– Мэри, – сказала миссис Шеннон, с неодобрением глядя на толпу людей в дождевых плащах, которых всасывала выставка «Идеальный дом», расположенная на другой стороне улицы. – Эта квартира мне надоела. Может, не станем продлевать осенью нашу аренду и поищем где-нибудь маленький домик? Что скажешь? Я мечтаю о собственной входной двери. Честное слово, знаешь, я сомневаюсь, можно ли в наши дни жить в Западном Кенсингтоне, – он стал просто какой-то шуткой из мюзик-холла. А еще мне хочется быть ближе к ателье – моему ателье. – На деньги, которые ей оставила бабушка, миссис Шеннон купила себе партнерство с миссис Уилкс Армитидж – та, будучи женщиной взбалмошной, уже устала от своего бизнеса и была рада разделить ответственность.

– Как тебе мое предложение, цыпленок? – продолжала она, отворачиваясь от окна. – Чтобы мы с тобой жили в уютном домике с геранями в горшках и клетчатыми занавесками на кухне?

– Хм, – промычала Мэри, не отрывая глаз от учебника истории – она пыталась учиться и одновременно пить чай. До экзамена на аттестат зрелости оставалось всего четыре недели, и она так лихорадочно запихивала в голову факты, что та уже трещала по швам. Мэри пыталась наверстать время, которое потратила, услышав, что дедушка решил продать Чарбери и постоянно жить на Беркли-сквер в квартире, которая до этого была лишь его pied-à-terre[21]. Все казалось ей в те дни таким безнадежным, что никакая учеба не лезла в голову. Все утратило для нее смысл, а Деннис не отвечал на ее письма, только один раз прислал открытку с крикетным павильоном и словами: «Выше нос. Фантастически занят. Писать некогда. С любовью, Д.».

Они виделись в сумрачные пасхальные каникулы, когда Лондон кажется особенно безобразным и неуютным и когда в нем вообще нечего делать, разве что пойти в кино или погулять в парке, но ни то ни другое Деннису не нравилось. Однажды Мэри побывала у него дома, когда все домашние куда-то разъехались. Они сидели в гостиной перед камином, и в первые полчаса все было чудесно, почти как раньше. Но потом вернулась Сара, включила всюду свет и спросила:

– Почему вы сидите тут в темноте? Как глупо.

* * *

Экзамен продолжался три дня и проходил в школьном холле. Столы и стулья стояли там на столь большом расстоянии, что даже такая мастерица по списыванию, как Мюриэл Хопкинс, ничего не могла подглядеть. Орлиные глаза преподавательницы, сидевшей на возвышении, непрестанно обшаривали помещение. Когда Берил Месси хотела выйти, сказав, что ее тошнит, префект[22] сопровождала ее до туалета и обратно, чтобы гарантировать, что она, даже находясь in extremis[23], не подсмотрит дату битвы на реке Бойн.

При взгляде на каждый лежавший перед ней билет с вопросом настроение Мэри понижалось и понижалось на одно деление. Они были невозможные, они были несправедливые, там были вещи, про которые она никогда не слышала. А когда она пыталась постичь смысл непереводимой латинской оды, где в первых четырех строках даже не было спасительного глагола, ей внезапно вспомнилось Чарбери, и она потихоньку заплакала, положив голову на сложенные руки, потратив десять минут драгоценного времени. Она так разнервничалась, что, когда дело дошло до французского устного, она не могла ничего сказать, кроме «Oui»[24] и «Non»[25] и «Oh, naturellement»[26], а экзаменаторы даже забыли про этикет и не сказали: «О, нет, нет, следующая, пожалуйста», а лишь цокали языком.

Были объявлены результаты. Анджела выдержала экзамены с отличием, а Мэри провалилась. Осенью Анджела уезжала в Швейцарию, и Мэри могли бы позволить поехать вместе с ней, но теперь она осталась в школе Сент-Мартин и будет пересдавать экзамены следующей весной. Никто не мог сказать, почему это так важно – просто это вбили себе в голову мать Мэри и дед, и никакие протесты не могли ей помочь. Единственной яркой звездой на ее горизонте была возможность увидеть игру Денниса в матче между Итоном и Харроу на стадионе «Лордс». Он был капитаном. Разве можно достичь большей славы на этой земле? Тетя Мавис обещала взять ее с собой, а миссис Шеннон уже заказала для нее в своем ателье желтое муслиновое платье и такую же шляпку.

– Но, мамочка, я должна, я просто обязана подстричься. Я пыталась делать прическу, но она не держится. Я прямо как тетя Винифред, а заколки и шпильки все время выпадают. Если я стану носить локоны распущенными, то не буду выглядеть взрослой. Деннис не захочет показать своим друзьям школьницу.

– Милая моя, ты ведь обещала подождать, когда закончишь школу. Я не часто что-то тебе запрещаю, но на этот раз я категорически против. Такие красивые волосы… – Она подняла прядь ее волос и разжала пальцы. Мэри сердито отпрянула.

– Не зли меня, – угрюмо буркнула она и ушла грустить в свою спальню.

Дойдя до парикмахерской, она минут пять ходила взад-вперед перед дверью, прежде чем решилась зайти.

– Я хочу сделать короткую стрижку, пожалуйста. – Мэри почти прошептала это сидевшей за конторкой администраторше с такими длинными ногтями, что жуть брала и по спине бежали мурашки.

– Вы записаны? – спросила девица, обтачивая пилочкой ноготь.

– Э-э… нет.

– О-о. – Она перелистала журнал, царапая ногтями по страницам. – Мистер Пи-эр может принять вас через полчаса, – сообщила она. Мэри ушла, купила в чайной комнате на Хай-стрит чашку чая и песочное печенье, но ждать было мучительно. Чем больше она думала об этом, тем милее была ей тяжесть волос, то, как гладко они лежали на шее, как приятно было расчесывать их щеткой перед сном. Все женщины вокруг нее пили разный чай, в том числе девонширский[27], ели бутерброды с ветчиной и всякие странные блюда вроде яиц под майонезом или жареного филе камбалы. Казалось, от покупок у них разыгрался аппетит. Почти у всех была короткая стрижка. Интересно, думала Мэри, были у них такие же сомнения перед тем, как подстричься? Или, может, их мужья со смехом надели им на голову миску где-нибудь в лондонском Путни и обрезали волосы по ее краю с такой же небрежностью, с какой подстригают живую изгородь? Потом она подумала о Деннисе, встала, оставила под тарелкой два пенса, заплатила по счету и решительно вернулась в салон.

Когда мистер Пи-эр, чей акцент больше походил на кокни[28], чем на континентальный, ловко защелкал ножницами и тяжелые пряди волос упали на пол, бледное лицо, глядевшее на Мэри из зеркала, стало еще более испуганным. Она выглядела голой. Она выглядела почти лысой.

– Вы не слишком коротко сделали? – кротко поинтересовалась она, с ужасом ощупывая свой колючий затылок.

– О не-е, эт' прелестный боб, – ответил мистер Пи-эр, отряхивая щеткой ее плечи. – Чё думаете делать с остатком? – Он пнул ногой гору волос. – Диван набьете?

Когда он вышел, Мэри выбрала самую кудрявую прядь и сунула в сумочку. Может, Деннис захочет взять ее на память. Ведь он говорил ей, что ее волосы приятно пахнут.

Надев шляпу, она обнаружила, что ее голова походит на яйцо, поэтому она тут же сняла ее и пошла домой с непокрытой головой, Она встряхивала короткой стрижкой и пыталась ощутить радостную свободу, наслаждаться легким ветерком, шевелящим ее волосы, но чувствовала только холод. К ее облегчению, матери еще не было дома. Мэри снова вышла, купила все к ужину и приготовила капусту с сыром. Накрыла ужин в столовой, сняла школьную жилетку, надела коричневое платье с большим белым бантом и даже решила сбегать еще раз на улицу и купить цветы, но услышала скрип ключа в замке. Тогда она поскорее села на диван и с бьющимся сердцем сделала вид, что читает книжку. Впервые в жизни Мэри увидела, что мать окаменела. Она просто стояла посреди комнаты, ее маленькие яркие глаза едва не вылезли из орбит. Мэри пыталась выдержать взгляд матери, но по ее лицу медленно расползалась краска смущения.

