Несмотря на то что она объяснила строчку «Златых краев я повидал немало»[13] как «Я совершил несколько экспедиций в места, где добывают золото», а сочинение о деревьях на французском написала, не зная, как по-французски слово «лист», Мэри выдержала вступительные экзамены в школу Св. Мартина.

Покидая Мэнтон-Хаус она прослезилась не оттого, что ей не хотелось уходить оттуда, а потому, что так полагалось. Мисс Кардью поцеловала ее в оранжерейной духоте кабинета и велела всегда помнить девиз их школы: «Не падай в обморок и не бойся ученья», и Мэри с трудом удержалась от автоматического ответа: «Скоро перемена, а значит, лимонад и печенье».

С новым картонным чемоданчиком в руке, который выглядел как кожаный, в бесформенном синем пальто и велюровой шляпе запредельной твердости и безобразия, Мэри подходила к импозантному зданию школы Сент-Мартин. Под пальто были темно-синий жилет с красно-белой вышитой на груди эмблемой и белая блузка, слегка великоватая, потому что могла сесть после стирки. В тринадцать лет Мэри была маленькая для своего возраста. Ее волосы, все еще нестриженные, теперь закрывали уши и проявляли заметную тенденцию виться, что повергало миссис Шеннон в экстаз.

Первые дни в школе Сент-Мартин показали Мэри, почему люди вешаются на поясе халата за дверью своей спальни. Из двухсот пятидесяти девочек с ней никто не разговаривал. Мэри не знала, где в школе уборная, она пряталась во время обеда, так как не знала, где ее место за столами. Она молча сидела на уроках, избегала площадок для игр и бродила по территории школы, как отверженная, а голова у нее раскалывалась от отчаяния. До этого она никогда не возражала против одиночества. Часто оно было желанным, но тут оно, как ей казалось, вызывало презрение и бросалось в глаза. В стаде все были счастливыми, изгои презирались, и Мэри не видела никаких шансов присоединиться к стаду. Эти девочки были начисто лишены шарма, и ее поражало их ни на чем не основанное высокомерие. Впрочем, там была одна девочка, которую она часто видела, – высокая, видная, с совершенно взрослой грудью, украшенной наградами. Она всегда куда-то спешила, словно хотела сделать все вещи на свете. Каждый раз, когда она проносилась мимо, Мэри, которой всегда было нечего делать, вспыхивала и, затаив дыхание, с обожанием глядела ей вслед.

Все время учебы в школе Сент-Мартин, даже когда она сама уже находилась в центре событий и стала одной из богинь, при виде которых каменели новенькие девочки, она никогда не смогла бы сказать себе: «Я часть этого места, я одна из тех, кто определяет его дух». Она так и не избавилась от ощущения, что оно принадлежит другим людям и она там случайный человек.

Кроме нее, в классе были еще три новенькие девочки, но две из них уже дружили, ходили словно приклеенные друг к другу и с подозрением поглядывали на остальных. Третья девочка, по имени Анджела Шоу, была сумасшедшая. Она держала себя так эксцентрично и делала такие странные замечания, что все смотрели на нее с недоумением и говорили: «Эй, Шоу, ты что – больная?» Через некоторое время она оказалась вполне нормальной и стала лучшей подругой Мэри.

– Когда я попала сюда, – объяснила она Мэри, – меня никто не замечал, вот я и решила – заставлю их заметить меня, прикинусь сумасшедшей. – Так она и поступила, и ее заметили.

Такое признание восхитило Мэри. Ее первый триместр в Сент-Мартин был полон попыток стать такой же, как все, и попыток справляться со школьными заданиями, которые были гораздо труднее всего, что она делала в прежней школе. После чая она часами сидела над ними, и в их доме можно было регулярно наблюдать печальную картину: Мэри с растрепанными волосами, выбившимися из-под заколок и упавшими на плечи, с чернильными пятнами на пальцах и на носу; рядом ее мать, с нахмуренными бровями, пытается мысленно перенестись в дни ее учебы в школе Далвича. И дядя Джеффри дышит Мэри в затылок, ничего не понимает вообще, но очень хочет помочь – все они ломают голову над задачкой по алгебре.

– Если цистерна наливается из трех кранов за 97 ³/₄ часа… – бормочет он с видом Архимеда, размышляющего над философской проблемой в своей бочке.

– …а объем цистерны 9 ⁷/₈ на 14 и на 131 ¹/₄ ярдов, – добавляет Мэри, мрачно мусоля карандаш.

– Что это такое? – вставляет миссис Шеннон. – Что-то насчет давления воды…

– Нет, – раздраженно возражает Мэри, – ты смотришь на следующий ответ. Ой, я никогда не решу эту задачу, а мисс Уитворт ужасно строгая. Она считает, что я могу выполнить работу, если хорошенько подумаю. Видела бы она меня…

– Давай определим объем воды, – отваживается мать. – Нет, так не получится, ответ должен быть в часах. Господи, что все это значит?

– Если цистерна… – бормочет дядя Джеффри, имеющий привычку в случае сомнений возвращаться к началу.

– Мамочка, – говорит Мэри. – Вот интересно, когда я закончу школу, мне как-нибудь пригодится все это? Я имею в виду… ну… я часто не понимаю: зачем мы все это учим?

– Ой, милая, если ты хочешь получить работу, когда станешь взрослой…

– Нет-нет, не хочу. Я выйду замуж, и у меня будет двадцать шесть детей с именами по алфавиту: Артур, Барбара, Винни, Джордж…

– Ладно-ладно, – останавливает ее мать, – остальные я домыслю. Но даже если ты не намерена работать, то должна получить образование, чтобы занимать достойное место среди людей и уметь поддержать беседу.

– Ну, ведь ты сама не можешь решить задачу по алгебре, а в остальном, по-моему, у тебя все в порядке.

Дядя Джеффри фыркнул, а миссис Шеннон прикрикнула на дочь.

– Ну-ка, делай свои уроки. Ты больно умная не по годам. Итак, пусть икс – это скорость наполнения…

– Если цистерна… – упрямо повторяет дядя Джеффри.

В школе Сент-Мартин нужно было так много всего выучить помимо школьной программы. Нужно было знать всякие мелочи, такие как прозвища учениц, и надо было называть еду «жрачка». В первой же игре в лакросс какая-то дылда ударила Мэри по голове, а во время игры в нетбол она ушибла нос. Физические упражнения назывались гимнастикой, и помимо того, что она заплетала волосы в косички и появлялась в синих саржевых панталонах с эластичной резинкой на талии и коленях, надо было еще висеть на одной руке на турнике прямо под потолком или неумело карабкаться по качающемуся канату, сдирая кожу с ладоней и ступней в отчаянной попытке поскорей спуститься.

Не зная еще закономерности, что первая особа, которая заговаривает с тобой в круизе, неизбежно оказывается занудой и досадой для всех пассажиров, Мэри была застигнута врасплох, когда на школьной площадке к ней обратилась худая девочка с нездоровой кожей и пышными волосами, заплетенными в толстую косу. Потом у нее ушло почти два месяца, чтобы избавиться от тягостной дружбы с Мюриэл Хопкинс.

Мюриэл напоминала тех недоучек, чьи религиозные и политические взгляды бывают такими же назойливыми и бросающимися в глаза, как их адамово яблоко, и которые, отчаявшись обратить в свою веру своих опытных знакомых, вцепляются в каждого зеленого новичка. Ее дебютный гамбит, как позже определили Мэри и Анджела Шоу, никогда не менялся.

Во время перемены Мэри бесцельно слонялась по площадке, одинокая среди орущей толпы, перекидывавшейся мячом, когда буквально из ниоткуда материализовалась Мюриэл и пошла рядом с ней.

– Тебя зовут Мэри Шеннон, да? – Она была из тех, кто любит разговаривать, стоя вплотную к собеседнику, и, пока они шли, оглядывалась по сторонам и приближала лицо к лицу Мэри. – Ты новенькая, да?

– Да, – ответила Мэри, радуясь, что с ней кто-то заговорил.

– Где ты живешь?

– Возле Олимпии. В квартире.

– Я живу в Шине. Знаешь, мой отец там доктор.

Какая жалость, невольно подумала Мэри, что он не может вылечить дочь, избавив ее от несвежего дыхания.

– А чем занимается твой отец? – спросила Мюриэл.

– Он умер.

– Ой, как жалко, правда? – У Мюриэл была навязчивая манера подчеркивать каждую фразу вопросительной интонацией, словно она требовала, чтобы собеседник ей отвечал. Когда были выяснены все личные детали – неуверенно со стороны Мэри и спонтанно со стороны Мюриэл, – она неожиданно сказала, подвинув лицо так близко к Мэри, что ее выпученные голубые глаза слились в один глаз.

– Ты будешь моей лучшей подругой?

– Ну… – Это было довольно неожиданно, но означало спасение от одиночества и от позора, когда учительница приказывала девочкам встать парами, и у Мэри пары не было. Так что она нерешительно ответила: – Да, если хочешь.

Мюриэл вздохнула с облегчением и, к радости Мэри, немного отодвинулась от нее.

– Давай попробуем поменяться в классе местами, чтобы сидеть рядом, ладно? – предложила она.

Именно Мюриэл как-то раз сказала Мэри в присутствии других девочек:

– Как ты думаешь, правда Аврил Госс – ангел? – несмотря на то, что Мэри понятия не имела, кто такая Аврил Госс. Но все равно от нее требовалось ответить «Конечно!», и таким образом Мэри призналась в своей первой и единственной школьной «любви».

Аврил Госс оказалась той самой девочкой, которая поразила Мэри в первые дни. Раз уж она призналась сама себе в вечной страсти, пути назад уже не было, и, хотя чувство было для нее новым, она постепенно поняла, какими должны быть ее эмоции. Вдохновленная силой внушения и фанатичным примером Мюриэл и половины класса, она стремительно впадала в состояние экстаза всякий раз, когда Аврил проходила мимо. А когда голкипер из команды «Всех святых» по имени Райслип зверским ударом руки в разгар игры сбила с ног их божество, которая была капитаном команды по лакроссу, Мэри и Мюриэл пришли в школу с двумя перевязанными пальцами на левой руке.

Во время каникул Мэри нырнула в свой прежний мир, и тогда она рассказывала Деннису обо всем, что происходило в школе Сент-Мартин, за исключением Аврил Госс. Хотя Деннис тоже много говорил про какого-то своего героя по имени Элдер Томпсон, она боялась, что он сочтет ее глупой и, возможно, предательницей. А ей будет трудно объяснить ему, что фантазии об Аврил Госс были всего лишь способом добавить интереса в школьную жизнь и никак не влияли на ее любовь к нему.

Большую часть второго триместра Мэри пряталась за дверями или углами, чтобы посмотреть на проходившую мимо Аврил или скрыться от Мюриэл. Разговоры с лучшей подругой оказались скучными: они ограничивались исключительно всякими мелкими происшествиями, случавшимися с ней, например как она забыла проездной или случайно уехала в Ричмонд. «Представляешь, какой это был ужас? Нет, ты представляешь, Мэри?» Весна, казалось, не пошла на пользу ее дыханию.

Мэри долго пыталась избавиться от нее. Однажды, по мимолетной прихоти, она позвала Мюриэл к себе домой на чай. Миссис Шеннон еще не вернулась из колледжа, а дядя Джеффри взглянул на Мюриэл и заторопился на встречу с каким-то знакомым. Девочки остались вдвоем и пили чай. Миссис Даккет накрыла на стол «с любовью и до встречи» и укатила в свой Фулхэм. Мюриэл съела все, до чего могла дотянуться, а потом спросила:

– Это ваши птицы? Это был твой дядя? Странно, что у вас мало картин на стенах. У нас в Шине в гостиной шикарное пианино.

Мэри впервые обратила внимание, какая у нее грязная шея. Почему-то в школе это не бросалось в глаза.

