, и Мэри обнаружила, что она все чаще испытывает раздражение. В общем, три человека в доме безопаснее, чем два, особенно когда жизнь становится чуточку мрачной, как у нее в этот момент.

– Ну, Сара Берн-как-там-ее, – наконец проговорил дядя Джеффри, – как у тебя дела? Как драма?

– О, нормально, спасибо, – весело ответила Мэри.

– Уже есть предложения?

– О, нет, конечно. Я учусь всего лишь первый год. У нас двухгодичный курс.

– Клянусь Юпитером, какая адская трата времени, – пробормотал дядя Джеффри, достал пачку «Лаки Страйк» и ловко выщелкнул сигарету.

– Ничуточки! – Мэри готова была защищать колледж до последнего вздоха. – Теперь считается, что сначала надо научиться актерскому мастерству, и уж потом появляться на публике, – заявила она веско.

– Ой-ой, да что ты говоришь? Сигарету, Лил? Я надеюсь, они тебе понравятся, это единственный сорт, который я теперь курю. А Грета Гарбо[51] курит? – Он протянул пачку племяннице.

– Спасибо, – с достоинством поблагодарила Мэри, и он выщелкнул сигарету и ей.

– Вернемся к твоему колледжу, – продолжал он. – Я терпеть не могу настойчивые расспросы, но ты не ругай меня за мой интерес. Ведь моя главная героиня должна быть лучше всех.

– О, я думаю, что все в порядке, Джеффри, милый, – вмешалась миссис Шеннон, почувствовав напряжение и не понимая его причины. – Они много играют в пьесах, там и Шекспир, и другие авторы. Знаешь, Мэри получила большую роль в пьесе Барри, с которой выступит в конце года.

– Да, но даже Шекспиру нужны зрители. Как ты поймешь, насколько ты бездарный, если некому бросить в тебя помидор? Разве у вас не бывает выступлений?

– Конечно, бывают, – поспешно ответила Мэри. – Толпы зрителей приходят смотреть на наши экзамены в конце года: важные персоны, родители, друзья и… – Внезапно она замолчала, пораженная ужасом, когда дядя Джеффри ухватился за ее слова.

– Правда? О, замечательно. Мы с твоей матерью сядем в первом ряду и будем болеть за тебя как сумасшедшие. Правда, Лил?

– О нет, – слабым голосом возразила Мэри. – Лучше не надо.

– Почему не надо? Меня ничто не остановит.

– Разумеется, мы придем и будем аплодировать, – подтвердила миссис Шеннон. – Ты никогда не говорила мне, что нам позволено прийти. А что за пьеса Барри?

– «Дорогой Брут», – буркнула Мэри.

– Никогда не слышал, – сказал дядя Джеффри. – И какая у тебя роль?

– Ну, я Маргарет, вроде как дочь, о которой мечтает бездетная пара. – Все это звучало по-идиотски, но она слишком расстроилась, чтобы объяснять подробнее. Плохо, когда позоришься перед незнакомыми людьми, но мысль о том, что близкие увидят ее неумелую и бездарную игру, была и вовсе невыносимой. Она нарочно держала все в секрете от матери, знала, что услышит потом от дяди Джеффри, как он с восторгом будет передразнивать ее, повторяя: «Лопни мои глаза» и «Папочка, я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть».

Время от времени он продолжал допрашивать ее про колледж, а она продолжала защищать его с гордым упорством, хотя ей нравилось там все меньше и меньше. В первые дни дядя Джеффри был очень занят, встречался со старыми знакомыми и завязывал загадочные контакты с друзьями в окрестностях Уордор-стрит, но воскресным утром они с Мэри пошли на прогулку в парк. Там, опираясь на перила, они смотрели на кавалькаду немолодых мужчин, дававших встряску своей печени, и молодых девиц, боровшихся с лишним весом, и дядя Джеффри небрежно поинтересовался, не сводя глаз с хористки в желтой блузке, которая удерживала равновесие с помощью одних лишь поводьев:

– У тебя что-то не клеится?

– Нет, конечно, – поспешно ответила Мэри, погруженная в свою скорбь. – А что?

– О, ничего особенного. Мне внезапно бросилось в глаза – останови меня, если ты уже слышала об этом, – что ты смеешься не так много, как в прежние времена.