– Позволь дать тебе один совет, – проговорила миссис Шеннон. – Никогда не становись матерью.

* * *

Мэри и тетя Мавис приехали на крикетный стадион «Лордс» как раз вовремя, чтобы увидеть, как Деннис завершает великолепный иннинг[29] из пятидесяти трех подач, – и они были удивлены, когда дедушка и его компания в павильоне заявили, что одна из подач была вне правил.

– Что ты сделала с собой? – были первые слова Денниса. – Ой, балда, ты остригла волосы.

– Тебе не нравится?

– Нет, что ты! Мне все в тебе нравится. Ладно, давай пойдем и посмотрим, кто там.

Мэри была дико счастлива и горда, что ее видят рядом с ним. Он выглядел потрясающе – белые фланелевые брюки, бледно-голубой блейзер и белая рубашка с открытым воротом делали его еще более похожим на Руперта Брука. Все смотрели на них, когда они шли, и Мэри слышала, как многие говорили: «Это капитан – парень, который сделал пятьдесят». Маленькие мальчишки в цилиндрах едва не падали в обморок, когда он проходил мимо них, дергали за руку своих родных и хрипло говорили: «Гляди, мама – папа – или дядя Бенджамен, – это Ричи!»

– О, какой привлекательный юноша, – мечтательно говорили матери и наводили на него лорнет.

После ланча, когда он вышел на площадку, Мэри заняла место рядом с дедушкой. Тот сидел в своем цилиндре, надвинутом на глаза, широко раздвинув колени и опираясь руками на трость, и следил за каждым мячом, за каждым дюймом взмаха биты. Бедный дедушка, все говорили, что он замечательно выглядит и «на удивление хорошо набирает обороты», но Мэри вовсе не считала, что он хорошо выглядел. Он сильно изменился, на его лице появилось потерянное, тревожное выражение, как у собаки, и когда он изрекал свои маленькие шуточки, казалось, что он принуждает себя это делать, извлекает их откуда-то с усилием, потому что они не рождаются сами собой. Теперь он являлся в свой офис каждый день, а не изредка, но однажды признался матери Мэри, что даже его любимый ресторан больше не нуждается в нем. Его дитя, его творение ускользало от него. Благодаря Лайонелу и Гаю ему самому нечего было там делать, а они пичкали его какими-то пустяками, чтобы чем-то занять.

– Как там «Шеннонс»? – спросила Мэри, потому что знала, как он любит, когда его спрашивают.

– Процветает, спасибо, моя куколка. Скоро мы с тобой сходим туда на ланч, и я угощу тебя изысканными вкусностями. Не думаю, что ты хорошо разбираешься в блюдах и вине, верно? Ты знаешь, что я поставил выдерживаться портвейн для твоего отца, когда он родился, как сделал это и для других моих мальчиков? Вообще-то, он должен быть твоим. Отдать его тебе, когда ты выйдешь замуж? Вернее, если твой муж окажется способен оценить хорошее вино.

– О да, пожалуйста. – Деннис любил портвейн. – И я с удовольствием пойду на ланч, дедушка, – в какую-нибудь субботу, ладно?

– Как скажешь, я не занят. И ты посмотришь на ужасную новинку твоего дяди Гая, – добавил он не без горечи.

– Какую новинку?

– Коктейль-бар, ни много ни мало. Он пытается американизировать заведение. Все сверкает, все блестит.

Мэри хотелось сказать «как мило», потому что она всегда считала «Шеннонс» слишком старомодным, но сдержалась.

– Дедушка, не надо было позволять ему, раз тебе не нравится, – пробормотала она, не отрывая глаз от Денниса – он бегал вдоль границы, чтобы перехватить мяч.

– У меня нет права голоса, я всего лишь собственник ресторана. О, какая подача! Клянусь Юпитером, что за парень! Ты видел, Томлинсон? – Он повернулся к своему соседу, немолодому мужчине с носом, похожим на перезревшую клубнику.

– Приятная работа, – одобрил Томлинсон, – никогда не видел на поле столько умелых парней. О, хорошо выбил мяч! Средний столб…

– Чисто убрал с поля! Молодец, молодец! – Дедушка постучал палкой по доскам. – Теперь мы их сделали. Даже если свет продержится… – Он снова повернулся к Томлинсону и, кажется, уже забыл про свою досаду на коктейль-бар. Мэри подумала, как все грустно и как мало надо старикам для счастья. Вот если бы жизнь могла стать для дедушки вечным крикетным матчем, тогда, может, он никогда бы не чувствовал себя одиноким или ненужным. Она сжала его руку, но он увлеченно смотрел, как один из игроков пытается изо всех сил выбить противника с поля, и лишь рассеянно похлопал ее по коленке.

После матча она поехала на обед к тете Мавис, где ужасно робела и стеснялась, так как там было много незнакомых, довольно важных людей и еще один парень, тоже игравший в этом матче. Он был баронет и обращался ко всем «старина, мой дорогой».

Когда Мэри пора было уходить, Деннис проводил ее вниз в холл, сказал, что она милая девочка, и поцеловал как-то формально, потому что, по его словам, ему надо было вернуться к гостям.

– Когда мы увидимся с тобой? – спросила Мэри.

– О, очень скоро – в конце триместра. Хотя не знаю, мы свалим во Францию, а после этого я собираюсь пожить в Шотландии у родителей Кейпа. Я вот что тебе скажу, дорогая, ты приезжай в следующем триместре в Оксфорд. Я покажу тебе город, и мы хорошо проведем время.

– Я все еще буду в школе, – сказала она, надув губы. – Мне надо учиться еще два триместра.

– Тогда ты не сможешь приехать. Ну, ничего не поделаешь. Слушай, мне пора возвращаться. Я не хочу, чтобы мама что-нибудь заподозрила. – Он снова поцеловал ее.

– Мне плевать… – Мэри была безоглядна в своей любви, и мысль о том, что они не увидятся так долго… – Все равно все когда-нибудь узнают.

– Боже мой, у ма случатся десять обмороков, если она узнает, да и па скажет про инцест. Смотри, дорогая, вон твое такси, поезжай. Иди! – Он поцеловал ее в кончик носа и легонько вытолкнул в дверь. – Пока, дорогая.

– Пока, Деннис, дорогой! – Она спустилась на пару ступенек и повернулась к нему. – Деннис, что такое инцест? – Но дверь дома уже закрылась, и она пошла вниз, озадаченная, в своем желтом муслиновом платье, которое уже помялось и напоминало увядший нарцисс.

* * *

В августе миссис Шеннон, которая постоянно перерабатывала и очень устала, воспользовалась растущим влиянием на миссис Уилкс Армитидж и настояла на трехнедельном отпуске. Она провела его с Мэри в круизе по Средиземному морю. Ее хноволосая партнерша, недовольная тем, что застряла в Лондоне в дурацкий сезон, осталась с рулонами твида, из которого будут шить спортивную одежду «для прогулок по пустошам».

Миссис Шеннон покупала всевозможные шляпки, сумочки и безделушки в Гибралтаре, Марселе, Генуе, Палермо, Алжире, Танжере, Мадейре и Лиссабоне, а потом, посреди Ла-Манша, когда круизное судно миновало меловые скалы Нидлс на острове Уайт, разочаровалась во всех этих вещицах и раздала стюардессам. Мэри играла в пинг-понг и настольный теннис с толпой веселых молодых людей в цветастых пляжных пижамах и целовалась на шлюпочной палубе со связистом из Глазго. Декорация в виде залитого светом луны белого и таинственного Танжера, возвышавшегося над заливом, добавляла к этому приятную нотку тропического романа. Но потом шотландец попросил ее стать его wee lassie, маленькой возлюбленной, всего на одну ночь, и это заставило Мэри в панике сбежать в каюту.