– Чем бы ты хотела заняться? – спросила Мэри после чая. Она ощущала внутреннее беспокойство. Мюриэл показалась ей чужой и неуместной в их доме, и она быстро сообразила, что в их доме все чужие, кроме тех людей, которые выглядят здесь так же естественно, как мебель.

– Мне все равно, – ответила Мюриэл, закидывая косу на спину и снова перекидывая ее на грудь, как делала всегда. – Ой нет, я знаю. – Она хихикнула. – Давай напишем письмо Аврил и завтра положим в ее шкафчик. Она ни за что не догадается, кто это сделал. Давай?

– Нет, – отказалась Мэри, – не надо… – Аврил показалась ей здесь такой же неуместной, как и Мюриэл. Они обе должны были быть пожизненно замурованы в стенах школы Сент-Мартин. – Пожалуй, нам надо делать домашнее задание, ведь завтра у нас геометрия. – Она принялась убирать со стола. За своей спиной она слышала: «Ой, ты сама убираешь со стола? У нас в Шине…» Мюриэл даже не думала ей помогать. Потом они разложили учебники, тетрадки и пеналы на столе у окна. У Мюриэл был роскошный пенал с ее инициалами на крышке, и в нем лежали ручки и карандаши всех цветов. И еще кожаная готовальня, вмещавшая столько геометрических инструментов, что можно было бы возвести второй Собор Св. Павла. А к вырезу ее жилета была прикреплена черная авторучка. Это раздражало Мэри, у которой никогда не было больше одного карандаша, изгрызенного в щепки, больше одной такой же ручки, одной испачканной чернилами линейки и парочки циркулей без винта. А еще она никак не могла решить задачку.

– Ты сделала первое задание? – спросила она у Мюриэл.

– Давно уже. Оно легче легкого. Я делаю уже третье.

– Будь ангелом и скажи, как его делать.

– Ой, я не могу, это будет неправильно.

– Но ты можешь хотя бы подсказать мне? – с горечью спросила Мэри, вспоминая, сколько раз Мюриэл заглядывала через плечо Фелисити Питерс, сидевшей в классе впереди них.

– Ладно, пожалуй, могу. Тебе надо провести линию под прямым углом к основанию треугольника; вот что я могу подсказать тебе.

– Но это никакая не помощь, – сердито заявила Мэри и швырнула тетрадку через комнату. – Я не собираюсь делать всякую ерунду.

– Вот и получишь выговор, – заявила Мюриэл. Она написала Q.E.D.[14] внизу страницы и с огромным удовлетворением провела авторучкой по линейке две идеально симметричные линии. Мэри сморгнула злые слезы. Мюриэл достала учебник истории и стала выписывать даты. Мэри уже казалось, что она решила остаться у них на ночь. Как же избавиться от нее? Мама наверняка смогла бы. Мэри хотелось, чтобы мать скорее пришла домой.

Миссис Шеннон вернулась усталая, но она всегда считала, что должна быть вежливой с подружками дочки, как бы они ни выглядели, поэтому она побеседовала с Мюриэл и даже предложила сыграть в карты в «пьяницу». Мюриэл, никогда не игравшая до этого в карты, держалась напряженно, медленно соображала и не понимала, что от нее требуется, не умела тасовать, ей часто приходилось напоминать, что ее ход, и в результате она выиграла.

С невероятной настойчивостью она заставила Мэри приехать в Шин, и потом Мэри описывала матери этот визит как медленную пытку. В столовой, где на стенах висели натюрморты и пахло воскресным ланчем, они пили не чай, а молоко; два сорта печенья соперничали в невкусности, а на булочках почти не было масла.

За огромным столом из красного дерева сидели доктор Хопкинс, который, очевидно, определил раз и навсегда свою манеру общения с детьми и говорил с Мэри с неустанным лукавством; младший брат Мюриэл – он носил футбольные бутсы и, когда смеялся, совал в рот всякую еду; маленькая сестра Мюриэл с огромным белым бантом на голове – ей было как минимум шесть лет, но она упрямо гнула свое и держала себя как трех– или четырехлетняя; и миссис Хопкинс, жирная версия Мюриэл – она называла детей «народ» и старалась заставить Мэри разделить нехитрое счастье их семейной жизни.

После чая они играли в «Змеи и лестницы», причем брат и сестра Мюриэл отчаянно мухлевали, а потом Мюриэл отвела Мэри в свою комнату и долго мучила шестью альбомами с семейными фотографиями и пачкой почтовых открыток с изображениями унылых приморских курортов по всей Англии. Они сидели на кровати, и Мэри нечаянно пнула ногой что-то. Оно звякнуло, а она содрогнулась, как и при виде щетки и расчески Мюриэл на туалетном столике с застрявшими в них длинными волосами.

Вскоре после этого визита Мэри и Анджела Шоу обнаружили, что симпатизируют друг другу, и тогда, больше не испытывая нужды в компании Мюриэл, Мэри решительно и жестоко избавилась от нее. Через некоторое время та перестала ходить за ней и канючить: «Ты сядешь со мной?» и «Мы с тобой подруги, правда?» и с уже знакомым Мэри блеском в глазах атаковала группу новеньких девочек, поступивших в Сент-Мартин в начале летнего триместра. Анджела Шоу была первой девочкой, понравившейся Мэри без оговорок, целиком. Она была гораздо выше Мэри, ее ноги в черных школьных чулках казались бесконечными, а жилет всегда был короче, чем у остальных. У нее было мальчишеское лицо с веснушками и аккуратным носиком, мягкими светлыми бровями и ресницами, но с совершенно женской шапкой кудрявых, золотисто-рыжих волос, падавших на один глаз безыскусной и милой челкой. Классные дамы описывали ее манеры как неподобающие, вызывающие, неспортивные или «абсолютно грубые». Как и все остальные, Мэри бывала иногда мрачной или агрессивной, но она никогда не проявляла той лихой бесшабашности, с какой Анджела шла своим путем и плевала на всех. При этом она ухитрялась избегать строгих замечаний, потому что была умная и выдавала перевод из Овидия или эссе о причинах и результатах Реформации с такой же легкостью, как швыряла из окна чернильницу на коротко стриженную голову учительницы, ведущей в школе хоккей.

В то лето Мэри спросила, можно ли ей пригласить Анджелу в Чарбери, и бабушка написала ей: «Конечно, милая, привози хоть всю школу, если хочешь». Мэри пригласила ее во время состязания по крикету, когда они ждали своего выхода на поле, чтобы играть за свой класс против демонического боулера из пятого класса. Приглашая подругу, она вспомнила Мюриэл Хопкинс и на мгновение дрогнула. Поймет ли Анджела, что она поедет в рай?

Анджела слышала от подруги про Чарбери так много, что другой это уже могло бы надоесть. Но не ей с ее энтузиазмом. Она пришла в восторг.

– Только я буду страшно стесняться, – призналась она. – Все это просто супер, когда люди ходят на охоту, все время стреляют, а дворецкие в маске смерти разносят всем на тяжелом золотом блюде мясные деликатесы компании «Кабанья голова». Правда?

Мэри засмеялась и рассказала ей про детскую, где ели все дети, за исключением Денниса, и еще меньше слушались нянек; про чаепития во флигеле прислуги, когда младшая горничная, которую младенцем, по слухам, оставили в живой изгороди цыгане, предсказывала всем судьбу; про то, как дядя Гай на глазах у всех свалился с Брыкуна в кучу навоза, когда прискакал с гончими в Чарбери.

– Шоу, Шоу! Проснись! – Мисс Симмонс дула в свисток и яростно махала рукой с крикетного питча.

– Блин, разве кого-то выбили? Тогда мой выход. Пока, и огромное спасибо – я через секунду вернусь – как всегда. – Она выскочила к калитке, размахивая битой, и стала слепо бить по каждому мячу в пределах досягаемости и иногда попадала – к своему огромному удивлению и неодобрению мисс Симмонс, чей девиз был «Стиль превыше границ».

Убедившись, что Анджеле точно понравится поездка, Мэри стала обдумывать, как она покажет ей свои любимые места. Она гордилась Чарбери, словно была его хозяйкой. Сама Анджела жила в большом и богатом доме возле Риджентс-парка. Мэри иногда приезжала к ней по воскресеньям на ланч, и ее неизменно вгоняли в ступор вид бескрайнего, как море, черного обеденного стола с одинокими островками кружевных салфеток, столовых приборов и бокалов, и аристократическая анемия миссис Шоу, которой приходилось есть специальную диетическую еду из отдельной серебряной посуды. Миссис Шоу выглядела так, словно ее ноги не созданы для ходьбы, а руки не могут делать что-либо серьезное, кроме как красить ногти нежно-розовым лаком. Она всегда смущала Мэри, когда гладила ее длинные волосы и приговаривала, что она очаровательно старомодная и выглядит, как будто сошла с картины Джошуа Рейнольдса «Эпоха невинности». Забавно было думать, что она мать Анджелы. Ее подруга вела себя в этом потрясающем доме свободно и раскованно: могла по своей прихоти залезть под стол или, рассмеявшись, прыснуть имбирным лимонадом на полированную поверхность стола.

– Осторожно, милая, осторожно, – говорила тогда мать бесстрастным тоном, а Мэри молча сидела и не знала, как следует по этикету есть спаржу. Она всегда чувствовала себя свободней, когда там появлялся мистер Шоу. И хотя она не была уверена, что он не хлопнет ее по спине, когда она сидит с набитым ртом, она все равно находила его замечательным. Он напоминал огромного бегемота с плоскими ступнями и раскатистым смехом, боготворил свою единственную дочь почти до безумия, и поэтому любая подруга Анджелы автоматически попадала в ураган его нежности.

– Внучка Герберта Шеннона, да? – спросил он при их знакомстве, обнимая Мэри. – Пожалуй, я один из его лучших посетителей. Ну, молодая леди, можешь передать своему деду от меня, что его Filet de Sole Maison просто… – Он чмокнул сложенные щепоткой пальцы и, опустив руку, аккуратно взял Мэри за подбородок. Иногда он играл с ними в теннис на твердом корте в саду. Анджела играла очень хорошо, Мэри очень плохо, а мистер Шоу, когда-то чемпион – в те далекие дни, когда у него была стройная фигура, тяжело пыхтел по другую сторону сетки, приходя на глазах в полужидкое состояние; его белые фланелевые брюки отказывались натягиваться на живот. Впрочем, он бывал там не всегда, так как даже по воскресеньям часто был слишком занят, делая деньги. Анджела небрежно объясняла, что это «как-то там связано с рекламой». Если он не уезжал куда-то в своем длинном черном «крайслере», то запирался в своем кабинете с подносом пива и сэндвичами, и девочки, проходя мимо его двери, слышали, как он орет во всю глотку по телефону.

Бывали также жуткие субботы, когда миссис Шеннон брала Мэри на ланч в Далвич, к ее бабке, миссис Пейн. Дядя Джеффри тоже ездил, когда не мог придумать убедительную причину для отказа.

– «Моя жизнь на двух континентах, – сказал он Мэри, когда они однажды утром уныло ехали в автобусе; миссис Шеннон сидела позади них и что-то непрестанно говорила, – или От Риджентс-парка до Хрустального дворца». Автор Мэри Шеннон.

– В прошлое воскресенье, – мечтательно проговорила Мэри, – у них был мусс из лобстера, а потом салат с цыпленком и шоколадное мороженое.

– А в это воскресенье я могу тебе обещать вареную баранину с зее-лее-нью, – он произнес это слово с ненавистью, – недоваренный картофель, холодную подливку и – если тебе очень повезет – чудесный пудинг «Пегий пес»[15]. Самое подходящее для жаркого дня.

– Не надо, Джеффри, не пугай ее, – сказала его сестра, – Мэри и так с трудом ездит к нашей матери даже без твоих страшилок.

– Ха! – воскликнул он и погрузился в угрюмое молчание подростка.