– Я смеюсь, когда для этого есть повод. Ведь ты не ждешь, что я буду хохотать до слез по любым пустякам, смех без причины – признак сам знаешь чего…

– Нет, черт побери, ты же понимаешь, что я не это имел в виду, а… – Он задумчиво рисовал тростью узоры. – Бога ради, не относись к жизни слишком серьезно, что бы ни происходило. Надо получать удовольствие от каждой минуты. Ты поймешь, почему это так, когда станешь слишком старой и не сможешь наслаждаться как прежде. Вот – я говорю как престарелый родитель. Не позволяй мне так делать. Давай пойдем дальше и откроем наши уши джазу. Ладно? – Он одарил ее своей особенной ухмылкой-на-пять-долларов и зашагал по дорожке, помахивая тростью. Мэри взяла его под руку и отвернула лицо, потому что люди, шедшие им навстречу, растаяли в тумане ее слез. Он так хотел ей добра, всегда хотел, но ни он, ни кто-либо еще не понимали масштаба ее проблем. Она повисла на его руке и споткнулась о маленького терьера, ослепнув от непролитых слез жалости к себе.

Приставая к Бобу Дарвину при каждой возможности, вставая перед ним, требуя с горечью: «Давай поработаем над нашей сценой», – Мэри ухитрилась заставить его репетировать один или два раза.

Их сцена была из тех, что требуют особого сотрудничества между двумя актерами. Зрители должны чувствовать душевную связь между отцом и дочерью, а у Боба с Мэри общей была лишь взаимная неприязнь. На каждой репетиции она все сильнее падала духом. Боб не считал нужным прилагать усилия, он лишь произносил свои слова с максимальной скоростью и минимальной экспрессией; свои движения он рассчитывал так же поверхностно, как рисовал луну на воображаемом мольберте. Мэри удивляло, что он не заботится о шлифовке своего выступления на экзамене. Неужели он считает себя профессионалом? Нельзя сказать, что его ничего не интересовало. Она знала, что он мечтал об успехе на сцене, и, хотя его амбиции поддерживали поклонницы, и телеграммы с пожеланиями успеха, и скорее успехи в своей группе, чем игра на сцене, все равно это были амбиции.

Мэри хотелось набраться храбрости и спросить у него, почему он не старается играть хорошо в их сцене, но она все-таки робела перед его общепризнанным в колледже статусом и фактом, что, если ему не нравился вопрос, он просто воздерживался от ответа. Но она все поняла в один прекрасный день, когда они шли по пыльному и темному коридору в поисках свободного помещения для репетиции. Она поинтересовалась, знает ли он, кто будет судить на экзаменах.

– Всех я не знаю, – ответил он, шагая впереди нее в своих светлых замшевых туфлях. – Впрочем, один из них Мервин Гарстейн, друг моего отца. Недавно я беседовал с ним на вечеринке, и, строго между нами, – добавил он, замедлив шаг и наконец-то взглянув прямо на Мэри, – осенью он отправляет свою труппу «Кошачьи усы» на гастроли и обещал, что попробует подыскать мне роль, когда я закончу эту ерунду.

– Счастливчик, – холодно проговорила Мэри, отказываясь восторгаться такой новостью, но ужасно завидуя.

– Да уж, – томно отозвался Роберт. – Он восходящая звезда, этот Гарстейн. Вот подожди, скоро его имя узнают все. – Да и как могло быть иначе, словно намекал он, раз этому Гарстейну предстояло открыть миру Роберта Дарвина, идола деревянных складных стульев?

* * *

Утром перед экзаменом Мэри проснулась с головой тяжелой, как свинец, а когда оделась, ей стало совсем нехорошо. За завтраком она смогла лишь выпить чашку кофе и радовалась, что дядя Джеффри, пока не приступивший к работе на киностудии, еще лежал в постели и не мог делать замечания по поводу ее бледного вида и отчаянного молчания. Ее мать была поглощена просмотром новой пачки модных журналов и, когда Мэри поцеловала ее в макушку перед уходом, сказала лишь:

– Удачи тебе, доченька. Не могу дождаться, когда увижу тебя. Я не сомневаюсь, что ты будешь великолепна.

С мрачным мазохизмом Мэри надела шляпку, которая ей не шла, и скорчила себе в зеркало гримасу. Потом за ней хлопнула дверь, и Мэри погрузилась в неотвратимый ход судьбы, все сильнее и сильнее приближавший ее к воплощению ужасных ожиданий.