Ее мать день и ночь играла в бридж, зажав в зубах длинный сигаретный мундштук. Она подцепила ортопеда с имбирными усами по имени Джеральд Ригли, жена которого проводила бóльшую часть круиза в каюте, наслаждаясь своим нездоровьем. Миссис Шеннон смешила его, и он следовал за ней повсюду, словно игривый эрдельтерьер, повторяя ее bon mots[30].

Но это было не Чарбери.

После возвращения в Лондон Мэри жила вместе с семейством Шоу в доме, который они сняли на острове Уайт, и открыла для себя удовольствие парусного спорта. Миссис Шоу в изысканных белых нарядах лежала в гамаке на газоне, потягивала апельсиновый сок, а мистер Шоу приезжал на выходной и был еще очень «ого-го». Он ходил в маленькой яхтенной кепке и вел себя еще более шумно, особенно когда беседовал с рыбаками и лодочниками, к которым всегда обращался «родные мои». В доме всегда было полно загорелой до бронзы молодежи, рядом с которой Мэри казалась себе неряхой. Даже ставшая еще более привлекательной внешность и светские навыки, savoir-faire[31], Анджелы заставляли ее робеть еще сильнее.

– Что-то вы очень молчаливая, – рокотал за обедом мистер Шоу. – Готов поспорить, что вы влюблены. Правда? Угадал? Ну-ка, признавайтесь! – Она страшно смущалась и не возражала. Ее устраивало все, что могло оправдать ее неумение поддерживать искрометный обмен стандартными шутками и непринужденное общение. Счастливее всего она чувствовала себя на яхте. Анджела обычно тащила ее с собой, чтобы не оказаться наедине с каким-нибудь поклонником. «Милая моя, ты должна составить мне компанию. Я просто не могу выдерживать его общество, это невыносимо». Стоило Мэри преодолеть этап, когда новичок тянет не за тот канат или получает по голове гиком[32], Анджела и ее поклонник с радостью позволили ей самостоятельно управлять маленькой яхтой, а сами перебрасывались шутками, устроившись на крошечной носовой палубе. Мэри сидела на корме в желтом купальнике, который уже успел выцвести и съежиться от морской воды, умело держала по ветру нос лодки, наслаждаясь плавным движением румпеля и каната, что делало управление яхтой схожим с верховой ездой, и ощущением ветра на щеке, когда они скользили по поверхности моря и солнце плясало на верхушках маленьких волн. Когда она хотела переложить курс яхты, то с восторгом кричала:

– Внимание! Я поворачиваю! – И проделывала рискованные трюки с парусом и румпелем, которые, если действовать без предупреждения, могут сбросить пассажиров с палубы. С морем не шутят, как любил повторять дядя Тим, когда позже слушал ее рассказы, но все было в высшей степени восхитительно.

Но все равно это было не Чарбери.

* * *

Анджела с восторгом уехала в Швейцарию, взяв с собой чемодан новых нарядов, а Мэри угрюмо вернулась в Сент-Мартин, ставший без подруги еще более унылым. Там не осталось ничего, кроме работы и лакросса. Поскольку Мэри ненавидела лакросс, осталась только работа. Они с матерью теперь жили в обстановке ремонта и бесконечных переделок в маленьком доме на Маргарит-стрит возле площади Слоун-сквер. Подновлять там пришлось все – в покраске не нуждалась только ярко-красная входная дверь, на которую было нанесено не меньше трех слоев.

– Потому что маляру, кажется, нравилось красить. Бедняга, возможно, он бывший художник, – сказала миссис Шеннон.

– Скорее просто красная краска самая дорогая, – возразила Мэри.

Миссис Шеннон угощала чашкой чая или советами плотников, мебельных грузчиков, газовщиков и человека, который регулярно приходил и спрашивал, нет ли у них жалоб на крыс.

Весной Мэри исполнилось восемнадцать, она сдала экзамены и покинула Сент-Мартин, чувствуя себя старой, как горы, словно никогда не хотела сделать новый рывок в своей жизни.

– Ну ладно, – однажды вечером в сотый раз проговорила миссис Шеннон, втирая в лицо холодный крем. – Что ты собираешься делать? Ты уже думала об этом? – Критически рассматривая себя в зеркало, она обрабатывала за туалетным столиком подбородок.

– Ой, мамочка, не торопи меня, я ведь только что закончила школу. Разве я не заслужила маленькую передышку? Я получила твой проклятый аттестат, что еще тебе надо?

– Ну да, теперь он у тебя есть, и ты можешь устроиться на работу или продолжить учебу. – Мать стерла с лица крем и стала яростными шлепками вбивать в кожу вяжущий лосьон.

– Работа секретарши или что-нибудь в этом роде? Не бойся. Стачивать до мяса ногти и каждую неделю писать в Home Chat[33], спрашивая, имел ли босс что-либо в виду, когда пригласил меня на ужин в «Стрэнд-Палас» и говорил, что жена его не понимает, – фыркнула Мэри. – Почему я должна кем-то быть? Разве я не могу что-то делать в ателье – ну работать манекенщицей или кем-нибудь еще?

– Там тебе нечего делать. Старуха Уилки набивает ателье глупыми дебютантками.

– Ну, вот если бы ты позволила мне поступить в Драматический колледж вместе с Анджелой…

– Ой, дорогуша, ты опять за свое? – с раздражением проговорила миссис Шеннон, но ее лицо застыло в широкой искусственной улыбке, чтобы можно было втереть румяна в нужном месте.

– Почему ты решила, что я не добьюсь успеха? Кажется, ты невысоко оцениваешь свою дочь. – Мэри нервно ходила по спальне. Она схватила флакон и уронила его, пролив немного лосьона на новый бледно-зеленый ковер.

– Ох, Мэри, оставь вещи в покое. Ступай и принеси тряпку, пока не осталось пятна.

– Потому что ты должна понять, – продолжала Мэри, вернувшись с полотенцем, – что это семейная традиция, в конце-то концов. Погляди на дядю Джеффри: он был великолепен в том фильме, а это только его первые съемки.

– Да, он был хорош, правда? – подтвердила мать сквозь облако пудры. – Помнишь то место, где он споткнулся о коврик, когда выходил на улицу? Я думала, что умру со смеху. Может, я пристрастна, но я не знаю – когда он встречает в парке толстого полицейского… – Она продолжала свои хлопоты, и Мэри, чтобы вернуться к теме разговора, пришлось ждать, когда она сделает краткую паузу и докрасит губы.

– Да, все это замечательно, – сказала мать, – я дам тебе дорогостоящее сценическое образование, а потом десять шансов к одному, что ты выйдешь замуж и бросишь сцену.

– Там недорого, это вполне скромное место. К тому же…

– К тому же что? – повторила миссис Шеннон, скривив рот, потому что красила тушью ресницы.

– Ой, ничего. – Мэри хотела сказать: «Мы с Деннисом целую вечность не сможем заключить брак, раз он намерен учиться на адвоката». – Но мать не знала, что ее дочь собирается замуж за Денниса. Да и сама Мэри в глубине души тоже не была уверена в этом. Вот главная причина, почему она хотела сделать что-то необычное и выдающееся, например, выучиться на актрису. Это отвлекло бы ее от крошечных гложущих сомнений, в которых она не хотела признаваться даже себе.

Миссис Шеннон встала и втиснулась в узкое черное вечернее платье, поправила его, с удовлетворением проведя ладонями по своей стройной фигуре.

– Серьги надеть или нет?