Выйдя из автобуса, они стали подниматься на холм. Миссис Шеннон произнесла свою обычную реплику:

– Ты помнишь, Джефф, как мы уставали, когда шли тут из школы? По-моему, жестоко было так обращаться с детьми. Наши бедные маленькие ножки… – Они тащились мимо больших, печальных домов на Кларис-Хилл, где невозможно было представить себе, что тут когда-то жила молодежь, и свернули к воротам, которые невозможно было не узнать, поскольку штукатурка на столбах была самой грязной на всей улице.

– Тут бродят тени моего отрочества, – заметил дядя Джеффри, когда они обогнули полукруг из кустов лавра и подошли к двери «Лавродома». – А вот тут тени дома-тюрьмы начинают смыкаться… – добавил он, когда согнутая пополам Энни открыла им дверь и они вошли в длинный, темный холл.

Мэри всегда прочно связывала разные места с их запахами: запах Чарбери, запах Клиффорд-Корта, запах разгоряченных тел девочек в раздевалке школы Сент-Мартин, чистая краска и одуряющий аромат экзотических цветов в просторном вестибюле у Шоу. Запах, поселившийся в холле «Лавродома», был в числе самых неприятных в ее коллекции – смесь запахов старой одежды и еды. Но не той еды, которую предвкушаешь, – например, аппетитный аромат жаркого, когда ты входишь, проголодавшись, в дом, а той еды, которая была когда-то приготовлена, но стала несвежей и затхлой. Призраки капустного супа или бессмертная вонь гуляша, приплывшая когда-то сюда из кухни и столовой и прочно осевшая на стенах.

Миссис Пейн приняла их в гостиной, слишком большой для одинокой старой леди. Но она отказалась закрыть ее и принимать гостей в комнате поменьше. Поскольку Энни с таким же упрямством отказалась понапрасну бороться с пылью во всей гостиной, они пошли на компромисс и задрапировали заднюю половину старыми простынями и газетами. Неизвестно, пользовалась ли Энни слабеющей памятью хозяйки дома, но всякий раз, когда Мэри видела гостиную, ей казалось, что незакрытая передняя половина слегка уменьшалась, словно простыни наползали подобно морскому прибою, и когда-нибудь даже старая леди в гобеленовом кресле станет призрачной выпуклостью под пыльной тканью.

Дом бабки всегда рождал у Мэри жутковатые фантазии, да и сама бабка была не слишком комфортной персоной. Мэри ужасно боялась ее в раннем детстве. Однажды, когда после ланча она уснула в бабкиной спальне, ее разбудило наклонившееся над ней желтоватое лицо, которое всегда слегка подергивалось. Мэри так испугалась, что не могла прийти в себя и орала и плакала часами. Ей даже дали успокоительное и увезли домой – она находилась в ступоре. Никто и никогда не узнал, что думала бабка о том случае. Поскольку она почти никогда не говорила то, что на самом деле думала, неизвестно, забыла она его или, наоборот, приберегала, чтобы с триумфом извлечь в самый неподходящий момент и устроить Страшный Суд в миниатюре. Она была лишь на пару лет старше, чем другая бабушка, но для Мэри это были два разных поколения. Бабушка Шеннон была без возраста, так как казалась вечно молодой, тогда как бабка Пейн была без возраста, потому что годы ее старости не поддавались исчислению.

Сын и дочь помогли миссис Пейн спуститься по лестнице, Мэри следовала за ними со скамейкой для ног. Потом все было так, как предсказал дядя Джеффри, – вареная баранина. Мэри многозначительно посмотрела на него, когда старуха сказала:

– Джеффри, нарежь вареную баранину на том столике у стены, – и он подмигнул Мэри по очереди обоими глазами, так как в Далвиче он не носил свой монокль.

– Ой, мама, какая прелесть, – весело воскликнула миссис Шеннон, – я всегда любила хрящики, – и бросила сердитый взгляд на брата. Энни разложила по тарелкам овощи с видом «хотите-ешьте-хотите-нет», отчего брюссельская капуста показалась еще скучнее, а картофель еще невкусней. Трапеза проходила под веселящий аккомпанемент винного тоника – по бокалу на каждого. Для Мэри его разбавили водой.

В школе Сент-Мартин ходила шутка: кто может есть школьные ланчи, тот может есть что угодно. Но Мэри все равно казалось, что хуже здешней еды нет ничего. У миссис Пейн был прекрасный аппетит, однако абсолютно никакого представления о вкусе, и Энни, пользуясь этим, вероятно, завела с торговцами свою систему комиссий, и они сбагривали в «Лавродом» продукты, которые никто не покупал. На этот раз баран явно был из престарелых вожаков стада, которого заменили на молодого. После баранины был пудинг – не «Пегий пес», а из хлеба с маслом и с парочкой обманчивых смородин наверху и ни одной под ними.

– Свежие сливки как особый деликатес, – сообщила миссис Пейн, но оказалось, что это только верхний слой с молока, слегка подкисшего.

Поскольку миссис Пейн жила в полнейшем затворничестве и не читала ни газет (чтобы не волноваться), ни более современных книг, чем сочинения миссис Хамфри Уорд[16], ей было не о чем беседовать, кроме как об испытаниях и недугах, выпавших на ее долю. Мэри помнила, что ее супруг тоже очень любил жаловаться; он качал ногой и говорил, что у него зудит большой палец, или требовал, чтобы кто-нибудь потрогал, какие у него холодные руки. В перерывах между громким чавканьем бабка изрекала скрипучим голосом сведения о состоянии своего ишиаса, о зуде на голове и рассказывала, как порыв ветра застал ее врасплох, когда на ней не было лифчика. Ее дочь Лили пыталась вежливо развлечь бабку свежими новостями из окружающего мира, но ее мать так долго жила за его пределами, что он не представлял для нее интереса. Дядя Джеффри не разговаривал вообще, только поинтересовался при виде пудинга, есть ли там сыр.

Когда миссис Пейн не говорила и не ела, у нее была неприятная привычка неотрывно смотреть на что-то или кого-то. Мэри, подняв глаза от своего бледно-розового напитка, поймала взгляд, направленный на нее из-под тяжелых век, словно бабка читала каждую мысль в ее голове. Мэри нервно улыбнулась, и бабка сказала, не отводя глаз: «По-моему, мухи в это лето стали еще назойливей, чем всегда».

Было непонятно и оттого жутковато: то ли она сказала это нарочно, чтобы скрыть то, что думала, то ли она на самом деле вообще не глядела на внучку. Позже, когда Мэри казалось, что бабка глядит на дядю Джеффри, та внезапно сказала: «Как я слышала, Мэри – лучшая ученица в школе», – что было очевидным способом скрыть свои истинные мысли, поскольку она ничего такого не могла слышать. Няня назвала бы ее хитроносой, и Мэри временами даже сомневалась, правда ли это мать ее матери. У нее была своя версия, появившаяся на примере горничной из Чарбери, что миссис Пейн нашла Лили в корзинке на пороге своего дома и, как всегда, скрыла это от всех.

После обеда им пришлось ждать, когда старая леди пойдет отдыхать.

– Надо сказать, что я никогда не сплю, – сообщила она со страдальческим вздохом, хотя Мэри не раз слышала ее храп, разносившийся по дому, едва они успевали надеть шляпы и пальто. Наверху в гостиной миссис Шеннон и дядя Джеффри курили, а их мать махала рукой перед лицом и отчаянно кашляла. Для Мэри с нижней полки книжного шкафа достали ту же самую коллекцию детских книжек, которую неизменно извлекали оттуда годами. Сидя на полу, она тоскливо рассматривала уродливые картинки в сборнике из десяти стихотворений «Неряха Петер», которые знала наизусть еще в шестилетнем возрасте, и удивлялась, за кого бабка ее принимает.

Наконец в дверях появилась Энни с горячей бутылкой-грелкой и объявила миссис Пейн, что ей пора ложиться спать. И тогда Мэри, претерпев мучение прощального поцелуя, была свободна. Свободна, чтобы поторопить мать и дядю надеть уличную одежду и выйти из «Лавродома»; свободна, чтобы прошмыгнуть мимо лавров, выскочить за ворота и помчаться вниз по Кларис-Хилл, играя воображаемым мячом, изгоняя из своих молодых суставов инфекцию старости.

В конце летнего триместра, на торжественном собрании мать Мэри познакомилась с отцом Анджелы, и они так легко нашли общий язык, что старой Смити, учительнице географии, пришлось шикнуть на них во время речи директрисы на тему небольших эпидемий, мягкой погоды и стипендии в колледже Гиртон. А еще в этот день погасла последняя искра любви Мэри к Аврил Госс, явившейся в последний день занятий в чокере из розового жемчуга и роскошных шелковых чулках, подчеркнувших красоту ее ног.

На следующий день после банковских каникул миссис Шеннон, Мэри и Анджела поехали в Чарбери. В то лето там не было дяди Лайонела и его семьи. Они уехали со всеми атрибутами в виде страдающих от морской болезни нянек, полезных снеков и складных детских колясок в гольф-отель на бельгийском курорте Диг-сюр-Мер. Тетя Мавис написала оттуда, что канализация там просто ужасная и что Маргарет и Джон уже успели подцепить энтеровирусный стоматит.

Анджела сразу понравилась всем. Она приехала с гардеробом дорогой одежды, которую ее мать сочла подходящей для визита в загородное поместье, но провела все дни в старых синих футбольных шортах Денниса и в рубашке, которую нашла в сушильном шкафу в ванной. Бабушка и дед сказали, что она милый ребенок; дядя Гай заявил, что она была сексапильной еще на стадии эмбриона, на что тетя Мавис парировала: «Я не знаю, что ты имеешь в виду». Миссис Линни заметила, что она просто очаровательна; Бейтс предрек, что она никогда не станет хорошим игроком в крикет; Том сказал, что она может прокатиться на конной повозке в Эйнтри, если хочет. Няня изрекла: «Я рада, что мне не пришлось тебя растить», Джулия выдала: «Красавица Анджела, расскажи историю про Джу-джу»; а Деннис сказал, что она и Мэри – единственные девчонки, с которыми он в состоянии пробыть рядом больше пяти минут. Поначалу Мэри ужасно боялась, что ему не понравится Анджела, потом стала бояться, что она слишком ему нравится.

Ему только что исполнилось шестнадцать лет, ростом он был почти с отца и овеян славой капитана запасной команды и двенадцатого игрока в основной, а также славой чемпиона школы по боксу в среднем весе. После того первого нежного мальчишеского поцелуя на чердаке он никак не демонстрировал свои чувства к Мэри. Это казалось ей правильным – она считала поцелуи неприятными и негигиеничными. Однажды лифтер в Клиффорд-Корте, вскоре после этого осужденный за нападение на маленькую девочку в парке Барнс-Комон, пытался целовать ее в лифте. Тогда она поклялась себе, что пока живет на свете, никогда не поцелует никого, даже Денниса.

Она никогда не ходила с ним охотиться на кроликов, потому что ненавидела убийство, а он ворчал, что ему отвратительно, если рядом кто-нибудь радуется каждому его промаху. Поэтому он брал вместо нее Анджелу. Однажды они не возвращались почти четыре часа. Мэри болталась по саду, терзаясь ревностью и стыдясь ее. Когда прошло время чаепития, она уже сочиняла краткие, великодушные фразы, которые скажет Деннису: «Не думай обо мне, я рада, что ты любишь ее» и «Я надеюсь, что ты всегда будешь считать меня своим другом». Она была уже готова разрыдаться, когда над краем нижней террасы появилась светлая голова Анджелы. Увидев наверху склона Мэри, она галопом поднялась на три уровня, размахивая кроликом, которого держала за задние лапы.

– Гляди, что я наделала! – закричала она. – Кошмар, правда? Я ужасно расстроилась, когда попала в него. Это случилось по ошибке, я совсем не умею стрелять и всегда промахиваюсь. Бедный кролик, гляди, какая у него милая шерстка, и вообще… – Она с сожалением погладила окоченевшую тушку. – Ой, прости, я забыла. Тебе это не нравится, правда? – Она плюхнулась на каменную скамью рядом с Мэри и вытянула длинные, загорелые ноги. Они смотрели, как Деннис неторопливо и солидно поднимается к ним с ружьем через плечо и еще тремя кроликами. Выглядел он очень мужественно.