Утром Рокки провел краткую репетицию всех сцен в костюмах. «Простое приятное льняное платье», – предписала мисс Гулд для Мэри, вызывая в памяти картины чаепитий у Энн Хэтэуэй[52] с тонкими ломтиками песочного пирожного и недостаточно горячим кипятком. Миссис Шеннон, подняв брови, сшила Мэри короткое девичье платье из голубого льна, который Мэри купила, не подозревая, что он выглядит вечно мятым. Она заколола волосы маленьким бантом и без всякой надежды предстала перед Рокки, а тот поинтересовался, не воображает ли она себя чудо-ребенком из семьи Кенвигс.

– Если мне будет позволено дать совет, – добавил он с подчеркнутой вежливостью, означавшей, что он устал, нервничает и особенно склонен говорить неприятные вещи, – может, вам надеть обувь на резиновой подошве? Эффект от вашего выхода будет чуть менее, скажем так, оглушительным.

– Гимнастические тапочки? – спросила Мэри.

– Да-да. Я сказал – на резиновой подошве, верно? Чего вы еще хотите? Я должен сказать вам, какое надеть нижнее белье, как нанести грим, расчесать волосы?.. – Он с трудом поднялся с кресла и закончил раздраженным «пффа!» – что вызвало приступ кашля.

– Продолжайте. Продолжайте сцену, – произнес он сквозь кашель.

Боб был возмутительно красив во фланелевых брюках, темно-синем блейзере и голубой рубашке с отложным воротничком, подчеркивавшим его красиво вылепленную шею. Днем ему предстояло загримироваться под старика и для эффекта седины припорошить каштановые волосы пудрой, но сейчас он был похож на юного Байрона, и Рокки, с удовольствием глядя на него, позволил Мэри сыграть всю сцену без критики.

– Как я выглядела, Ангел? – с беспокойством спросила потом Мэри.

– Вполне хорошо, – решительным тоном ответила Анджела, но ничего хорошего не было. Мэри не питала иллюзий и по-прежнему чувствовала себя больной.

День надвигался, черный, как грозовая туча.

Повсюду царила атмосфера нервного возбуждения. Все сотрудники пребывали в режиме «не беспокоить» и старались делать так много дел сразу, что не делали ничего. Студенты мужского пола, даже Армстронг, который опьянел бы от стакана лимонада, говорили, что «пойдут в шалман и надерутся, когда все будет позади», а девушки вели себя так, словно найти рулон черного хлопка было для них вопросом жизни и смерти.

Еда в маленьком ресторанчике показалась Мэри еще больше, чем всегда, засиженной мухами, и она почти ничего не ела на ланче. Зато выпила три чашки черного кофе в качестве драматического жеста, чтобы «оживить нервы», когда они с Анджелой пошли в раздевалку и боролись там за место на одной из гримерных скамей перед длинными, ярко освещенными зеркалами. Мэри узнала из висевшей на стене программы, что сцена из «Дорогого Брута» была почти последняя. А она-то рассчитывала, что рано отделается, умоет лицо, ускользнет в заднюю часть холла и будет наблюдать, как позорятся другие студенты. Когда наступит ее очередь, судьи уже устанут и разозлятся, она сама будет совершенно деморализована часами нервного ожидания, а Боб, усталый после страстной игры в «Ромео и Джульетте», будет еще более пассивным.

Сцена Анджелы шла в списке третьей, и Мэри, удрав из хаоса, где девушки искали помаду № 8 или просили застегнуть платье на спине, нырнула на задние ряды, не попавшись на глаза мисс Юл, преподавательнице риторики, поставленной у двери, чтобы пресекать такие вещи.

После первой сцены – Эдна Барроу и другие вызвали благородные эмоции сценой из «Месяца в деревне» – Мэри поискала глазами в зале мать и дядю Джеффри, но они, кажется, еще не пришли. Эх, если бы она могла разделаться со своей сценой до их появления. Она увидела мистера и миссис Шоу – он расплылся своим тучным телом по креслу во втором ряду, а она изящно держала возле губ кружевной платочек, словно защищаясь от кишевших в зале бацилл. Тут за дверью послышался знакомый голос, и, когда вошла ее мать, Мэри спряталась за широкой спиной чьего-то родителя. Миссис Шеннон выглядела особенно элегантно, Мэри с радостью это отметила, да и дядя Джеффри надел совершенно скромный галстук и вставил в петлицу ромашку. Мэри надеялась, что люди видели его фильмы и узнают его. Хотя роли были маленькие, они запоминались. А она успешно хвасталась дядей в Драматическом колледже – фактически, он был ее единственным успехом.