– Мне без разницы, – буркнула Мэри. Она сидела на кровати, болтала ногами и выдирала обрывки ниток из покрывала. – Между прочим, я не одобряю, что ты встречаешься с женатым мужчиной.

– Ой, дорогая! – засмеялась мать, застегивая бриллиантовые серьги, которые почти двадцать лет назад подарил ей муж. – Не преувеличивай. Во всяком случае, я не могу считать чьей-то женой женщину, у которой нет детей и которая практически не встает с постели непонятно по какой причине, насколько я могу судить. Раз она не приезжает в город вместе с мужем, то как она может рассчитывать, что он не будет каждую ночь развлекаться с приятелями?

– Джеральд приезжает в Лондон только ради тебя.

– Не говори глупости, – возразила мать довольным тоном. – Он должен каждый месяц приезжать на лекции.

Мэри фыркнула.

– В общем, вы все оставьте меня в покое…

– Ой, дорогая, я так виновата. Ты против? – Мать повернулась к ней с расческой в руке. – Нет, конечно, ты не против, – ответила она сама себе, снова глядя в зеркало. – Ты просто злишься. Ты любишь быть одна. Между прочим, Мейбл оставила тебе неплохой ужин, и я думала, что после этого ты пойдешь в кино с той неряшливой девицей – Тутс, Бутс… как там ее…

– Ее зовут Пу, и она вовсе не неряха. Но если даже и так – ты тоже была бы такой, если бы жила с четырьмя братьями и сестрами, чахоточной матерью и отцом, который горбатится с утра до вечера где-то там… я забыла, где, но там что-то крайне тухлое – чтобы они могли все вместе пообедать в воскресенье в своей жуткой квартире над текстильной лавкой, где им приходится все время перешагивать через рулоны ткани, мешки с подтяжками и коробки со средством от моли…

– Ладно-ладно, нет нужды это обсуждать. Лучше позвони и вызови мне кэб, будь умницей.

Когда мать, надев бархатную накидку, собралась уходить, оставляя за собой шлейф парфюма, Мэри проводила ее.

– В последний раз спрашиваю, – сказала она, отворяя дверь. – Я могу пойти в Драматический колледж?

– В последний раз – нет, – категорически ответила мать, спустилась по двум ступенькам и пошла через улицу к такси.

Дражайшая Крошка, – писал дядя Джеффри из Голливуда зелеными чернилами на тонкой бумаге. – Спасибо за твое письмо. Нет, я еще не женился и не развелся, хотя тут есть очень шустрая маленькая мамочка из Спрингфилда, штат Иллинойс, которая тронула мое нежное сердечко, или, может, просто дело в весне. Рад, что вам понравилась картина. Возможно, вы очень скоро увидите следующую, если только ее не решат снять с экрана и снова переделать. Они тут так часто все переделывают, что это уже не вызывает досаду.

Ну и ну, значит, ты решила пойти по стопам дядюшки. Я желаю тебе удачи и больше мастерства, чем когда-либо было у меня. Но почему Драматическая школа? В мои дни, кажется, таких штук не было, но времена изменились, конечно, что уж говорить. Может, когда-нибудь мы с тобой устроим собственное шоу на Бродвее. За полтора года я уже соскучился по сцене, но бабки есть бабки.

Твой до гроба,

P. S. Может, это не мое дело, но ты никогда не думала о работе, на которой у тебя было бы больше шансов помочь твоей матери с деньгами? Она говорит, что все нормально, но это ее обычные слова. Впрочем, забудь, что я это написал, – вообще-то, не мне говорить об этом.

* * *

Курс занятий в Драматической школе начинался только осенью, и все лето Мэри бездельничала и толстела.

– Ты поздно выросла и поздно набираешь щенячий жирок, – заявила мать, зашивая юбку, на которой она распустила швы. – Ты была маленькая и худенькая, но теперь начинаешь обретать формы. Тебе надо стать фигуристой до того, как ты увидишь свое имя на афишах.

– Молю всех богов, чтобы так и было, – отозвалась Мэри, доедая последний квадратик шоколада, и отправилась в столовую за бананом.

Вершиной года, к которой были устремлены все ее надежды, мечты и восторги, был бал «Коммем»[34] в колледже Денниса, на который он ее пригласил.

Она была в Оксфорде только один раз – ездила туда на «даймлере» с Линни и дедушкой. Они пили чай и ели булочки с маслом в комнатах Денниса, потом обошли колледжи. Дедушка вспоминал и комментировал каждый метр, таскал их в поисках укромных закоулков, которыми он пробирался в колледж по ночам, когда запирались двери, или где старина Сикерт – «Теперь он судья в Высоком суде» – залез на фонарный столб со шлемом полицейского.

– Мы проделывали все это под пиво. Никакого ядовитого спиртного, которое вы теперь позволяете себе. В наши дни пиво было настоящее – не это газированное пойло в бутылках. Мой скаут – так в Оксфорде называется служитель, – пояснил он Мэри, – обычно приносил его в больших кувшинах, какие стоят в спальнях. – За его спиной Деннис подмигнул Мэри, а дед перешел к истории про Энтуистла. – Студент от Бога – вы знаете таких. Гениальная голова и никакого характера. Так вот – он лучше всех сдал выпускные экзамены и решил это отпраздновать. И что он делает? Зовет в свою комнату десять парней и запирает дверь. «Теперь, дьяволы, – говорит он, вынимая из-за спины одну бутылку кларета, – никто из вас не выйдет из этой комнаты, пока не выпьете все до капли».

Они осмотрели лужайки Нью-Колледжа, Башню Магдалины и Мемориал мучеников с его традицией, когда представитель каждого поколения семьи залезает наверх и вешает там что-нибудь непотребное. Мэри, ходившая на высоких каблуках, ужасно устала и приуныла, потому что они с Деннисом так долго были рядом и все же не вместе. Пожалуй, она была впечатлена его статусом обитателя мужского мира, его намеренно, тщательно неряшливой одеждой с неровной полосой черной ткани под названием «гаун», висевшей на одном плече, и его новым небрежным видом, заставлявшим ее ощущать себя школьницей.

Впрочем, она была уже не школьница. Она научилась справляться со своими волосами, побывала на парочке вечеринок и в ночном клубе и пользовалась губной помадой, помня о том, что каждый ее слой придает женщине еще большую утонченность.

Миссис Шеннон с большим сомнением позволила ей делить номер в отеле с неизвестной девицей по имени Грета Дэниел и пойти на бал под патронажем некой «тети Старины Ника». Однако постоянное крушение ее добрых намерений об упрямство Мэри подточило ее решимость, поэтому она протестовала слабо и довольно формально, лишь пожимая плечами.

– Что ж, пожалуй, времена изменились по сравнению с моей молодостью, – сказала она. А известие о том, что тетя Мавис разозлилась, потому что Деннис пригласил на бал Мэри, а не Сару, укрепило ее одобрение.

Мэри и Грета Дэниел ехали в Оксфорд вместе и договорились встретиться в Паддингтоне у книжного киоска, а чтобы узнать друг друга, каждая будет держать в руке газету.

Они не понравились друг другу с первого взгляда.

Грета была чудовищно самодовольна, хотя гордиться ей было абсолютно нечем. Невзрачная, с толстыми ногами, довольно смазливым лицом, если не придираться, но с неудачной волной перманента. Она была в Оксфорде уже много раз – знала платформу, знала, в какой вагон поезда сесть и чуть ли не имела сезонный билет. Оказывается, Джордж Гурни, друг Денниса, был ее женихом, и она показала Мэри довольно простенькое кольцо с аметистами на безымянном пальце левой руки.

Мэри пожалела, что не могла показать кольцо, подаренное Деннисом. «Ох, если бы ты могла быть уверенной в нем! Как было бы чудесно!» – пробормотал внутри нее голос, который она никогда не слушала.