– Я рада, что тебе было интересно, – проговорила Мэри, с трудом сдерживая слезы.

– Но я жалела, что тебя не было с нами, – ответила Анджела. – И Деннис тоже жалел, он так и говорил. Как жалко, что у меня нет такого кузена. Все мои кузены обращаются со мной хуже, чем с родными сестрами. Ты счастливая, к тому же у тебя есть это потрясающее место, куда ты приезжаешь, когда хочешь. А моя семья никогда не ездит дальше Саннингдейла.

Деннис запрыгнул на террасу и бросил кроликов к ногам Мэри.

– Что скажешь о моей добыче? – поинтересовался он с небрежной гордостью, и когда она ответила ему сияющей улыбкой, последние лучи вечернего солнца отбросили его длинную тень через всю террасу и озарили парк роскошным золотистым светом.

* * *

Зимой 1931 года, когда Мэри исполнилось шестнадцать, случилось пять вещей.

Во-первых, она начала расти. Прежде, когда класс строился в спортзале, она стояла в самом конце линейки, как самая низкая, а теперь двигалась и двигалась ближе к началу. Кондукторы в автобусах больше не называли ее «мелочь», а всю одежду теперь приходилось покупать с запасом в пять сантиметров, которые потом можно было отпустить. Это отмечали и характеристики из школы Сент-Мартин: «Хотя у нее все еще в высшей степени отсутствует командный дух, Мэри Шеннон начинает занимать более значительное место в жизни школы, и мы надеемся, что сравнительно высокая позиция увеличит ее сознание ответственности, которое необходимо для каждого полезного члена общества».

А в характеристике Анджелы говорилось: «Слишком явно показывает свое презрение к авторитетам» или «Высокомерие толкает ее на прискорбное нарушение субординации».

Мэри считала, что она уже взрослая.

– Мамочка, когда я смогу подстричься? – Теперь это была ее главная тема для разговоров дома.

– Подожди, вот уйдешь из школы, и тогда мы посмотрим, как ты будешь выглядеть со стрижкой, – отвечала мать.

– А когда я могу уйти из школы?

– Когда сдашь выпускные экзамены.

– Значит, никогда. Мамочка, зачем мне тратить лучшие годы жизни, играя в хоккей и крикет в этом детском саду? Видела бы ты, что бывает, когда в школу приходит какой-нибудь мужчина. Все учительницы покрываются пятнами, краснеют до самой шеи, у них дрожат губы. Меня просто корежит от этого.

– Милая моя, не говори глупости. Тебе всего лишь шестнадцать лет. Никто не бросает школу в таком возрасте.

– В Индии девушки выходят замуж в двенадцать – и рожают детей. Мамочка, Анджела ходит на танцы и все такое. Однажды она была в ночном клубе. Еще она пользуется губной помадой. А мне почему нельзя?

– Тебе это не нужно, котенок. Почему ты так стремишься стать взрослой? Почему не хочешь хоть чуточку насладиться своим возрастом?

– Ой, мамочка, я наслаждаюсь! Я сияю как бекон. У меня жирная кожа, она ужасно блестит. В школе мы пудримся в уборной. Однажды педагоги нашли пудреницу, плававшую в одном из унитазов, но никто из девочек не признался, чья она, поэтому все старшие классы лишили на неделю бассейна. Разве это не глупость?

После этого вера миссис Шеннон в школу Сент-Мартин дала трещину, но она не призналась в этом.

Мэри мечтала о безвкусных платьях с оборками, рюшами и прочим из маленьких одежных лавок на кенсингтонской Хай-стрит и презирала простоту практичных платьев, которые шила ей мать. Однажды она накопила из карманных денег небольшую сумму и купила красную шляпу, показавшуюся ей самой шикарной из всех, какие она видела. Когда она явилась в ней домой, небрежно напевая модную песенку, миссис Шеннон вскрикнула и, закрыв глаза, упала на софу, а дядя Джеффри поднял глаза от газеты и фыркнул: «Боже мой, шлюшка», после чего вернулся к своему кроссворду.

* * *

Вторая вещь, случившаяся в ту зиму, была такова: мать одной из учениц миссис Шеннон приобрела магазин одежды на Саут-Молтон-стрит, но денег у нее было больше, чем опыта, и она предложила Лили работу менеджера в своем магазине. Миссис Уилкс Армитидж пообещала, что оклад у нее будет больше, чем в колледже, а еще процент от выручки, если миссис Шеннон тоже вложит свои деньги в бизнес. Таких денег у миссис Шеннон не было, но предложение она приняла с готовностью, стряхнула ненавистную пыль колледжа домоводства со своих маленьких теннисных туфель и «пошла гулять на Мэйфер»[17], как заметил дядя Джеффри с освященным временем акцентом мастера сцены.

Третья вещь состояла в том, что в карьере дяди Джеффри, которая до этого некоторое время находилась на стадии спада (и он едва перебивался вышедшими из моды фарсами и турами по приморским курортам), случился подъем – приехавший из Голливуда агент предложил ему контракт.

– Это замечательно, великолепно, – проговорил он, объявив новость сестре и племяннице с беспрецедентным восторгом и зачатком американского акцента. – Я-то уж думал, что фарс приказал долго жить, но кажется, дети мои, в Голливуде он еще процветает и – ура-а! – я буду процветать вместе с ним.

– Я так рада за тебя, Джеффри, – отозвалась Лили. – Конечно, мы станем ужасно скучать, но – ой, это поистине фантастика! Ты только представь себе, как мы с Мэри будем сидеть в кино и внезапно увидим на экране твою безобразную мордочку. Дорогой братец, – она обняла его и подтолкнула к дивану, – я надеюсь, что ты заработаешь миллион.

Мэри была в восторге. Гораздо лучше иметь дядю в кино, чем на сцене.

– Ты должен взять для меня автографы у всех, – заявила она, сидя у него на колене и играя его галстуком-бабочкой. – И два автографа у Дугласа Фербенкса – один для Анджелы. Ой, потрясающе! Думаю, ты увидишь их всех. Счастливчик. Почему они – ну, я знаю, что ты ужасно хороший и все такое… но что заставило их… то есть почему именно…

– Что заставило их выбрать меня, ты это имеешь в виду? Не знаю. Когда старый Ойк упомянул об этом за стаканом виски в баре на Пикадилли, я едва не свихнулся от радости, но, очевидно, я вписываюсь в концепцию Заккарии Стинкенбаума[18] о том, как выглядит типичный английский милорд, а я – ну, кто я такой, чтобы его разочаровать? Лишать его таких иллюзий? Дай-ка мне встать, Крошка, мне надо пойти сообщить эту новость блондинке из «Мюррей Армс» – она скоро останется без своего лучшего клиента.

Лишь когда Джеффри действительно уехал, Мэри поняла, как была привязана к нему. Пускай он был нелепый, ненадежный, сумбурный, отвратительно ленивый, но он был ей ужасно дорог. Он всегда делал милые, неожиданные вещи, например являлся домой с бутылкой шампанского и жареной курочкой всякий раз, когда мог придумать повод для праздника, а однажды совсем сошел с ума и снял ложу на первое представление музыкальной комедии, хотя им тогда впору было идти по миру. Он так много лет был мужчиной в их доме, что внезапно жизнь без него показалась немыслимой. В утро его отъезда Мэри грозила, что разрыдается на его новом пальто в клетку, причем клетка была чудовищно огромной.

– Эй, эй, Крошка, будь сильной, – бормотал он. – Я вот что тебе скажу – если там будут хорошие бабки, я пришлю вам телеграмму, ты прилетишь и станешь звездой… – Мэри тут же увидела ослепительные и вполне реальные картины. – А ты придержи для меня свою рыженькую подружку, – продолжал он. – Ты когда-то сказала, что ничего не получится, я это помню, но не думаю, что теперь она будет такой же разборчивой в отношении Джорджо Пименто, экранного Казановы.

– Я поеду тебя провожать, – неожиданно заявила Мэри.

– Нет, котенок, – возразила мать, – ты опоздаешь в школу. Господи, сколько уже времени! Мне и самой надо бежать. Джофф, мне пора. Не хочу оказаться в черном списке у старой перечницы. – Она подхватилась и спешно отбыла на Саут-Молтон-стрит, а дядя Джеффри попрощался с овдовевшей старой попугаихой, дал портье неслыханные для их дома чаевые и отбыл со своим причудливым багажом – и Мэри, придавленной чувством вины, но полной решимости.

На вокзале он держался очень обходительно и элегантно. Пока он расхаживал по весовой камере, тыча тростью в вещи, Мэри убежала и, запыхавшаяся, вернулась с цветком гвоздики.

– Я не нашла красную, – сообщила она. – Розовая подойдет?

– О, цветочек? – спросил он, когда она вдела гвоздику в его петлицу. Он вставил монокль и теперь разглядывал проходивших мимо женщин, гадая, окажутся ли они в его поезде. Потом зашел в вагон и высунулся из окна. Мэри стояла внизу на платформе, подтягивала чулки и внезапно ощутила робость перед ним.

– Как мило, что ты поехала меня провожать, Крошка, но не задерживайся, иди. Провожать поезд всегда мучительно – стоять вот так и твердить: «Пришли мне открытку» и «Если не можешь тронуться с места на угле, подкинь в топку дровишек»…

– Нет-нет, я должна посмотреть, как отходит поезд. – Она уже так сильно опаздывала в школу, что теперь могла поехать чуть позже. – Не забудь про автографы, – напомнила она в шестой раз.

В последнюю минуту на платформу с визгом и хохотом выскочила группа молодежи, и дядя Джеффри снова вышел из вагона. Его хлопали по спине, обнимали и лобызали. Поезд рывком пришел в движение.

– Эй, господа, – сказал проводник, – кто-нибудь едет?

Дядя Джеффри нырнул между своими друзьями, чтобы поцеловать Мэри, неуверенно стоявшую в сторонке, вскочил в вагон, извинился перед сердитой женщиной с фиалками на шляпе и в корсаже, а потом поезд набрал скорость, и дядя Джеффри уехал – глупый, смешной и родной! А Мэри стояла и даже не могла поплакать – стеснялась шумной молодой компании.

– Мы не встречались раньше? – спросил один из них, когда все собрались уходить, и Мэри узнала Дядюшку, толстяка из «Кафе Ройяль». Он растолстел еще больше и выглядел гораздо более потрепанным, но таким же жизнерадостным.

– Ну и ну! – воскликнул он, качая головой. – Какой сюрприз! Племянница старины Перси – уже совсем взрослая. – Он взял ее под руку и спросил у кого-то из своей компании: – Ну что там? Они открылись? Пойдем, маленькая мисс Как-там-тебя? – пойдем и выпьем за здоровье твоего дяди Перси.

– Ой, я не могу, правда, – ответила Мэри. – Мне надо в… – Школьная шляпа лежала у нее в сумке, а двубортное пальто было застегнуто на все пуговицы до шеи, и они не видели ее школьную форму. – Мне надо срочно идти в одно место.

– Ой, да ладно тебе, гляди, какая хорошая компания. Или тебе еще нельзя ходить в пабы?

– Нет-нет, можно, конечно. Но, честно говоря…

– Тогда пойдем. – Они завалились в просторное заведение рядом с вокзалом и уселись на кожаный диван в холле, где пол был усеян не убранными с ночи окурками.

– Я угощаю, – объявил Дядюшка. – Что будем пить?

Мэри вслед за другими девицами заказала шерри, а когда его принесли, быстро выпила, потому что знала, что вкус ей не понравится. Потом она сидела, нервничала и гадала, когда ей можно будет уйти, не показавшись невежливой. Остальные заказали по второй и, вероятно, осели там на весь день.

Она встала, держа за спиной школьную шляпу и чувствуя себя захмелевшей.