Возник небольшой переполох, когда мистер Шоу, высмотрев миссис Шеннон, принялся настойчиво показывать, чтобы она села рядом с ними. Рокки оглянулся и грозно сверкнул глазами, а Мэри вспомнила давний случай в школе Сент-Мартин. Дядя Джеффри сел рядом с миссис Шоу, и она продолжала держать возле лица носовой платочек.

Поднялся занавес, началось выступление Анджелы. Поначалу Мэри нервничала и переживала за подругу, потом стала восхищаться, а в конце искренне позавидовала. Анджела выглядела восхитительно, была совершенно трогательной и спонтанно веселой, несмотря на то что ее партнером был всего лишь Джордан Холмс, молодой человек с тонкими черными усиками и легким косоглазием. Бурные аплодисменты в конце сцены не могли быть ни для Джордана, который выглядел и двигался, как покупатель в лавке, ни для Конни Роджерс, не сумевшей никого убедить, что она простушка. Мэри видела, как над столом склонились три головы судей, сидевших в переднем ряду. Тот, что справа, с черными кудрявыми волосами, вероятно, Мервин Гарстейн, что-то сказал среднему, тот с энтузиазмом закивал и стал писать дальше. Рокки сидел рядом с ними довольно отчужденно, словно предлагал своих студентов с видом «хотите – берите, хотите – нет». Скорее всего, он рассказал им до этого за отличным обедом, кто хорош, а кто нет. Мэри осталась, чтобы посмотреть, как Боб Дарвин в черном трико и Мона Рэй, одна из звезд третьего года обучения, представили довольно сладенькую сцену на балконе, а потом ушла из зала и спустилась в раздевалку, еще более подавленная шестью или семью сценами, которые видела. Никто из выступающих, даже худшие, не были столь плохи, как она. Оставалось лишь надеяться, что кто-нибудь все же серьезно сядет в лужу, и эффект от ее выступления не будет таким позорным. Но нет, многие были лишь слегка смешными.

С тяжелым сердцем она накладывала грим на лицо еще более тяжелой рукой и надеялась, что в огнях рампы результат будет выглядеть как большеглазая невинность. Она надела легкие гимнастические тапочки, не забыла положить в карман гребень и поднялась за кулисы на разведку и на поиски Анджелы. Ей требовалось утешение.

– Шеннон, – хрипло прошептала мисс Гулд, подкравшись к ней сзади на прочных креповых подошвах, – ты прекрасно знаешь, что не должна тут находиться, если еще далеко до твоей сцены. Ступай вниз и жди там своей очереди.

Мэри успела лишь мельком увидеть, что сцена из «Никогда не покидай меня», где Миртл Дрю получила редкий шанс побегать в австрийских шортах, почти закончилась. Еще одна сцена – и выход Мэри. Она ходила по темным, гулким коридорам, проговаривала свою роль, пытаясь усмирить нараставшую панику, которая не позволяла ей стоять на месте. Раздался топот ног – ее разыскивали. Глэдис Хувер, вне себя от важности, сообщила, что ей надо торопиться и что ее хотят видеть на сцене.

– Ладно, – ответила Мэри, – еще полно времени.

Но, когда Глэдис умчалась дальше, чтобы поторопить кого-то еще, Мэри со всей прытью бросилась в театр, только чтобы увидеть, что там убирают декорации предыдущей пьесы. Когда она проходила по сцене за зловеще опущенным занавесом, ей в голову внезапно пришла дикая, безумная мысль. «Допустим, я талантливая. Допустим, когда я выйду на сцену, а там огни, зрители и все такое, я буду играть с вдохновением». Утраченная надежда поселилась в ее голове в смертельный момент ожидания, когда она стояла за кулисами рядом с Бобом, красиво поседевшим на висках, с косметическим загаром и парочкой симпатичных морщин. В самый последний момент, когда сцена была очищена и Мэри увидела, как мисс Гулд на другом конце сцены положила руку на колесо, поднимающее занавес, Мэри внезапно подумала: «Я не могу, я ничего не могу». Не успела она опомниться, занавес взлетел, как всегда, довольно криво. Она выбежала на сцену в гимнастических тапочках и, произнося первые фразы, увидела вытаращенные глаза матери и дяди Джеффри.