– На каком курсе твой кузен? – поинтересовалась Грета.

– На первом.

– О да, конечно. А Джордж уже на втором.

Разговор в поезде у них не клеился. Поскольку им предстояло ночевать в одном номере – ужасная перспектива! – Мэри считала, что они могли бы сделать попытку как-то поладить, но это оказалось невозможно. Грета была облачена в непробиваемую броню самоуверенности. Когда они подъезжали к месту назначения, Мэри, глядя, как Грета наносит на губы почти бесцветную помаду, в порядке вызова сделала свои губы еще ярче. Она молилась, чтобы в отеле были раздельные кровати, а не двуспальная.

Деннис и Джордж Гурни встретили их на вокзале. Грета завладела Джорджем со спокойным видом собственницы с того момента, когда их руки соприкоснулись и уже не разъединялись, и Мэри подумала, что, будь это ее жених, она не стала бы так уж этим гордиться. Он был очень высокий, несомненно, достаточно сильный, но неповоротливый и широкий от плеч до пят. У него были прямые, густые рыжие волосы, квадратное лицо, очки в роговой оправе. Говорил он очень много и очень серьезно на удивление тонким, гнусавым голосом.

– Он бухманит[35], – вполголоса пояснил Деннис Мэри, когда они вышли из здания вокзала.

В колледже они расстались с Джорджем и Гретой. И Деннис позвал Мэри к себе пить чай.

– Милый, – сказала она, – ты все время ешь булочки с маслом?

Некто по прозвищу Толстяк, в туго натянутых фланелевых брюках и канареечно-желтом кардигане, пришел к Деннису, сожрал почти все булочки и долго сидел, развалившись на старом диване. Мэри мечтала, чтобы он ушел. Она не хотела слушать его грубые стишки и желала остаться наедине с Деннисом. Она не отрывала от него глаз; она так остро чувствовала его присутствие, когда они были в одной комнате, что не могла держаться естественно. Толстяк решил, что она зануда – она видела это – и через некоторое время он встал и потянулся, зевая. Деннис и Мэри сидели на диване, и он целовал ее. Его поцелуи стали другими, гораздо более восхитительными, но – до странного другими. Значит, это одна из вещей, которой Оксфорд учил студентов.

Где-то в колледже раздался бой часов.

– Мэри, дорогая, – сказал Деннис, – я мог бы остаться тут с тобой на всю ночь, но если ты собираешься пойти на шоу, нам надо переодеться. Мы обедаем в половине восьмого в комнатах Ника и не должны опаздывать. – Мэри на мгновение захотелось, чтобы не было никаких танцев и чтобы весь вечер они с Деннисом провели вдвоем. Когда они были в компании, она всегда страшно боялась, что он сравнивает ее с другими не в ее пользу, находит, что она не такая уж и умная, не такая стильная и красивая, замечает, как она робеет.

– Я провожу тебя до отеля, – сказал он и потянул ее за руку. Она огляделась, ища взглядом зеркало.

– Ты можешь привести себя в порядок в спальне, если хочешь, – добавил он.

Она зашла в другую комнату и, закрыв дверь, с нежностью оглядела вещи, которые он носил, которыми пользовался каждый день. Там были фотографии его отца и матери, тетя Мавис крупным планом, летние снимки Джулии и Сары, причем Сара была в купальнике и тоже крупным планом. «Ему надо было бы поставить и мою фотографию, – подумала Мэри, – я пришлю ее вместе с локоном, который сохранила».

Когда она причесывалась перед зеркалом, он вошел и обнял ее сзади, уткнулся подбородком в ее плечо, потерся щекой. Она посмотрела на него в зеркало. Он был такой невероятно красивый; как чудесно, что тебя любит кто-то, кем ты можешь гордиться. И как неловко иметь такого жениха, как Джордж Гурни, хотя… Все-таки он был женихом Греты, а Деннис… Но ничего. Просто мужчины считают многие вещи само собой разумеющимися и не всегда выражают их словами, как это делают женщины.

– В чем трагедия? – поинтересовался Деннис, улыбаясь ее серьезному лицу в зеркале.

– Нет, ничего. – Она повернулась к нему, и он поцеловал ее и прижал к себе.

– Слушай, тебе надо снова припудрить носик, – сказал он, – и нам действительно уже пора.

Мэри было так приятно идти рядом с ним по многолюдной Хай, перебегать через дорогу среди автобусов и верениц велосипедов под бледным вечерним небом и среди фантастически старых зданий. Деннис, казалось, знал всех – как обычно. Он непрестанно здоровался со студентами в серых фланелевых брюках и спортивных куртках, которые казались почти униформой. Некоторые из них были неловкими и робкими, другие уверенными в себе красавцами, многие шли с девушками. Мэри взяла Денниса под руку и почувствовала себя такой же хозяйкой, как Грета Дэниел.

Грета была уже в номере, когда туда поднялась Мэри; она энергично мыла лицо мылом с водой. На ней было зеленое кимоно и бархатные шлепанцы с глупыми розочками. В номере стояли две кровати. Вечернее платье Греты – бледно-зеленая тафта – лежало на большой и более удобной кровати у окна. Мэри ничего не сказала, но демонстративно вздохнула и бросила свой чемодан на узкую кровать.

– Тебе надо поторопиться, – сказала Грета, убирая полотенце от покрасневшего лица.

– Кому какое дело? – буркнула Мэри. – У меня есть шанс принять ванну? – Она стала раздеваться. Грета повернулась к ней спиной и приступила к сложному процессу одевания, не снимая кимоно, и появилась чудесным образом в приличной трикотажной нижней юбке.

Когда Мэри вернулась из ванной, Грета сидела перед туалетным столиком и при тусклом свете наносила на лицо увлажняющий крем из маленького пробника и компактную пудру. Она тщательно накрасила маленький рот бледной помадой, а потом так же тщательно поправила ее кончиком мизинца, надела на волосы сетку и стала влезать в платье.

– Какое симпатичное платье, – вежливо заметила Мэри, расхаживая по комнате полуодетая, чтобы досадить ей.

– Да, правда? – Грета улыбнулась своему отражению в высоком зеркале. – Я всегда говорю, что зеленый цвет сложный, но если ты можешь его носить, то так и делай. – Она сунула ноги в узкие серебристые туфли на низком каблуке.

– Почему ты не носишь высокие каблуки? – спросила Мэри, подойдя с маленьким зеркалом к окну, чтобы проделать сложные манипуляции с ресницами. – Тебе было бы удобнее танцевать с твоим женихом. Я всегда так делаю, а ведь ты даже ниже меня.

– Ой, – ответила Грета, – боюсь, что я не очень умею ходить на высоких каблуках. – Она расчесала волнистые хребты перманента, распушила рукава своего бесхитростного платья из тафты и сказала: – Ну, пожалуй, я побегу. Джордж ждет меня внизу. Разве это не чудесно?

Она ушла, а Мэри надела платье и попыталась взглянуть на себя в зеркало глазами Денниса. Она сэкономила деньги и купила белое платье, потому что в то Рождество больше года назад она понравилась ему в белом. Платье было очень симпатичное, но тесноватое в талии, и, если она слишком энергично дышала или смеялась, боковая застежка сползала и показывала полоску голой кожи. «Надо чуточку похудеть, – подумала она. – Мне действительно пора сесть на диету. Хотя мужчины любят пухлые формы».

На волосах она закрепила заколку, которая ей досталась прошлой зимой как подружке невесты на свадьбе дяди Тима. Он женился на девушке по имени Аннабелла, которая приехала из Саутси и была вовсе не такой гламурной, как ее имя. Впоследствии Мэри узнала, что она годами болталась возле британского флота и была известна как Портсмутская Дырка. Однако после нескольких порций джина у дяди Тима усилился зуд по домашнему очагу, что и привело его под арку из мечей[36], очень красного лицом и с Аннабеллой, похожей на торжествующую лошадь. На фотографии несчастным выглядел дядя Тим, а не его невеста.