– Мне в самом деле пора, спасибо вам большое, было приятно. – Она выбиралась из-за стола под их дружеские протесты, наткнулась спиной на маленький столик, опрокинула бутылочку портвейна и сбежала. На улице ей пришлось почти десять минут ждать автобус, и она опасалась, что будет глупо выглядеть, если вся компания выйдет из паба и увидит ее здесь. Икнув раз-другой, она почувствовала себя лучше.

В течение всей поездки на автобусе она с беспокойством смотрела на часы. Когда она сошла на своей остановке, было почти двенадцать, и она, к ярости водителя автобуса и двух мужчин в затормозившем авто, бросилась прямо через улицу. Двенадцать часов – в этот момент шестой класс, со вздохами стуча крышками парт, вот-вот сядет по местам, и начнется урок истории мисс Лэнгфорд. Она классная руководительница Мэри, поэтому будет знать, что она пропустила предыдущие занятия. Что ей сказать – что можно сказать под парализующим взглядом ящерицы? Одной порции шерри было недостаточно, чтобы укрепить Мэри, подбодрить ее, помочь преодолеть страх, нараставший с каждым ее шагом по мере приближения к школе. В раздевалке она стащила с себя пальто и помчалась наверх, даже не сняв обувь, что само по себе преступно. Ей странно и жутковато было оказаться единственной персоной в пустых школьных коридорах. Но тут послышались шаги, и из учительской появилась мисс Эверард, тренер по лакроссу. Она с подозрением посмотрела на Мэри, но сказала лишь: «Иди, Шеннон, иди», – словно лошади.

Сквозь стеклянный верх двери Мэри увидела сцену, в которой она и сама так часто участвовала. Наклоненные головы, расслабленные от скуки тела у некоторых девочек, другие сидят с подобострастным вниманием, а мисс Лэнгфорд – еще более вкрадчивая и бесчеловечная, чем всегда. Вот она встала, чтобы написать что-то на доске, повернулась спиной к классу, и тогда Мэри набрала в грудь воздуха и скользнула в класс, тихонько прикрыв дверь. Прошла под шепотки и смешки, шлепнула по чьей-то протянутой руке и остановилась возле стола на возвышении.

– Что там такое? – Мисс Лэнгфорд повернулась с мелом в руке. – О, добрый вечер, Шеннон. – Мэри отметила, что никто не засмеялся, даже Мюриэл Хопкинс. – Ты написала объяснение, почему опоздала?

– Нет, – ответила Мэри. – К сожалению, не успела. Я провожала на вокзале моего дядю – э-э, он уехал в Америку.

– Твой дядя – хм… – Мисс Лэнгфорд, слегка опустив веки, проигнорировала слова об экранном Казанове. – Тебе следовало вчера попросить разрешения. Я просто не могу позволить… – что такое, Шеннон! – Она шагнула ближе. – Ты пила алкоголь?

Мэри услышала за спиной волну скандального восторга, злорадное ликование примерных учениц. А перед ней мисс Лэнгфорд с ханжеской улыбкой ждала объяснений или отрицаний, которые уже была готова опровергнуть.

Мэри и сама не понимала, как все произошло, но что-то внутри нее внезапно переросло в раскаленную вспышку большевистского безумия. Она не успела остановиться и выпалила:

– Не ваше дело, чем я занимаюсь не в школе. Вам платят деньги за то, чтобы вы командовали мной здесь! – Вспышка безумия, породившая эти слова, погасла, как только они были произнесены. Мэри похолодела от ужаса. Неужели она вправду это сказала? Нет, она просто не могла этого сделать. Ее сковал ледяной ужас, и в молчании, повисшем в испуганном классе, где все затаили дыхание, она услышала стук собственного сердца.

Комок на гладкой, как у рептилии, шее мисс Лэнгфорд поднялся, вспух и снова опустился.

– Садись на свое место, – приказала она.

Полдня Мэри ходила, мучаясь от нависшей над ней неопределенности ее участи. Никто, даже Анджела, не могли полностью понять или облегчить агонию ее опасений. Она твердила себе, что абсурдно чувствовать такую панику в шестнадцать лет, что она никого не убила и не ограбила и что через несколько месяцев все это покажется ей смешным, но ничего не помогало. Она была в ужасе. Тесный мир школы Сент-Мартин, возможно, был ее вселенной. Да, она была в ужасе.

Для нее стало почти облегчением, когда подвешенное состояние прошло. На большой перемене она слонялась возле школы, царапая мыском туфли асфальт, когда к ней подбежала маленькая девочка с торчащими в разные стороны косичками.

– Эй, ты Мэри Шеннон или как там тебя? Какое-то дурацкое имя…

– Да, – ответила Мэри, слишком подавленная, чтобы рассердиться.

– Ты должна прийти в кабинет Старой Клюквы, – сообщила паршивка. – Срочно, – добавила она с наслаждением и застыла, глядя выпученными глазами, как Мэри идет навстречу своему року.

Старая Клюква была директриса школы, мисс Гертруда Клуквинд, магистр искусств, выпускница Кембриджа – бесполая, всемогущая и ужасная. Как бог. Мэри поплелась через площадку, вошла в школьную дверь, поднялась по лестнице, прошла по коридору, ведущему в святая святых школы. Шла и думала, что за целую жизнь с ней не могло случиться ничего хуже этого, вообще ничего. Для нее словно наступил конец света. Годы спустя, удивляясь своему тогдашнему искаженному восприятию, она отчетливо помнила ощущение фатальности – как у смертника, идущего на эшафот. Она постучала в дверь кабинета и за секунду перед тем, как войти, дала себе клятву. А когда она через десять минут вышла в коридор, ее клятва стала еще тверже: «Если у меня когда-нибудь будут дочери, я никогда, никогда не заставлю их ходить в школу».

Дело было не в наказании, хотя и довольно суровом, – нет, она приняла его. Дело было в оскорбительном, изощренном презрении, исходившем от старой, высохшей и безрадостной плоти директрисы. Или, может, в неухоженном теле Старой Клюквы бушевала ревность к цветущей юности? Может, она ненавидела цветение, которое сама утратила навсегда? С годами Мэри поняла, что ей надо было бы чувствовать не ненависть, а жалость.

* * *

Четвертая вещь произошла между Мэри и Деннисом. В тот год Мэри надела на рождественский ужин в Чарбери белое шифоновое платье.

– Бабушка, оно точно не выглядит как ночная рубашка? – беспокоилась она, крутясь в центре бабушкиной спальни.

– Оно больше походит на наряды сильфид, если ты знаешь, кто это, – улыбнулась бабушка. – Оно прелестное, как раз для… – Она не договорила, потому что раздался дробный негромкий стук в дверь. – Это Тимми! Я так и знала, что он приедет к нам. Заходи! – Повышение голоса вызвало у нее приступ кашля. Вошел дядя Тим и торопливо шагнул к кровати, взял руку матери и поглядел на нее с беспокойством. Его круглое красное лицо казалось краснее обычного из-за зимнего холода.

– Сейчас уже лучше, – сказала бабушка, и он поцеловал ее.

– С Рождеством тебя, моя дорогая. Как видишь, я сумел все уладить. У меня, между прочим, увольнительная на пару ночей. Я добрался сюда из Плимута за два с половиной часа. Как тебе такое?

– Слишком высокая скорость, Тимми. Тебе надо быть осторожней. А сейчас ступай и переоденься, мальчик тебе поможет, иначе ты опоздаешь на ужин. Взгляни на Мэри – правда она прелестно выглядит?

– Хм, неплохо! – Дядя Тим уже шел к двери, но остановился, взял Мэри за плечи и окинул взглядом с расстояния вытянутой руки. – Тебе надо как-нибудь прийти на мой корабль – пусть парни в кают-компании на тебя посмотрят.

Мэри зарделась от такого интригующего, но немного пугающего предложения, вспомнив, что случилось с героиней одной из пьес, в которых играл дядя Джеффри, – «Дерзкий младший лейтенант».

Когда дядя Тим ушел, Мэри подошла к кровати. Маленькая рука бабушки лежала на пуховом одеяле, словно кусок пергамента. Мэри взяла ее и поиграла большим кольцом с рубином и бриллиантами, которое когда-то туго сидело на пальце, а теперь так легко скользило по нему.

– Бабушка, как мне хочется, чтобы ты тоже сидела с нами за столом, – проговорила она. Прошло уже больше двух лет с тех пор, как бабушке неожиданно и загадочно «поплохело», как говорили горничные, обсуждая шепотом состояние хозяйки дома. После этого ей больше не позволяли спускаться по лестнице, ее инвалидное кресло пылилось без дела в каретном сарае, но плетеное кресло, словно перенесенное из кукольного спектакля «Панч и Джуди», по-прежнему стояло в нише между камином и подоконником в вестибюле, словно не теряло надежды на ее возвращение.

– Тэгги собирается уложить меня спать пораньше, – сообщила она Мэри. – Теперь я превратилась в сонную тетерю. О, я не дала тебе шоколадку. – Она протянула руку к жестяной коробке. – Я испорчу тебе аппетит перед ужином, но ничего страшного. Вот – последняя тебе досталась. Попроси Уилки, чтобы она завтра заказала для меня новую порцию, ладно, милая? Только не забудь. Плохо, если запасы кончатся.

– Не забуду, – пообещала Мэри. – Тебе нельзя нарушать традицию. Спокойной ночи, бабушка! Пожалуй, я пойду вниз. – Наклонившись, она поцеловала бабушку и направилась к двери, легкая и радостная в своем воздушном, развевающемся платье, словно босиком ступая по мягкому ковру своими вечерними туфельками на тонкой подошве. Открывая дверь, она оглянулась и увидела, что бабушка смотрит на нее и улыбается.

– Спокойной ночи, – повторила Мэри.

– Хорошего тебе вечера, сердце мое. Наслаждайся всем.

Ужин подходил к концу, все кололи орехи и чистили мандарины, прислуга разносила портвейн, а тетя Грейс завладела вазочкой с помадкой, электрический свет погасили, и остались только свечи. Большая рождественская ель в окне расцвела сотней маленьких круглых огоньков, а высокие серебряные подсвечники на столе стали сияющими островками в полной теней столовой. Стулья сдвинули потеснее, начались разговоры. Мэри, переполненная счастьем, откинулась на спинку стула, крутя в пальцах тонкую ножку бокала, в котором она, сдерживаясь изо всех сил, берегла для своего тоста глоток божественного, щекочущего нос шампанского. Ее взгляд скользил вдоль стола, видел знакомые лица, ставшие загадочными в неровном свете живых огоньков.

Дедушка сидел во главе стола на своем обычном месте – напротив окон, а на другом конце стола лицом к нему сидел дядя Лайонелл. За его узкой головой сверкала огнями елка. Белая рубашка дедушки слегка выбилась из жилета, когда он рассказывал матери Мэри длинную и, вероятно, смешную историю, глубокие тени ложились над тесноватым воротником на его улыбающееся лицо. Он говорил уже десять минут, а конца пока не предвиделось, но благодарное внимание Лили не знало границ. Она уже приготовилась громко засмеяться в конце истории, независимо от того, поняла она смысл или нет. Дедушка был не из тех старых зануд, которые обрывают твой вежливый смех, осведомляясь: «И в чем же была суть этой истории, моя дорогая?»