Говорят, когда стоишь на сцене, не замечаешь зрителей как индивидов и можешь без стеснения изливать глубины своего существа в темные своды верхнего яруса. Но Мэри играла свою роль в небольшом, недостаточно темном зале, болезненно сознавая, что видит знакомые лица студентов рядом с их удивленными родителями. Мистер Шоу сидел с довольным видом, мать с беспокойством подалась вперед, а дядя Джеффри вставил монокль, словно не верил своим глазам. В первом ряду Рокки хмурился, качал головой и выпячивал губы. В креслах сидели молодой еврей, зевающий толстяк и еще один мужчина, чье хмурое, худое лицо Мэри узнала с восторгом и ужасом. Это был известный актер, которого она обожала.

Неуверенность, которую она испытывала во время репетиций с Рокки, оказалась пустячной по сравнению со жгучей, жаркой агонией, охватившей ее теперь. Она слышала каждую собственную фразу так, словно ее произносил кто-то другой; каждое собственное движение казалось ей гротескным. Боб, на удивление, играл хорошо и с беззаботной простотой, что было как раз правильно. Странное дело: по мере того как он делался все более и более естественным, Мэри становилась все более скованной, как будто ощущала, какой контраст видят зрители.

Наступил ужасный момент, когда она тряхнула головой, чтобы ее заколотые наверх волосы снова упали, и обнаружила, что заколола их слишком крепко и они не падают, а когда наконец подняла руку, чтобы вынуть гребни, то увидела, что на лице дяди Джеффри играет широкая усмешка. Негодяй, мерзавец, свинья. После этого она перестала смотреть на зал, и большинство ее реплик в адрес Мюриэл Уиллоуби были, скорее всего, невнятными. Она завершала сцену на грани слез, и ее возглас «Папочка, вернись! Я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть!» прозвучала с надрывом, который стал, пожалуй, единственной верной нотой в ее выступлении.

Занавес упал, она повернулась, не глядя ни на кого, и спустилась в раздевалку, сознавая, что только что прошла через величайшее мучение в жизни. Она не могла пока еще ни о чем думать, но на нее все равно нахлынуло восхитительное чувство облегчения, и она уже твердо знала, что больше никогда не захочет это повторить.

В раздевалке все расточали обильные похвалы в надежде получить что-то в ответ. Мэри принялась снимать грим. К ней подошла Анджела, ослепительно красивая, все еще с ярким гримом на лице.

– Я сидела с нашими семьями, – сообщила она. – Твой дядя Джеффри просто супер, он пытался беседовать с моей матерью. Дорогая, ты была очень хороша, я ведь предсказывала, что у тебя все получится.

– Даже не говори мне об этом, – буркнула Мэри и содрогнулась. – Я хочу поскорее забыть, что это вообще случилось со мной. Но вот ты, Ангел, ты была просто… – Она не договорила, потому что мисс Гулд проревела в дверях:

– Все на сцену! Идите!

Мэри поспешно припудрила блестевшее лицо и поднялась на сцену вместе с остальными. Они стояли в ожидании вердикта судей, перешептываясь и толкаясь. Вердикт зачитал актер Ральф О'Коннор, мрачный, брутально мужественный, очаровательно безобразный, как думали о нем зрители его драматических перформансов. Он лениво встал с кресла, держа в руках длинный лист белой бумаги, и зачитывал по алфавиту, давая каждому студенту оценку в баллах и краткие критические замечания. В его хорошо поставленном голосе не было ни единой эмоции; иногда он делал эффектную паузу после фамилии и твердым взглядом смотрел на сцену. «Амброуз… Арджилл… Армстронг…» На «Дарвин, 92. Ромео был неплох, но в другой роли он чрезвычайно хорошо справился со сложным эпизодом» зал восторженно зашумел. Восторг удвоился, когда актер добрался до «Шоу, 92» и снова поднял свою грубо оструганную голову, чтобы направить на сцену спокойный взгляд. Мэри сжимала руку Анджелы словно во сне, потому что слушала слова, все еще звучавшие в ее голове: «Шеннон, 20. Нужно учиться двигаться. Довольно невыразительная игра, вероятно недостаточно репетировала». Мэри прикусила губу, когда он бесстрастно дочитывал список до конца, словно не сознавая, что держит в руке их страхи и амбиции. «Недостаточно репетировала»! И это актер, на спектакли которого она так часто покупала билеты и которому аплодировала. Она поклялась, что больше никогда близко не подойдет ни к одной его пьесе. Двадцать из ста; никто не получил меньше двадцати пяти, кроме Мюриэл Уиллоуби. Но она не в счет. Мэри радовалась, что стояла в заднем ряду и не видела, как мать и дядя Джеффри восприняли ее позор. Она с ужасом думала, как посмотрит на них сегодня вечером. Что будет? Они не станут смеяться и злиться; они станут сочувствовать, и это самое невыносимое.