Когда Мэри спустилась, Деннис ждал ее в холле, допивая коктейль.

– Можно мне тоже? – попросила Мэри, чтобы подольше побыть с ним наедине. Он заказал два коктейля, потом еще, и, когда Мэри вышла через крутящуюся дверь на улицу, она ощущала невероятную легкость, а с ее лица не сходила улыбка.

Когда они пришли в комнаты, где им предстояло обедать, все уже сидели за длинным столом. Там было девять человек, включая тетю Старины Ника, которая, очевидно, была извлечена по такому случаю из небытия и никак не могла привести в порядок свою прическу. Мэри пришлось стоять, пока ее знакомили со всеми. Другие девушки глядели на нее, словно злые собаки, недовольные тем, что Деннис гораздо красивее всех. Только Грета была всецело довольна Джорджем. Она ела грейпфрут, оттопырив мизинец, и, когда пришла ее очередь, сказала: «О, мы с Мэри старые друзья».

Некоторые из других девушек были пугающе soignée – холеными – и выглядели гораздо старше, чем мужчины, а одна или две из них были похожи на мальчиков во фраках и с белыми галстуками. Рядом с Деннисом сидела блондинка с невероятно белой кожей и большой орхидеей в волосах. Казалось, они были знакомы. Мэри пришла в ужас, когда услышала, как та обратилась к нему «Деннис, дорогой», но надеялась, что она зовет так каждого парня в этой компании. Она поскорее выпила бокал шампанского и почувствовала себя лучше. Рядом с ней сидел Старина Ник, низенький, словно комичная обезьянка. Они с Мэри приятно беседовали, а Деннис разговаривал с блондинкой. Мэри почувствовала себя мадам Дюбарри[37], не меньше, когда Деннис повернулся к ним и сказал:

– Ну-ка, Ник, не флиртуй с моей девушкой.

После обеда тетя, все еще возившаяся со своими заколками, повела девушек вниз «попудрить носики». Они прошли через внутренний двор, и Мэри увидела, что сад колледжа превратился в волшебную страну с разноцветными огнями, китайскими фонариками и соблазнительными укромными скамейками в тени.

В маленьком, неярко освещенном помещении девушки толпились перед двумя грязноватыми зеркалами, и там было еще больше неприязненных взглядов. Мэри увидела, как блондинка красит веки голубыми тенями, и сказала себе, что завтра сделает то же самое.

– У тебя расстегнулось платье на боку, – сообщила Грета, проходя мимо. Мэри со злорадством заметила, что на ее шее появились красные пятна от шампанского.

Потом они вышли, и Мэри танцевала с Деннисом в таком большом шатре, что в его дальнем конце не было слышно музыкантов. По стенкам шатра сидели древние экземпляры мужского и женского пола из оксфордского прошлого и говорили друг другу, что «сердце радуется, когда молодежь наслаждается жизнью». Каждый раз, когда музыка смолкала, Мэри неистово хлопала в ладоши и молилась, чтобы она заиграла снова. Ей хотелось танцевать, танцевать. Шампанское и любовь кружили ей голову, душа пела от счастья. Скосив глаза вверх и вбок, она видела линию щеки Денниса. Он очень крепко держал ее в объятьях, и они молча танцевали. После этого он наверняка отведет ее на лужайку и будет говорить в темноте ласковые слова. Она с нежностью провела пальцами по его рукаву. Зарокотали барабаны, и музыканты объявили, что заканчивают выступление и напоследок исполнят композицию «Маленькая безобидная ложь».

– Боже, – объявил Деннис, – мне надо срочно выпить. Пойдем. – Мэри стояла в некоторой растерянности, когда он пробился к бару и принес шампанское для них обоих. Они выпили его, зажатые среди болтавшей, хохочущей, орущей толпы. Деннис продолжал здороваться с людьми. Блондинка с орхидеей пролезла сквозь толпу вместе с Ником, и они снова выпили вчетвером. Блондинка блистала остроумием и говорила гадости про всех, кто попадался ей на глаза. Мэри казалась себе тупой, но утешала себя одной из своих любимых фраз: «Мужчины не любят ехидных женщин».

Вдалеке снова заиграли музыканты, перешедшие на ритм старомодного вальса.

– Господи, Энн, – сказал Ник, – это одна из вещей, которые я не умею делать.

– О, а я люблю вальсы, – заявила Энн, выпятив свои влажные, красные губы. Не успела Мэри сказать, что она тоже любит вальс, как блондинка поволокла Денниса на танцпол.

– Давай пойдем и посидим, – предложил Ник. Они уселись на неудобных стульях за кустом. Мэри почувствовала себя лучше, потому что Ник был забавный и осторожно флиртовал.

– Полагаю, что ты закричишь и позовешь на помощь, если я поцелую тебя? – спросил он.

– Да, – ответила она и тут же усомнилась, вправду ли она так сделает. Хотя ночь была молодая, но казалось, что все уже целуются со всеми. Они проходили мимо множества обнимавшихся фигур, пока искали место, где сесть, и воздух был полон учащенным дыханием. Было почти глупо сидеть просто так и не целоваться.

– Пойдем назад, – сказала Мэри, встала и с беспокойством посмотрела, не окрасил ли садовый стул ее белое платье. – Я обещала Деннису следующий танец.

Было ужасно, когда она нигде не смогла его найти. Тогда она отделалась от Ника, зайдя в женскую раздевалку, где обнаружила Грету. Скромная женщина в черном платье из альпаки пришивала оборку на ее зеленом наряде из тафты.

– Вот, это все, что я пока могу сделать, – сказала она со вздохом, отрезая нитку. – Для более тщательной работы нужно гораздо больше времени. – Она сунула иголку в подушечку на плече.

– Джордж оторвал, – с довольным видом сообщила Грета. – Ну разве не озорник?

Мэри была раздражена.

– Что бы сказал доктор Бухман? – язвительно спросила она.

– Ну, понимаешь… – Грета смотрела на нее из зеркала. – Если тебе суждено делать что-то, ты должна это делать. Джорджу суждено безумно любить меня. Сказать тебе, что он мне говорил?

– Нет, спасибо, – отказалась Мэри. – Я не член его группы.

Прежняя Грета была ей неприятна, но эта новая, контактная, оказалась гораздо хуже. Выскочив из туалета, Мэри блуждала среди галерей и, к своему облегчению, нашла дорогу к бару, где и увидела слегка растрепанного Денниса. Он смеялся и пил шампанское с приятелями.

– Дорогая! – воскликнул он. – Где ты была? Я уже решил, что тебя изнасиловал Ник. Пойдем потанцуем. – Он пару раз сбивался с ритма и кружил ее все быстрее и быстрее, радостно хохочущий, с упавшей на лоб прядью. Мэри вспомнила те безумные минуты на чердаке в Чарбери, когда они опьянели от электричества, принесенного грозой. После танца он повел ее на лужайку и стал целовать, но что-то было в нем такое, что ей не нравилось. Они превратились в одну из тех слепившихся фигур, на которые проходившие мимо люди натыкались, хихикали и сами искали место, чтобы стать такими же.

– Дорогой, может, вернемся к тебе? – попросила она, но они не могли, потому что это не позволялось. К тому же пришло время ужина.

За ужином снова было шампанское и разнообразные, довольно неряшливые закуски, которые почти никто не ел, зато все кидались ими друг в друга. Мэри тоже кидалась, потому что это было весело. Деннис целовал ее в губы прямо при всех, и ей ужасно это не нравилось. Она твердила «не надо», злилась, но он только смеялся, а потом потащил ее танцевать. Пока они танцевали, легкость, которую придавало ей шампанское, внезапно куда-то исчезла. Мэри поникла и почувствовала себя усталой и несчастной, оттого что Деннис должен был бы сказать и сделать много вещей, но не сказал и не сделал. В конце танца был ужасный момент, когда ей стало скучно. Она больше не хотела идти в сад и целоваться, она больше не хотела ничего пить, а Деннис не был расположен к разговорам. И что им было тогда делать? Да, ей стало скучно, ей все надоело. Это была ужасная, предательская мысль – так чувствовать себя рядом с парнем, которого ты любишь.