Мэри подумала, что ее мать выглядит в этот вечер особенно привлекательно. Ее маленькая головка с гладко причесанными черными волосами крутилась аккуратно, по-птичьи, на белой и голой шее, которая поднималась из выреза невероятно красивого вечернего платья с Саут-Молтон-стрит, о котором тетя Мавис еще не составила определенного мнения. Сама она сидела по другую руку от дедушки, наряженная в бархат цвета бургунди, присборенный в местах, где и так уже вырос животик. Рядом с ней сидел Майкл в кадетской форме. Он учился в Дартмуте всего один триместр, но держал себя так, словно в его коренастом теле воплотился дух всего британского военного флота. Они с дядей Тимом весь вечер переговаривались через Мэри, словно парочка старых бородатых мореманов. Когда дядя Тим наклонялся вперед, Мэри видела за его широкой спиной Сару – солидную, в голубом атласе, сидевшую рядом с дядей Лайонелом. Она выглядела взрослей Мэри, и у нее были короткие волосы – в этот вечер они были уложены щипцами. Но, хотя Сара и казалась старше, Мэри знала, что она не такая уж и взрослая. Сара училась в частном пансионате и, к вечному презрению Мэри, обожала его и с нетерпением ждала конца каникул. Она непрестанно говорила о мисс Сопер, хранила ее фотографию в ящичке для носовых платков и писала ей длинные, многословные письма, которые читала вслух Мэри, но не решалась отправить. Она не очень ладила с дядей Лайонелом, хотя он, полный решимости поддерживать рождественский дух, надел нелепую шляпу из лиловой бумаги и настоял на том, чтобы в начале ужина все стреляли хлопушками. Сидевшая за ним тетя Грейс тоже в шутку надела бумажный чепец, и он прекрасно шел к ее круглому лицу и огромным глазам. На ней было платье из креп-жоржета в цветочек и бархатный жакет со сделанными ее собственной рукой аппликациями из шерсти. Ее наряды никогда не позволяли забыть, что она очень «дружит с иглой». Она тратила на это много сил, но лучше бы она этого не делала. Дядя Гай сидел между ней и Маргарет, выпятив нижнюю губу, и, казалось, скучал. Мэри предположила, что в Лондоне у него были бы более увлекательные дела. Он всегда ходил на рауты и вечеринки. Однажды Анджела встретила его на каком-то приеме, куда ее взяли с собой родители. Он танцевал с ней и угостил шампань-коктейлем.

– Он суперский танцор, – сказала она на следующий день Мэри, – но довольно грязный старикан.

За Маргарет, наряженной в желтое и с довольно сомнительной, тоже желтой, лентой для волос, сидел Деннис. Теперь, когда он стал взрослым, люди чаще прежнего отмечали его сходство с отцом, но Мэри считала, что дядя Гай никогда не был таким красивым. В смокинге, с гладко зачесанными, блестящими темными волосами, он казался ей таким прекрасным, что у нее захватывало дух. Он был похож на поэта Руперта Брука[19], чью фотографию она недавно видела, – такие же темные глаза и мягкие, упругие губы. На следующий год он собирался поступать в Оксфорд, уже брился и курил трубку. Она смотрела на яркие блики и глубокие тени, которые пламя свечей рождало на его лице, когда он наклонялся вперед и говорил что-то приятное матери. Мэри гадала, нравится ли ему ее белое платье, или она зря надела его на это семейное сборище.

Когда перед ужином она спустилась по лестнице, он поднял глаза и посмотрел на нее, но ничего не сказал и не улыбнулся, просто очень внимательно посмотрел, отвел взгляд и продолжил наполнять из коктейльного шейкера стоявшие на подносе бокалы.

С семи или восьми лет Мэри позволялось сидеть за столом во время рождественского ужина, когда неизменно собиралась вся семья Шеннонов. Этот праздничный ужин проходил одинаково из года в год. В этот раз не было тети Винифред: она уехала в пеший поход по Шотландии с подругой Кэтлин Перрон, дочерью викария из Ярда. По сути, так было лучше – она не любила праздники и в прошлом году неожиданно разрыдалась, когда подали рождественский пудинг. Все были огорчены, но делали вид, будто все в порядке.

Мэри любила Рождество за то, что всегда все было одинаково год за годом, – столовая наполнялась резким, смолистым запахом рождественской елки, которая была родом из их собственного хвойного леса, а уютный старый дом, приветливый, оживленный, залитый огнями, радовался, что все были в сборе.

Дедушка поднялся и отодвинул стул с негромким скрежетом, привлекшим общее внимание.

– Я скажу тост, – объявил он. Все встали и подняли бокалы, а Майкл, зная свою обязанность, вскочил с места, чтобы открыть дверь столовой.

– За мою жену, – сказал дедушка с забавным и чопорным поклоном. Зазвенели бокалы, все поддержали тост. Последовала крошечная пауза, все замолчали и прислушались, издалека донеслось слабое звяканье бабушкиного колокольчика. Она слышала тост, благодарила всех и пила за их здоровье ячменную воду.

* * *

Хотя дед сам уже не ездил верхом, он все же держал в конюшне двух лошадей, и Мэри приобщилась к безумному азарту охоты на спине маленькой и бойкой гнедой кобылы по кличке Джой. Конечно же, благодаря Деннису.

– Но, Мэри, – огорченно проговорила Маргарет, – как ты можешь? Это так жестоко. Я знаю, ты не любишь, когда убивают, потому что помню тот случай, когда Майкл свернул голову цыпленку и тебя стошнило.

– Не напоминай мне об этом, – возразила Мэри. – Конечно, я ненавижу, когда убивают. Дурочка, а кто это любит? Я еду, чтобы прокатиться верхом, а не ради охоты. Я всегда молю бога, чтобы лисица убежала. Деннис говорит, что «охота ради езды, а не езда ради охоты» и во всех графствах меня просто не пустили бы охотиться, если бы знали.

– Но это еще хуже, – серьезно возразила Маргарет, сжав ее руку. Она не могла разговаривать с кем-то, не дотрагиваясь до него. – Ты поощряешь жестокость. Все эти собаки и люди будут гнаться за одной маленькой, несчастной лисицей…

– Честное слово, Мэгги, я не понимаю, какая лисе разница, буду я там или нет.

– Но ведь эти бедные, прелестные зверьки с милыми пушистыми хвостами… – В глазах Маргарет стояли слезы.

– Ты бы так не умилялась, если бы понюхала одну из них, – сурово возразила Мэри, потому что Маргарет часто раздражала ее.

В том году сбор охотников был назначен в День подарков[20], в деревне Кумб-Сент-Джордж, расположенной в десяти или двенадцати километрах от Чарбери. Мэри и Деннис плотно позавтракали кашей и колбасками и отправились в дорогу прежде, чем проснулись остальные домашние. Мэри очень хотелось показать бабушке, как она выглядит в своем новом котелке, который надела на длинные волосы, аккуратно убранные в шиньон на затылке, но Тэгги остановила ее перед дверью.

– Не нужно сейчас к ней заходить. Она спит. Бедная леди, у нее была плохая ночь.

Поэтому Мэри пришлось удовольствоваться похвалой миссис Линни.

– Гляньте-ка на нее – настоящая маленькая кокетка, честное слово! Ну-ка, повернись, душа моя. Э-э, дорогая, вот что значит быть леди.

Хотя это был один из ее любимых возгласов, Мэри так никогда и не выяснила, кто в этой ситуации леди – она или миссис Линни.

– Вот твои сэндвичи, а эти для мистера Денниса, и не проси у меня имбирные орешки, потому что их у нас нету и неизвестно, когда их купят. – Она проводила Мэри до задней двери. – Привези нам кролика для бульона! – крикнула она вдогонку, когда Мэри уже поднималась на горку к конюшне, с наслаждением слушая твердый стук своих сапожек.

Деннис уже вскочил на Бака, а Том вывел Джой. Кобыла била копытом по брусчатке и фыркала, прядая ушами, словно понимала, почему ее седло и уздечка такие безупречные и блестящие, почему заплетена грива и смазаны копыта.

– Помните, мисс Мэри, что я вам сказал – не давайте ей торопиться с прыжками, – проговорил Том, легонько шлепнув кобылу по ее тугому крупу, когда они выезжали со двора. Они проехали трусцой по задней дороге под соснами и выехали в ворота возле коттеджа Бейтсов на каменистую, разбитую дорогу. День был приятный и прохладный, облака раздувались, словно паруса, на бледно-голубом зимнем небе; такие дни заставляют тебя остро чувствовать прелесть жизни. Морозный воздух разрумянил лицо Мэри, она похлопывала ладонью по твердой шее кобылы, чувствуя тепло лошади, ее жизненную силу, когда та слегка приплясывала от нетерпения, чтобы показать, что ей скучно бежать трусцой и хочется перейти на рысь. Деннис и Мэри иногда обсуждали вчерашний праздник, но в основном просто ехали молча, наслаждаясь приятным утром и предвкушая то, что ждет их впереди. Когда Мэри ехала на охоту, она каждый раз была убеждена, что ее привезут домой на носилках, а когда приближалась к препятствию, то видела себя изломанной тушкой, лежащей на другой стороне, и поэтому всегда приходила в восторг, когда Джой приземлялась на все четыре ноги и неслась галопом дальше, а она, Мэри, все-таки оставалась в седле.

Перекресток в деревне Кумб был запружен людьми, лошадьми и автомобилями – все съехались на сбор в День подарков. Деннис, казалось, знал буквально всех и часто приподнимал шляпу, здороваясь с людьми, которых Мэри прежде никогда не видела.

– Вон там майор Уайли, хозяин охоты и владелец своры гончих. – Он показал плеткой на ветерана с бакенбардами и в розовом рединготе, сидевшего на лошади на другом краю толпы. – Я поеду и передам ему сообщение от деда. А ты жди меня здесь, Мария. Все направятся вон в ту сторону. Сначала осмотрят лес Чаффи-вуд.

Мэри не понимала, откуда он знал все эти загадочные вещи, но он всегда оказывался прав. Для нее науки об охоте не существовало, а вот Деннис всегда знал, куда побежит лисица, куда надо направить лошадь и какой маленький мальчик показал ему дорогу. Она направила кобылу на небольшой пригорок, в сторону от толпы, где не было опасности, что Джой лягнет собаку или что они окажутся на пути одного из громогласных рединготов и черных усов или ужасных женщин на боковых седлах и в цилиндрах, которые прокладывали себе дорогу через толпу на высоких, тонконогих лошадях. Самой ужасной из всех была супруга хозяина охоты, миссис Френч-Берроуз, которая расхаживала в желтой меховой мантии, наброшенной поверх платья, и звала всех – аристократов, сельчан, собак – по именам. Ее обветренное лицо под сидящим на темени цилиндром было словно вытесано топором, а профиль был как пила с зубьями. Не менее ужасающе выглядел ее конь – черный, гигантских размеров, с красной лентой на хвосте и с желтым блеском в глазах, которого с руганью и грохотом выводил из фургона маленький конюх-ирландец, буквально болтавшийся в воздухе под конской головой. Вороной закусил удила, блеснул белками глаз и попятился вбок, когда конюх помог миссис Френч-Берроуз сесть на коня. Едва она устроилась в седле, Мэри услышала ее слова: «Будь ты проклят, Чарли!» – и не поняла, к кому та обращалась, к конюху или коню.

Казалось, все знали всех, и Мэри порадовалась, когда ее кто-то позвал с дороги, даже когда оказалось, что это всего лишь миссис Коттерел. Миссис Коттерел давно перестала охотиться из-за ожирения сердца, но выглядела очень спортивно – в твидовой рыбацкой шляпе, белом макинтоше и коротких сапожках. Еще у нее была трость, она же раскладное сиденье, не очень устойчивое, и она восседала на нем, широко расставив ноги, и загораживала дорогу то лошади, то машине, то своре собак.

– Привет, Маргарет, – сказала она, рассматривая Мэри снизу. – Неплохая у тебя кобыла. Как у нее пробежка? Умеет брать препятствия?

– О, замечательно умеет, спасибо, – ответила Мэри.

– Пузырь сегодня тоже здесь, – сообщила миссис Коттерел и кивнула влево. Парализованный от страха мальчишка в жокейской кепке и вельветовых бриджах сидел на маленьком косматом пони, к голове которого был крепко привязан недоуздок.

– Он тут только во второй раз, – громыхала его гордая мать. – Конечно, он будет участвовать только до первой лежки лисы. Понимаешь, мы должны быть крайне внимательными к его здоровью. Доктора говорят, что мозг у него слишком велик для его тела. – На нее надвигался сигналивший автомобиль, и ей пришлось ради безопасности перейти на откос, держа за спиной сиденье и готовясь угнездиться на новом месте.