Ральф О'Коннор снова сел, когда дочитал до конца, не объявив победителя, который получит желанный кубок.

Роб и Анджела получили высшие баллы, и теперь все гадали, кто из них станет финалистом. Лицо Анджелы стало смертельно бледным; она до боли сжала руку Мэри, но та даже не заметила. Трое судей и Рокки совещались. Мэри увидела, что ее мать и дядя Джеффри встали, собираясь уйти, а родители Анджелы ждали результатов, причем миссис Шоу, казалось, была на грани обморока.

Миссис Шеннон увидела Мэри и помахала ей, сообщив одними губами: «Мы уходим», и они с братом вышли из театра, устроив в дверях небольшой переполох – кажется, она настаивала, что забыла свои перчатки. Однако дядя Джеффри поставил точку в этом вопросе, отказавшись возвращаться. Он просто взял сестру в охапку и вынес наружу, одарив мисс Юл прощальной улыбкой, от которой та чуть не отпрянула.

В этот момент Ральф О'Коннор снова встал и слегка неуверенно объявил:

– Леди и джентльмены, судьи постановили, что мисс Шоу и мистер Дарвин повторно сыграют свои сцены, и тогда будет окончательно решено, кто выиграет кубок.

На сцене пятьдесят студентов зашептались, заговорили, и Рокки встал, увидев, что ему пора сказать свое слово.

– Пожалуйста, покиньте сцену. Без разговоров, – приказал он, демонстрируя свою власть.

Трепеща от беспокойства, Мэри ушла вместе со всеми. Какую сцену выберут для Боба – «Ромео и Джульетту» или «Дорогого Брута»? Не может быть, чтобы ей пришлось еще раз подвергаться этой пытке, – такие вещи просто не случаются в жизни. Анджела с восторгом помчалась в раздевалку, чтобы освежить грим, а остальные толпой пошли по коридору к зрительному залу. Мэри поплелась с ними, но тут на нее, словно разъяренный бык, налетела мисс Гулд.

– Поторопитесь, Шеннон, – заорала она. – Ведь вы играете в сцене с Дарвином?

– Да, но разве он выступит не в «Ромео»? – спросила Мэри.

– Нет-нет. Мистер Рокингем говорит, что в «Дорогом Бруте». – Она подтолкнула Мэри к раздевалке. – Идите и гримируйтесь. Та сцена будет первой. – Мэри пошла вниз, злобно пиная ступеньки. Вот в чем дело. Она поняла, почему выбрали ее сцену – так будет справедливее для Анджелы, потому что Джордан Холмс плохо играл. У нее и Боба должны быть одинаковые неудобства в игре с плохим партнером. Мэри и Джордан Холмс – как там это называет дядя Джеффри? – болванчики.

Анджела нанесла последние тени, разгладила тонкую дугу бровей, взбила яркие кудряшки, расположив их в живописном беспорядке. Ее глаза сияли от восторга.

– Ой, Мэри – я в ужасе. Пожелай мне удачи. Не позволяй Бобу играть слишком хорошо в вашей сцене. Ты не можешь как-нибудь выбить его из равновесия? Ой, там уже зовут…

– Удачи тебе! – крикнула Мэри. – Я уверена, что ты победишь.

Анджела убежала на сцену, а Мэри осталась одна среди валявшихся в беспорядке присыпанных пудрой сценических костюмов и испачканных клочков ваты. Она загримировалась кое-как, мрачно, подчеркнув жалобно опущенные уголки губ.

– Папочка, вернись! Я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть, – кривляясь, проговорила она своему отражению и растянула рот в улыбке горгульи. Внезапно ей пришла в голову такая фантастическая идея, что она тут же выбросила ее из головы. Ведь она пока еще не сошла с ума, только постепенно движется к этому.

Она одергивала и разглаживала льняное платье в безуспешной попытке привести его в порядок, потом заново зашнуровала гимнастические тапочки и поплелась за кулисы. Сцена Анджелы уже заканчивалась, и Мэри смотрела на нее сквозь щель между занавесами. Ах, она прекрасна. Она заслуживает кубок. Как приятно уметь так играть.

Мысль о том, через что ей предстоит сейчас пройти, лежала свинцовой тяжестью на сердце.