Они наткнулись на толпу друзей Денниса, и Мэри изображала веселье, говорила смешные глупости. Она не блистала остроумием, но в этом не было нужды. Один из парней, широкоплечий, спортивный бугай с пушистыми усами, предложил ей «покружиться в танце».

– Ты не против, Деннис? – спросил он.

Внезапно ей пришло в голову, что лучше ей ненадолго уйти – совсем ненадолго. У Денниса упали на лоб волосы, и он показался ей еще более милым, чем всегда.

– Конечно, нет, – ответил он и слабо махнул рукой. – Но следующий танец мой! – крикнул он ей вслед, когда она уходила с партнером по имени Туппи.

Туппи был неважным танцором. Он толкал Мэри по танцполу, игнорируя ритм вальса, и она размышляла, не напомнить ли ему, что они танцуют вальс, или считать вслух: раз-два-три, раз-два-три, – как в школе танцев. Но Туппи, казалось, был вполне счастлив, обильно потел и продолжал толкать ее так, словно взбивал масло. Потом они сидели на диване под какой-то лестницей, и ей было скучно как никогда. Туппи даже не пытался ее поцеловать. Он что-то бубнил про автомобили, а у нее болела челюсть – приходилось предпринимать невероятные усилия, чтобы удержаться от зевков. Приятное действие шампанского окончательно прошло, остались неприятные последствия – противный вкус во рту, острая боль в голове и бессилие от неспособности ясно думать.

К ее облегчению, снова заиграла музыка, и Мэри встала, в сотый раз застегивая на боку молнию.

– Спасибо большое, было очень мило, – поблагодарила она. – Пойду искать Денниса.

– О, неужели? – удивленно пробормотал Туппи. – Разве ты не подаришь мне еще один танец? Знаешь, ты такая чертовски приятная девушка. И с мозгами. – Он постучал пальцем по своему практически отсутствующему лбу. – То, что мне нравится.

Мэри стряхнула его с себя в толпе у входа в шатер.

«Как люди могут так долго веселиться?» – удивлялась она, глядя, как пары кружатся с неиссякаемой энергией. Было почти три часа ночи. Так вот какие развлечения у взрослых – цель ее амбиций в школьные годы. Она ужасно хотела найти Денниса, и он тоже наверняка искал ее. «Следующий танец мой!» – крикнул он, и вроде в его голосе слышалось беспокойство. Мэри было приятно думать о том, как два человека ищут друг друга и встречаются среди этой хаотичной толпы. Но где же он? Она заглядывала в бар, в галереи, во все комнаты. Должно быть, он в саду. Вероятно, он застрял там с какой-нибудь девицей и не может от нее отделаться. Она вышла в сад, пошла мимо парочек и была единственной одинокой фигурой среди них… Яркий японский фонарь освещал скамью и отвратительную сцену на ней. Зеленое платье из тафты, рыжие волосы. Конечно, это были Грета и Джордж, сцепившиеся в самых неприличных и страстных объятьях. Непременно надо было заниматься этим под ярким фонарем. Некрасивые люди всегда самые бесстыжие… Мэри шла дальше, придумывая язвительные слова, которые могла бы сказать потом Грете в их отеле, но которые, разумеется, никогда не скажет.

Она вернулась к галереям, искала всюду, в каждом проходе, временами возвращалась в шатер, чтобы посмотреть, не появился ли там Деннис. Она искала его все отчаянней, проталкивалась сквозь толпу в дверях, металась, словно у нее была какая-то миссия. Ох, Деннис! Она даже открывала двери под лестницами. В одной из комнаток лежащий на кровати мужик грубо обругал ее. В другой она щелкнула выключателем и обнаружила не менее трех парочек, яростно моргавших на нее со всевозможной мебели. Она даже хотела попросить какого-нибудь мужчину, чтобы он поискал Денниса в мужском туалете, а потом снова вернулась к галереям. Там из-за угла вывалившаяся с пением нетрезвая троица и наткнулась на нее.

– Ого! – пробормотал, покачиваясь, средний парень. – Глядите, какая красивая леди! – Рядом с ним стоял Ник.

– Ой, Ник! – Мэри схватила его за руку. – Ты не видел Денниса? Я ищу его целый час и нигде не могу найти.

– Деннис? – переспросил средний. – Ты случайно не Денниса Ричи имеешь в виду?

– Да. Ты видел его?

– Конечно. Деннис Ричи. Он обнимался с блондинкой на диване в моей комнате. В моей, вот в чем дело.

– Заткнись, Артур, – озабоченно воскликнул Ник. – Пойдем, Мэри. Давай выпьем. – Он попытался взять ее за руку, но она стряхнула его руку.

– Нет! – отрезала она, стараясь говорить с насмешкой, хотя ей казалось, что желудок превратился в кусок льда и выпал из живота. – Мне интересно узнать подробности. Значит, ты правда видел Денниса? – допытывалась она у Артура.

– Ооо дааа. – Он ухмыльнулся, скривив губы.

– А та блондинка, у нее… э-э… была орхидея в волосах?

– Леди, – изрек Артур, качнувшись в ее сторону и выпустив заряд алкогольных паров, – может, у нее и была в волосах орхидея, когда она вошла в мою комнату, но когда я видел ее… – Он протянул руку и схватился за столб, чтобы не упасть, – она была определенно… какое там красивое и умное слово, означающее беспорядок во внешности… ага, вот – derangée[38]. – Он с гордостью произнес это слово.

– О, – слабым голосом пискнула Мэри, повернулась и побежала прочь, игнорируя крик Ника.

– Постой, Мэри, подожди секунду!

Ей было ужасно плохо, до тошноты. Надо было пойти куда-нибудь, куда угодно, лишь бы остаться одной. Она увидела дверь женской раздевалки и, не думая, зашла в нее.

– О, – сказала скромная женщина в черном платье. – На вас лица нет. Вам плохо?

– Немного. – Мэри отвернулась к зеркалу и сделала вид, что приводит себя в порядок.

– Но я абсолютно не знаю, как вам помочь, – сокрушенно сообщила женщина.

– Все нормально, – грубовато пробормотала Мэри и выскочила на улицу. Ей хотелось плакать. Она побежала в темный сад. Люди, повсюду люди, она нигде не могла остаться одна и раствориться в своем отчаянии. Ох, Деннис, что ты наделал? Она слепо побрела в тень какого-то здания, а когда проходила мимо арки, из нее появился какой-то парень. Это был Деннис.

– Эй, – сказал он самым обычным тоном. – Ты куда так спешишь?

– Ой, Деннис. – Она посмотрела на него при свете, падавшем из арки. На его лице были следы красной помады. Мэри разрыдалась.

– Что за…? Эй, держи себя в руках, ради бога. – Он потащил ее в тень и пошел по дорожке.

– О, как ты мог… как ты мог… – Она ковыляла рядом с ним, и, не найдя носовой платок, попыталась вытереть глаза юбкой. – Ты целовал меня и говорил, что любишь – а потом ушел с другой! – завывала она.

– Ой, да ради бога, – злился он, пиная гравий мыском ботинка. – Ты говоришь так, будто я твоя собственность.

– Но я думала, я думала… – Если бы только он перестал идти, остановился и дал ей шанс. Все сомнения, которые она так долго гнала от себя, теперь нахлынули с удручающей ясностью. Она почти не понимала, что говорит. – Но я думала, что мы с тобой помолвлены! – выпалила она.