Джой решила, что ей нравится вид травы на другой стороне дороги, и потащила Мэри туда. Мэри позволила ей опустить голову и есть траву, радуясь, что кобыла стоит спокойно.

– Не позволяйте ей это делать, мисс, – сказал какой-то услужливый конюх, державший очень ухоженную лошадь в попоне с гербом, – а то подцепит заразу. Я видел тут лошадей с вертячкой.

– Благодарю вас, – холодно ответила Мэри и дернула повод, заставив Джой поднять голову.

– Позвольте, я подтяну подгубный ремень, мисс, чтобы вам самой не возиться.

Мэри позволила ему это сделать, хотя ей больше всего хотелось, чтобы он отстал от нее и смотрел за своей подопечной. Она была уверена, что он отметил ее поношенные сапоги.

– Гончие! Пожалуйста, выпускайте гончих! – Толпа на дороге расступилась, и по открывшемуся проходу, подчиняясь кнуту выжлятника, хлынула жизнерадостная, крутящая хвостами черная, белая и бурая волна, толкаясь и суетясь возле ног лошади хозяина охоты. Миссис Френч-Берроуз, ехавшая сзади, замахнулась плеткой на собак, которые остановились на мгновение, чтобы изучить какой-то запах.

– Сюда, Дэйнти! А-а, ладно, Рэнсом, ты хочешь? Давай, пошел! Вперед, Боксер!

Мимо вместе с кавалькадой проезжал Деннис, и Мэри втиснула Джой в строй рядом с ним. Он представил ее ехавшему возле него на палевой лошади бесцветному молодому человеку в цилиндре.

– Доброе утро, – поздоровалась Мэри, пытаясь элегантно держать плетку и повод.

– Утречко, – ответил молодой человек и снова расслабил челюсть, словно утомленный таким усилием.

– Я тут видела миссис Коттерел, – сказала Мэри, когда они с Деннисом ехали в шумной толчее. – Пузырь тоже здесь, представляешь? Каков храбрец!

– Неужели? Тогда, надеюсь, я тоже его встречу, – отозвался Деннис. Они свернули с дороги и выехали из ворот. Перед ними простиралось поле, переходившее в обширный заросший травами склон. Джой, радуясь, что разомнет ноги на мягкой земле, начала брыкаться и прыгать, и Мэри пришлось вцепиться ей в гриву.

– Еще рано переходить на галоп, – одернула ее Мэри, – я скажу тебе, когда будет можно.

Впереди них проделывал трюки конь миссис Френч-Берроуз – вставал то на задние, то на передние ноги, а его наездница неколебимо держалась в седле, словно сосущий кровь комар, и ругалась на всех, кого задевала.

– Сюда, Мэри, – позвал Деннис и промчался мимо нее. Казалось, они с Баком были неразлучны всю жизнь. Мэри последовала за ним до лесной опушки. И точно – через десять минут ожидания под доносившиеся из леса восхитительные ноты рога, крики и повизгивание именно в этом месте выскочили собаки и, толкаясь и прыгая через кочки, помчались во всю прыть на холм. Миссис Френч-Берроуз поскакала за ними и, чуть не задев Мэри, перепрыгнула через высокую зеленую изгородь. Рванувшаяся вперед конная толпа потащила с собой Мэри и Джой, втиснула их в ворота, проволокла сквозь них, и не успела Мэри опомниться, как Джой прыгнула через слеги забора, споткнулась, удержала равновесие и перешла на галоп.

Восторг захлестывал Мэри, когда они неслись по огромному лугу и в конце его аккуратно перескочили через небольшой ров. Ожидалась погоня, и они были почти во главе толпы. Впереди возникла высокая живая изгородь, и кавалькада разделилась, чтобы преодолеть препятствие по очереди в двух более низких прогалах.

– Держись за мной! – крикнул через плечо Деннис, помчался к правому прогалу и чисто одолел его. На солнце блеснули подковы Бака.

Мэри держалась вплотную за ним и готовила Джой к прыжку, но тут, к ее ярости, какой-то толстяк на обезумевшей, в пятнах пены, лошади проскочил мимо нее, и ей пришлось сдержать кобылу, когда он рванулся к изгороди, работая локтями, и обдал Мэри грязью. Теперь Джой оказалась слишком близко к изгороди, чтобы прыгать, и резко остановилась на вытоптанной площадке, едва не сбросив Мэри через голову.

– С дороги! Прочь с дороги! – закричали сзади, и Мэри, смущенной и кипящей от злости, пришлось поторопиться и занять место в конце очереди. Когда все перед ней одолели препятствие, от живой изгороди мало что осталось, но они с Джой, уже перенервничав, едва дотащились до изгороди, и во второй раз Мэри чуть не прыгнула без лошади.

– Хлестни ее! – крикнул ехавший рядом парень, и Мэри развернулась, чтобы сделать новую попытку. – Давай, Джой, ты должна, должна, – проговорила она сквозь зубы и ударила пятками по ребрам. Лошадь рванулась вперед.

– Прыгай! – с отчаяньем закричала она, так как Джой снова затормозила, упираясь копытами, но внезапно раздался такой шум, словно сзади приближался трактор.

– С дорррроги, эй! – взревел парень, взмахнув колючей терновой веткой, и испуганная Джой оказалась по другую сторону живой изгороди вместе с Мэри, прижавшейся к ее шее.

Они мчались по раскисшему, изрытому копытами полю, отстав от всех. Пятьдесят всадников, свора гончих и лисица исчезли за горизонтом. Мэри была огорчена. Теперь она видела только несколько человек, упрямо пробиравшихся пешком по изрытому полю, бородатого фермера на запряженной в телегу лошади, и пожилую леди с крупом таким же широким, как у ее кобылы, – она ехала через грязь с блаженной улыбкой на лице и с большим пучком фиалок в петлице пальто так же неторопливо, как ехала бы воскресным утром по Роттен-роу в Лондоне.

Они проехали по небольшому откосу и оказались на травяном лугу с грядой камней и канавами, через которые Джой бежала, раскачиваясь, словно лодка в бурном море. Они догнали фермера.

– Следуйте за мной, миссис, – сказал фермер, – и мы скоро их догоним. – Он повернул свою лошадь по широкой дуге, словно военный корабль, и направил к угловым воротам. С сомнением оглянувшись на пожилую леди, которая, покачиваясь в седле, держалась с довольным видом прямо за ней, Мэри выехала за ним на покрытую гудроном дорогу.

Она радовалась, что рядом нет Тома, и он не видит, как его Джой портит копыта твердым покрытием. Они спустились со скользкого мелового холма, выехали в ворота у его подножья, и точно – увидели то самое поле у леса, а на нем множество всадников на взмыленных лошадях.

Мэри отыскала Денниса, и он дал ей носовой платок, чтобы она вытерла грязь с лица, и потом час или два почти ничего не происходило. Они ехали от норы к норе, к маленьким рощам и ровным полям с репой, но ничего не нашли. День был очень приятный, солнце удивительно теплое, а в чистом воздухе местность просматривалась на много миль, яркая и свежая, словно специально созданная для верховой езды. Мэри и Деннис ели сэндвичи.

– Ой, какой ужас! – воскликнула Мэри, – я забыла передать Уилки, чтобы она заказала шоколадки для бабушки. Она просила меня это сделать. – Джулия и Джон были еще детьми, и их будет ждать разочарование, когда они придут пожелать бабушке спокойной ночи. Возможно, прольются слезы. В любом случае это будет первый раз на памяти Мэри, когда шоколадок не окажется. Как ужасно, что из-за Мэри нарушится традиция. Она немного переживала, но недолго, так как день был слишком роскошным, и она никогда не умела волноваться и переживать на прогулке так же сильно, как делала это дома.

Миссис Френч-Берроуз встретила приятеля – мужчину с лицом ищейки и в лохматой шапке на затылке. Кажется, у него было сильное похмелье после Рождества. Они громко разговаривали и по очереди отхлебывали из фляжки, не обтирая горлышко, когда передавали ее друг другу. Для упрощения процедуры миссис Френч-Берроуз приподняла вуаль, и та повисла на кончике ее острого носа. В это время ее супруг появился из зарослей ивняка, которые прочесывал полчаса.

– Никакой надежды, черт побери, – сообщил он. – Этот болван Мартин ничего не подготовил.

– Я всегда говорила, что он идиот, – холодно отозвалась его супруга.

Мэри завороженно слушала их разговор.

– Кстати, Джамбо, где сменные лошади, черт побери? – продолжала она. – Этот зверь повредил себе путовый сустав.

– А кто его знает, – ответил Джамбо. – Я поеду в Ивовый лес. – Приложив рог к губам, он поскакал прочь, зовя собак. Те кучей вывалились из зарослей, заляпанные грязью, с болтающимися, как тряпки, языками, и с азартом помчались за ним.

Все двинулись дальше, протискиваясь через узкие охотничьи ворота. Какая-то беспечная девица позволила своей лошади жевать хвост черного жеребца, и хотя его стремительный удар копытом прошелся мимо и не сломал кобыле ногу, поток ругани от его наездницы сокрушил ее азартный настрой, и она поникла, покраснев до краев своей великоватой шляпы-котелка.

Когда они долго ждали чего-то возле Ивового леса, миссис Коттерел, следовавшая за ними на авто, появилась в комплекте с тростью-сиденьем и, угнездясь на нем перед Мэри и Деннисом, рассказала, как Пузырь свалился в канаву и утонул в грязи по макушку.

Солнце клонилось к горизонту, наползал холод.

– Хорошо бы хоть что-нибудь случилось, – сказала Мэри Деннису, и в этот момент леденящий кровь вопль «Ухо-о-о-дит!» привел всех в действие. Вдали с правой стороны одинокий всадник, силуэт которого четко вырисовывался на фоне горизонта, махал шляпой, и вся кавалькада мгновенно рванула туда. Миссис Коттерел пришлось лезть на забор, спасая свою жизнь. Мэри обнаружила, что оказалась в числе первых. Впереди нее лающие хором гончие летели бок о бок через траву, как стая птиц. Миссис Френч-Берроуз, которая, вероятно, нашла своего второго конюха, промчалась мимо нее, слегка сдерживая рвущуюся вперед лошадь, и все вокруг, впереди и позади, наполнилось восхитительным барабанным боем галопирующих копыт.

Это было великолепно. Джой перелетала через заборы, не замедляя бег, и Мэри ощущала нараставший внутри нее восторг. Она была богиней, скачущей на Пегасе; никто не мог ее остановить. Не разбирая дороги, она лихо домчалась до живой изгороди из терновника. Для Джой там было слишком высоко, но молодая кобыла прыгнула, зацепилась задней ногой и упала на нос. Мэри скатилась с нее, выпустила из рук повод, вскочила на ноги, борясь с головокружением, увидела, что Джой уже последовала за собаками самостоятельно, без нее, и чуть не разрыдалась от досады. Но Деннис, милый Деннис, вернулся к ней, ведя за собой кобылу, обезумевшую, с болтающимися стременами.

– Все в порядке? – спросил он. Мэри кивнула. – Тогда прыгай, – велел он с горящими от восторга глазами. – Мы не отстали от них. Все там, внизу. Потрясающе, правда?

– Абсолютно божественно, – подтвердила Мэри и ахнула, потому что еще не успела коснуться седла, как Джой сорвалась с места. Это была лучшая гонка в ее жизни. Собаки мчались и мчались, не задерживаясь подолгу на проверку следа, а Джой, казалось, не знала усталости. Там, где не могла перепрыгнуть, она справлялась как-то иначе, буквально протискиваясь через живую изгородь. Они все время были впереди. Мэри была готова петь от радости и восторга. Однажды миссис Френч-Берроуз прыгнула через препятствие одновременно с Мэри, подол ее юбки полоснул по колену Мэри, и они ударились стременами во время прыжка. Мэри в экзальтации заорала: «Не лезьте мне под ноги!», прежде чем свирепая наездница успела открыть рот и обрушить на нее проклятья.