Когда сцена закончилась, Мэри, пройдя в свой угол, обнаружила, что Боб выглядит вовсе не таким красавцем, как раньше, и что черты его лица исказило волнение.

– Ну ради бога… – начал он, но Мэри была уже на пределе.

– Заткнись, – огрызнулась она, внезапно придя в ярость. Она стояла, бурля от злости, пока рабочие на сцене неуклюже возились с диваном. Быть убитой на забаву римской толпе – вот ее участь; терпеть унижения и пренебрежение от ничтожества; стать посмешищем для глупых физиономий с разинутыми ртами. Она по-прежнему кипела, когда поднялся занавес. Боб пинком вытолкнул ее на сцену, и она на автомате произнесла свою первую фразу. Некоторые зрители, просидев три часа, ушли домой, но в театре было полно студентов, и они с пренебрежением смотрели на нее. Лысый толстяк в первом ряду почти дремал, остальные судьи сидели с усталыми и скучающими лицами.

Последовал выход Боба, и, пока Мэри возилась, ставя несуществующий мольберт, безумная идея, пришедшая ей в голову в раздевалке, вернулась снова, и тихо кипевшее отвращение хлынуло через край. Однажды ее уже захлестывало ослепляющее безумие: это было в школе Сент-Мартин, и злые слова вырвались тогда, прежде чем она сумела остановиться. И вот теперь, как в тот раз, она опять сошла с ума и перешла на бурлеск.

Что творилось с ней на сцене, впоследствии она объяснить не могла, но сознавала только свою экзальтацию, упивалась триумфом, когда плюнула на все и отдалась на волю своей злости. Когда она с лихорадочной насмешкой прыгала по сцене, взвинчивая себя до пронзительной истерики, то мельком видела завороженные лица зрителей, изумленную ярость Рокки, видела, как по лицу бородатого О'Коннора расплывается улыбка, видела раскисшего от хохота Мервина Гарстейна, откинувшегося на спинку кресла. Она опьянела весело и роскошно и стала произносить свои реплики с французским прононсом. Боб давно был не в себе, бормотал, ругался и хватал ее за руки, когда она натыкалась на него. Ему приходилось подсказывать почти каждую реплику.

И только когда недоверчивые смешки в рядах зрителей переросли в хохот, мисс Гулд взяла ситуацию в свои руки и опустила занавес. Мэри опомнилась и в шоке стояла, пошатываясь. Осознание того, что она наделала, пришло вместе с волшебной легкостью на сердце. Она была свободна. Сейчас ее выгонят из колледжа, и она рада этому. Почему она так долго терпела это ненужное ей давление? Она чувствовала себя как новообращенный адепт какой-то религии, внезапно прозревший и увидевший свет надежды. А потом на нее со всех сторон набросились в ярости люди, и она опомнилась уже в кабинете Рокки. Она стояла, отделенная от него большим, потертым письменным столом и мысленно щелкала пальцами, слушая вполуха его гневный монолог.

– Вон! – услышала она. – Вон отсюда, и чтоб через пять минут вас тут не было. И если вы когда-нибудь явитесь сюда снова…

– Прощайте, – с милой улыбкой проговорила Мэри и протянула ему руку. – Спасибо за все, чему вы меня научили. – Она быстро вышла из кабинета, пока к ней не вернулся прежний страх перед ним. Она хотела уйти с достоинством. За дверью в коридоре ее ждала мисс Юл, ломая от огорчения руки. Ее силы, и без того подорванные анемией, иссякли под натиском событий.

– Я отнесла ваши вещи к входной двери, – сообщила она, обратив на Мэри водянистые глаза.

– Но я должна пойти в раздевалку и попрощаться со всеми. Иначе они удивятся. – Она хотела повидать Анджелу.

– Нет, – отрезала мисс Юл, вялой рукой взяла ее за локоть и повела по коридору. – Вы не должны ни с кем видеться. Полагаю, мистер Рокингем боится, что вы плохо влияете на…

Мэри засмеялась. Возле лестницы они встретили Миртл Дрю, и та вжалась в стену и подобрала юбку, чтобы не заразиться. Мэри находила все это забавным. Она жалела только, что Анджела не могла посмеяться вместе с ней.

Она надела пальто поверх своего легкомысленного голубого платья, а в это время мисс Юл возилась с ее вещами: сунула их Мэри в руки, бросила на пол туфли и растерянно вздохнула.