– Мы с тобой что?! – Он наконец остановился и повернулся к ней, и она увидела, что он кипит от злости.

Ой, дура, дура, зачем она сказала об этом? Она прижала ладони к щекам и зарыдала, с ужасом глядя на него. Внезапно он расхохотался, неловко пытаясь обратить все в шутку.

– Ты что-то неправильно поняла. – Он стоял, сунув руки в карманы, и глядел на нее с побелевшим лицом. – Тот, кто идет один, движется быстрее – вот мой девиз.

– Но в Чарбери… – Она протянула к нему руку, но он с раздражением отступил.

– Что в Чарбери? Зачем ты говоришь о нем? Черт побери, при чем тут Чарбери?

– Но тот раз, когда мы возвращались с охоты…

– О, это… – Он снова двинулся дальше, и она бежала за ним, задыхаясь от рыданий.

– Но ты сказал, что любишь меня… ты говорил – в том сарае…

– Ты теперь будешь бросать мне в лицо каждое слово, которое я когда-либо говорил? – вспылил Деннис. Они дошли до конца дорожки, и он повернул назад, бормоча: – Каждое слово, черт побери! Неужели ты не понимаешь? Гляди – ты заставляешь меня сказать жестокую вещь… но неужели ты не понимаешь, что тогда все было по-другому? Я имею в виду, что я был еще мальчишкой и не встречал других женщин. В конце концов, мы ведь с тобой двоюродные брат и сестра… – В его голосе звучал чуть ли не стыд, но Мэри так отчаянно рыдала, что почти не слышала его слов. – Ох, смотри… – Он снова замолчал и в отчаянии повернулся к ней. – Перестань рыдать, Мэри, ради бога. Из-за тебя я кажусь себе чемпионом мира по подлости. Вот – возьми и вытри лицо. – Он сунул ей в руку носовой платок и тут же прижал ладонь ко лбу. – Боже, я чувствую себя ужасно. Слушай, кто из нас пьяный, я или ты?

У нее началась истерика. Она сжала платок в кулаке, так и не вытерев глаза.

– Ты негодяй, негодяй, я ненавижу тебя. И вот что я хочу знать… – Она задохнулась от горя. – Ты любишь меня или нет? Если нет, тогда так и скажи. Ну, давай, говори! – Она чуть ли не визжала от ярости, а он стоял и беспомощно молчал. – Говори же – давай!

– Ну ладно, ты сама спросила меня об этом… – Его лицо озарила внезапная вспышка гнева, и Мэри испугалась. – Ты спросила, и вот ответ – нет! – Он швырнул ей в лицо это слово и тут же внезапно ушел. Она слышала скрип камешков под его подошвами, потом он побежал по каменным ступенькам в здание, его ботинки простучали по деревянному полу, хлопнула дверь – и Мэри осталась одна в темноте и безмолвии. Где-то раздался мужской голос, пьяный, громкий и веселый, за ним последовал взрыв хохота и снова наступила тишина, лишь где-то вдалеке и без мелодии пульсировал ритм джаза.

Мэри села на ступеньки в своем красивом белом платье и промокнула глаза носовым платком. Она не могла больше плакать. Через некоторое время она встала и уныло побрела через сад в гардероб. Женщина в черном вглядывалась в нее, когда отдавала плащ и сумочку, но Мэри прятала лицо. В накинутом на плечи плаще она пошла к воротам колледжа, даже не потрудившись припудрить нос.

– Такси, мисс? – с удивлением спросил привратник.

– Нет, благодарю.

– Вы не хотите сделать фото на память, мисс? О, как жалко!

На ватных ногах Мэри спустилась по ступенькам и побрела по улице. У нее дрожали коленки, оглушительно болела голова. Дойдя до перекрестка, она подняла глаза, оглядела улицу и увидела на восточном небосклоне бледную полоску света. Темнота незаметно редела, наступало завтрашнее утро, а потом будет еще одно завтрашнее утро, и еще, и еще… И так день за днем она будет сожалеть и думать только о том, какой дурой она была.

Войдя в свой номер, она не смогла заставить себя посмотреться в зеркало. Просто сбросила одежду и рухнула в постель, задернув шторы, чтобы ее не беспокоил наступавший рассвет. Красивое белое платье валялось бесформенным ворохом на стуле и частично на полу. Болели глаза, распухли и пульсировали веки, но заснуть она не могла и с ужасом ждала возвращения Греты. Голова кружилась, тяжелела, все глубже и глубже вдавливалась в подушку, погружалась… погружалась… падала в забвение… и вдруг – щелк! Мучительной вспышкой зажглось электричество, и в комнате появилась основательно растрепанная Грета. Ее лицо блестело, словно кусок ананаса. Она даже не потрудилась поправить платье, сползшее с плеча, и была готова обсудить в подробностях псевдорелигиозные сексуальные фокусы Джорджа, но Мэри повернулась на другой бок и прикинулась спящей, отказавшись отвечать на слова Греты типа: «Ну, должна сказать – я надеюсь, что тебе было так же чудесно, как мне» и «Джордж сказал, что любит меня в этом платье, но будет еще сильнее любить меня без него. Какой он ужасный, правда?»

Грета проснулась рано, веселая и бодрая, заказала сосиски, и Мэри невольно вынырнула из густого тумана нетрезвого сна в тусклую и печальную реальность, которая ждала ее вместе с первым проблеском воспоминаний.

– Я плохо себя чувствую, – сказала она Грете, – и уеду раньше, чем собиралась. Так что давай поедем домой не вместе.

– О нет, – заявила Грета, вскакивая с постели в лиловой пижаме с короткими узкими панталонами. Я не могу отпустить тебя одну, раз тебе плохо. Джорджу придется гулять вдоль реки без меня.

– Нет-нет, не надо! – поспешно возразила Мэри. – Я лучше поеду одна, честное слово! – И она стала запихивать свои вещи в чемодан.

– Ага! – догадалась Грета, возвращаясь к своим сосискам. – Утро после веселого вечера, да? Я знаю, что тебе требуется – выпить микстуру от несварения!

– Не мучай меня! – пробормотала Мэри, засовывая шлепанцы в чемодан с такой злостью, что треснула подошва.

Грета шумно хрустела тостом. Мэри взяла свое красивое белое платье и кое-как свернула. Под ним на стуле валялся скомканный белый комочек – носовой платок Денниса. Ее глаза затуманились слезами, и она поскорей сунула платок под шлепанцы, а на них положила небрежно свернутое платье.

Ее лицо осталось опухшим и ужасным даже после того, как она попыталась привести его в порядок.

– Да, выглядишь ты неважно, – заметила Грета, расхаживая по комнате в зеленом кимоно. – Жалко, что я не взяла с собой термометр, а то померила бы тебе температуру.

– Со мной все нормально, – огрызнулась Мэри, нахлобучивая шляпку. – Пока. – Она подхватила чемодан и протянула Грете руку. – Мне пора бежать, а то опоздаю на поезд.

– Пока, дорогая. Надеюсь, мы скоро снова встретимся. Ты должна прийти на нашу свадьбу.

Когда она оплачивала внизу счет, клерк протянул ей конверт.

– Джентльмен оставил это для вас сегодня утром, мисс.

Почерк Денниса. Если бы Мэри была девушкой из фильма, она выбросила бы конверт, не открыв, а в конце концов оказалось бы, что он делал в письме предложение, и потом все бы наладилось. Но она была не девушка из фильма и прочитала письмо в поезде. Там было написано:

Мэри, дорогая,

Что я могу сказать, кроме того, что сожалею о случившемся и надеюсь, что мы останемся друзьями? Я пойму, если ты предпочтешь больше не встречаться со мной.

В порыве решимости она порвала письмо на мелкие кусочки и, выбросив их в окно набирающего скорость поезда, смотрела, как они улетают.

А носовой платочек она долго хранила в ящике письменного стола, в дальнем уголке.