Гонка продолжалась еще больше часа и закончилась в заросшем травой песчаном карьере, где залегла лисица. Мэри с удовлетворением отметила, что несколько человек уже выбыли из строя, остальные стояли в облаке пара, собаки скребли лапами землю и скулили от нетерпения. Она соскользнула с лошади, усталая и торжествующая, а Джой стояла, расставив ноги, ее ноздри раздувались, ее бока вздымались и опадали, словно кузнечные мехи. Она была вся мокрая, капли пота блестели даже на ее черных ресницах. Мэри похлопывала лошадь по спине и говорила, какая она замечательная, а та в ответ тыкалась мордой в ее плечо и пыталась обтереть о ее рукав белую пену со своей головы.

К тайному восторгу Мэри, лисица не захотела, чтобы ее выкурили из норы или чтобы ее достал оттуда какой-нибудь повизгивающий жесткошерстный терьер.

– Чертовски жалко, – произнес бесцветный юнец, подъезжая вместе с Деннисом. Его ноги болтались поверх стремян, к нижней губе словно прилипла сигарета. – Надо было достать ее.

– О да! – темпераментно солгала Мэри.

– Хотя гонка получилась высший класс. Пока. – С огромным трудом собрав все силы, он приподнял шляпу и уехал; повод болтался на шее усталой палевой лошади.

– Пора уматывать отсюда, – сказал Деннис, – нам еще ехать много миль.

– Правда? – удивилась Мэри. – Я даже не представляю себе, где мы сейчас находимся. Как-то совсем не думала об этом. О, все было роскошно, да, Деннис? Я ни за что не хотела бы пропустить такое. Поехали? – Она с трудом села в седло. – Ой, как мне плохо! Ты не замечаешь боли, пока не слезешь.

– Я и сам весь разбитый, – отозвался Деннис, – но гонка того стоила. Много лет у меня не было такого азарта. Кстати, вы с Джой прекрасно держались.

Мэри зарделась от удовольствия.

– Она замечательная, правда? Знаешь, когда она упала, вина была целиком моя. Все другие прыжки были безупречными, она просто перелетала, честное слово. Видел бы ты, в каком широком месте мы перепрыгнули тот ручей, вон там, под ивой, какой там ил…

– Спорим, там было не так широко, как в другом месте, где прыгал я. Другой берег был еле-еле виден – словно у большой реки, черт побери. А как тебе удавалось справляться, когда ты не видишь ров, пока не оказываешься в нем по самую шею?

– О, для нас это были пустяки. Деннис, я прыгнула через ворота с пятью перекладинами – хотя нет, вроде только с четырьмя…

Они весело ехали по дороге в сгущавшихся сумерках, пустив лошадей легкой рысью, болтали, хвастались, вспоминали вновь и вновь каждый момент, усталые, расслабившиеся и невероятно счастливые.

– Ты видел, как я столкнулась с миссис Френч-Берроуз? – спросила Мэри. – Кажется, я обругала ее, и надеюсь, что это так. Она ужасная, правда? Самый убедительный аргумент против женщин – любительниц охоты. Даже Мэгги никогда не сможет такой придумать.

– Она просто сука, – фыркнул Деннис. Теперь он часто говорил такие слова с небрежным видом. Они производили впечатление на Мэри и невероятно сердили тетю Мавис.

Когда сгущались сумерки, они проезжали через какую-то деревню. Мэри зевнула и сказала:

– Может, мы… Было бы божественно, если бы мы немного перекусили, правда? А лошадям не вредно сейчас остановиться? Я умираю от голода и жажды и еще немного замерзла. А ты?

– Хорошая идея, – отозвался он. – Тут есть вполне приличный паб. По-моему, наши клячи тоже не прочь попить.

Они въехали на тесный, захламленный двор «Красного льва». Из дома вышел мужчина, обтирая о фартук голые руки, и показал им сарай, куда они могут поставить лошадей.

– Вы сумеете? – поинтересовался он, украдкой оглядываясь на пятно света, падавшее из открытой задней двери. – Я тут немного помогаю жене, а вы знаете, каково это, когда сбиваешься с ног. Вот, пожалуйста, – проговорил он с какой-то неловкой гордостью, когда до их слуха донесся пронзительный крик: «Вилли! Тартар совсем старый? Точно?»

Они посмеялись в темноте сарая, и стали на ощупь искать кольца на сломанной кормушке, чтобы привязать лошадей.

– Как ты думаешь, что именно она заставляет его делать? – хихикнула Мэри. – Мыть посуду?

– Возможно, стирать детские пеленки. Черт, тут какая-то тачка или что-то в этом роде.

– Ой, Деннис, ты ударился?

– Нет, только ногу сломал. – Он зажег спичку. – Вот-вот, что я тебе говорил? Детская кроватка. Гляди-ка, Мэри, мы не можем оставить здесь лошадей, среди этого хлама. Когда мы вернемся, какая-нибудь из них непременно наткнется на вилы и повредит ногу. И вообще, им ведь вредно стоять на холоде без попон. Может, обойдемся без чая? Ты потерпишь?

– Конечно, я обойдусь, но я только что крепко привязала Джой.

– Ну так отвяжи ее. Давай уйдем тихонько, пока Вилли не вернулся.

– У меня не получается. Я так крепко затянула повод, что не могу развязать.

– Давай я помогу. – Деннис подошел к ней, ведя за собой Бака. – Ну и узел! – проворчал он, возясь с поводом кобылы.

– Дай-ка я расстегну пряжку. – Мэри подошла вплотную к нему. Она уже сняла котелок, и ее длинные волосы упали на лицо.

– Проклятый узел! – пробормотал он. – Я не… – Он замолчал. – Как чудесно пахнут твои волосы, – внезапно проговорил он странным, еле слышным голосом и, прежде чем она успела что-то сказать, он откинул волосы Мэри ей за плечи и привлек ее к себе. – Можно тебя поцеловать? – В темноте она смутно видела его лицо.

– Ой нет, не надо, – пробормотала она. У нее безумно застучало сердце – то ли от восторга, то ли от страха и внезапной робости. Ее романтические мечты о нем всегда бледнели, не доходя до финального поцелуя. Она старалась повернуть голову в сторону, но он слишком крепко держал ее за волосы. – Ой нет, не надо, – повторила она, когда он стал неожиданно и жадно покрывать ее лицо поцелуями. – О, Деннис…

За его спиной беспокойно топтался Бак и бил копытом по твердому земляному полу. Деннис поднял голову и дернул за повод. – Стой тихо! – Он посмотрел на Мэри. – Ой, дорогая, мне хотелось сделать это со вчерашнего вечера. Когда я увидел тебя в белом платье, мне показалось, что вижу тебя в первый раз. Я внезапно понял, что ты уже не ребенок. Знаешь, ты всегда была для меня маленькой девочкой в шортах… – Он прижал ее к себе. Застежка на его вороте впилась ей в лоб, когда она уткнулась ему в грудь и пробормотала:

– Но ты поцеловал меня в тот раз на чердаке – разве ты не помнишь?

– О, это! – Он коснулся губами ее волос. – Тогда я просто дурачился. Мы с тобой были глупыми, сентиментальными детьми. Мэри, ты любишь меня?

– Я всегда тебя любила, – прошептала она, крутя пуговицу на его рединготе.

– Нет, глупая, – отмахнулся он. – Я не это имел в виду. Я имею в виду – сейчас.

– Да.

– Я люблю тебя, Мэри. Разве не забавно так говорить? Вот… – Он взял ее за подбородок и снова поцеловал в губы. Мэри закрыла глаза. Он любит ее, он хочет ее целовать, и она позволяет ему это.

– Что-то случилось? – При звуках голоса Вилли они виновато отпрянули друг от друга. – Жена послала меня сказать, что если вы хотите пить чай, тогда приходите и пейте, понятно? Вы не знаете мою жену. Раз она положила в чайник чайные листья, вы должны его пить, хотите вы или нет.

– Ну, мы ужасно сожалеем, – в один голос проговорили Мэри и Деннис и рассмеялись. Он сжал ее руку.

– Боюсь, что мы все-таки не можем задержаться, – сказал он. – Мы подумали… э-э… сейчас на самом деле уже позже, чем мы предполагали, и нам надо возвращаться домой. Вот вам полкроны – компенсация… – Он шагнул к двери, сунув руку в карман, и Мэри восхитилась его находчивостью.

– Я люблю его, – шепнула она Джой, прижавшись щекой к теплой шее кобылы, и почувствовала ее горячее и влажное дыхание. Когда Деннис отвязал повод, они вывели лошадей из сарая. Вилли глядел на них с порога задней двери и что-то бормотал – вероятно, прикидывал, что лучше – отдать полкроны жене ради мира в семье или купить себе пива.

А Мэри и Деннис, выезжая из деревни, подняли воротники от холода. В сгущавшейся темноте Мэри часто поглядывала на Денниса, и ее душа пела от любви. Иногда он наклонялся и целовал ее, и когда ей чудилось, что он говорит «Я люблю тебя», она была так счастлива, что ее губы растягивались сами собой в широкой улыбке. Она помнила все, что он говорил.

Он сказал, что они были сентиментальными детьми. Ну, тогда, пожалуй, с ее стороны было сентиментальным любить его и считать, что они были все эти годы помолвлены. «А теперь они помолвлены?» – спросила она себя. Он ничего не сказал, ну и пусть. Он любит ее, скоро сделает предложение, и это будет невероятно романтично. Она никогда не расскажет ему всего, что она думала, когда была ребенком, ведь она была сентиментальным ребенком. Забавно, что она не знает разницу между фантазиями и реальными взрослыми вещами. Он считает ее взрослой. Если понадобится, она отрежет волосы без согласия матери и будет выглядеть еще более взрослой. И тогда Деннис сделает ей предложение.

Темнота и размеренный стук конских копыт по дороге навевали разные мысли. Она поднималась и опускалась в седле, поднималась и опускалась в ритме поступи Джой. Рядом с ней длинным, размашистым шагом двигался смутно различимый Бак. Достаточно было лишь протянуть руку – и там она найдет руку Денниса, и он сожмет ее пальцы, поднесет к губам и поцелует сквозь нитяную перчатку. Когда они подъехали к дому, уже стояла непроглядная тьма. Квадрат света падал на дорогу из окна Бейтсов. За раздвинутыми занавесками она увидела накрытый к чаю стол, миссис Бейтс в цветастом платье резала хлеб. Мэри готова была поклясться, что она видела на столе консервы из лосося.

– Ой, какая я голодная, – пробормотала она со вздохом. – Надеюсь, нам оставили хоть что-нибудь. Хорошо бы маффины и булочки.

– Мне хватит яйца или пары яиц.

– О, мне тоже, и еще божественно прекрасно принять ванну, правда? И положить в воду полтонны морской соли, которую моя мама подарила вам на Рождество.

– Вообще-то, не думаю, что мать ее использует.

Когда они въехали во двор, приветливый свет полился из ворот конюшни. Том был внутри, махал вилами, готовя лошадям подстилку на ночь. Он вышел на стук копыт с граблями в руках и взял Джой за повод. Мэри неуклюже соскочила на землю.

– Ну, – сказал он, – вы устроили им такой день, что они потеряли половину сил.

– Но, Том! – Мэри шла за ним, когда он повел Джой в конюшню. – По-моему, она совсем не устала, мы замечательно пробежали много миль, она всюду прыгала – я только один раз свалилась – и мы закончили охоту прямо над рекой Ильфракари. Вот почему мы так поздно вернулись. – Ей хотелось подробно рассказать ему обо всем. Он всегда с интересом слушал, но не на этот раз.

– Сильно загоняли кобылу, – буркнул он, проведя ладонью по ее ребрам. – Надо было думать головой и не давать ей такую нагрузку.

– Что-то случилось, Том? – Деннис подошел к воротам с Баком, моргавшим от света голой электрической лампочки.

– Ох, конечно, вы не знаете, – пробормотал Том. Он заглянул под клапан седла и потянул за подпругу кобылы. – Ваша бабушка… она… она умерла… сегодня днем.

Это было пятое событие, случившееся в ту зиму.