– Ну, – сказала она, распахнув дверь, – прощайте, Шеннон. Я уж точно не знаю…

– О, все в порядке, – ответила Мэри, – прощайте, мисс Юл. – Нагруженная сверх всякой меры, она вышла на улицу и поискала глазами такси, чтобы избавиться от груза трико, балеток, туники и прочих ненавистных шмоток. Она уже представляла себе, как они сгорят на костре в садике за их домом.

По дороге домой к ее веселому настроению все сильнее подмешивались нехорошие предчувствия. Как это воспримут домашние? Или мать рассердится из-за впустую потраченных денег? Как-никак тридцать фунтов. Что скажет дядя Джеффри? Как она расскажет эту историю? Она пожалела, что взяла такси. Если бы она пошла пешком, у нее было бы больше времени, чтобы собраться с мыслями. Она тихонько вошла в дом и бросила одежду на пол в холле. Сняла шляпку, нашла расческу и перед высоким зеркалом привела прическу в порядок. На ее лице все еще лежал грим, значит, она будет по-прежнему хорошо выглядеть, если домашние устроят ей сцену.

– Мэри? – послышался из гостиной голос матери.

– Привет, – весело отозвалась Мэри и поморщилась, когда до нее донесся ехидный писк дяди Джеффри:

– Папочка, папочка, я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть!

Она услышала, как мать сказала:

– Заткнись, Джефф! – И что-то вроде: – Так нельзя. – А потом крикнула ей: – Иди сюда, доченька. Тут у нас Джеральд.

Мэри обрадовалась. Значит, неприятные объяснения откладываются. Ее мать никогда не сделает такую ошибку при своем поклоннике. Мэри открыла дверь гостиной и встала в дверях, кротко улыбаясь. Джеральд Ригли стоял на ковре у камина, мать опиралась на подлокотник кресла, а дядя Джеффри держал в руках шейкер, готовил коктейль; сигарета криво висела, зажатая передними зубами.

– Привет, Могла-бы-Быть… – начал он, но Мэри подняла руку.

– Не говори так. Это слишком точно. Ты прав. Честно говоря, я даже не «Могла-бы-Быть», я «Точно-Нет». Мамочка, ты очень сердишься? Меня выгнали из колледжа.

«За что?» и «Ну и слава богу» воскликнули в один голос мать и дядя Джеффри, а Джеральд оглушительно загоготал – так он делал всегда, если не знал точно, как отнестись к услышанному.

Мэри принялась рассказывать свою историю, с беспокойством поглядывая на их лица, и, к своему восторгу, поняла, что имеет успех.

– Ох, господи боже! – воскликнул дядя Джеффри, метнув в глотку заряд коктейля. – Давно я так не смеялся. Ну-ка, расскажи нам все еще раз, Крошка. Значит, ты поднялась на сцену и устроила им бурлеск? Эх, я отдал бы что угодно, чтобы посмотреть на это. Готов поспорить, что старина Гарстейн даст тебе главную роль в своем следующем шоу.

– Надеюсь, он не сделает этого, – возразила миссис Шеннон. – У меня просто нет слов, как я рада, что ты ушла из этого заведения.

– Значит, ты и вправду не сердишься? А как же твои тридцать фунтов?

– О, это… – Миссис Шеннон щелкнула пальцами. – Я готова заплатить вдвое больше, лишь бы ты излечилась от желания выйти на сцену. Одного лицедея в нашей семье достаточно, господь свидетель, и ты на самом деле никогда не годилась в актрисы.

– Я плохо играла, да?

– Нет, доченька, ты на самом деле подавала надежды, – без особой уверенности возразила мать.

– Лопни мои глаза, Томми, – задумчиво пробормотал дядя Джеффри.

– Ничего, Мэри… – Джеральд добавил свои два пенни, одарив ее кривой улыбкой. – Готов поспорить, что вы играли чертовски хорошо. Давайте пообедаем где-нибудь и заодно придумаем что-нибудь для Мэри. Что скажете, Лили?

Какие они милые, думала Мэри, поднимаясь наверх, чтобы переодеться, и какой упрямой и гадкой она была с ними, когда погрузилась в свои собственные преувеличенные беды.

Она завела граммофон и стала кружиться по комнате, подпевая модной певице. Она была счастлива. Если бы только с ней был Деннис, все было бы вообще идеально. Деннис – или кто-нибудь еще. Мифический мужчина, о котором она придумывала истории, лежа в постели. Раз она не может быть с Деннисом, тогда с кем? Где этот некто, что предназначен ей судьбой? Ей девятнадцать, а она живет без любимого человека. Конечно, это неправильно.