Кэб со скрежетом затормозил и остановился. Мэри с матерью вывалились на мостовую – уставшие, с негнущимися ногами после дороги, показавшейся им более долгой, грязной и утомительной, потому что это была дорога домой. Когда Мэри вошла в дверь с табличкой «Квартиры 20–40» на Клиффорд-Корт, Олимпия, ее встретил запах – такой же знакомый, как запах Чарбери, но, вместо того чтобы радостно вдохнуть его, она наморщила нос. Это была смесь сигарет портье, запаха медлительного, еле ползущего лифта и вони, которая просачивалась из почтового ящика квартиры на первом этаже и сообщала о том, что ее жильцы питались исключительно брюссельской капустой.

Прыщавый молодой портье отложил книгу «Ее гордость была последней преградой» в бумажной обложке и угрюмо встал со стула, чтобы помочь им подняться на пятый этаж. Дядя Джеффри открыл дверь 37-й квартиры и тут же заявил: «Ну как же хорошо, что вы вернулись. Я был адски одинок». Он стоял в своем халате с узором «пейсли» – «индийский огурец» – поверх старой рубашки и брюк и знакомым жестом приглаживал и без того гладкие волосы, словно решил сделать свое темя еще более плоским. Приятно, когда тебя кто-то радостно приветствует, подумала Мэри, но, когда рассеялось первое удовольствие от встречи с ним и попугайчиками и от удовлетворения, что все ее имущество цело, она почувствовала себя несчастной, подавленной и внезапно опустошенной.

– Ужин подадут, как только вы придете, – сообщил им дядя Джеффри, – так что соберитесь с силами и помойте руки, Дюймовочки, потому что через полчаса я уйду в театр.

Мэри не ощущала голода. Она остановилась у окна перед клеткой с попугайчиками-неразлучниками, провела ногтем по решетке, и у нее задрожала нижняя губа при мысли, что еще вчера они с Деннисом сидели в сумерках на корточках в теплой и сырой пещере под кустом лавра, прятались от няни, которая звала их, чтобы они пришли умываться.

– Давай, доченька, – проговорила миссис Шеннон, переставляя на камине фотографии и безделушки. – Что ты застыла?

Мэри вышла из гостиной и поплелась по коридору в свою комнату. В ней было одновременно холодно и душно от долгого отсутствия хозяйки, хотя непохоже, что комната скучала без нее, – скорее всего, ей было безразлично, вернулась Мэри или нет. Всем, кто не знал очарования «каюты», комнатка могла показаться всего лишь миленькой. Там были гардероб, комод, книжная полка, прикроватная тумбочка и множество картинок на стенах, в рамках или просто приколотых кнопками. Шерстяной ковер на полу был довольно тонким и накрывал только малую часть коричневого линолеума, но зато на постели лежало веселое покрывало с разноцветными полосками и на окнах висели такие же занавески, купленные на распродаже в «Понтингсе»[8]. Очевидно, миссис Даккет «хорошенько все в комнате перевернула», и теперь, по словам дяди Джеффри, она напоминала ему каскару[9], потому что коллекция кукол и шерстяных зверушек была убрана в ящик комода, а многие книги на полке стояли вверх ногами.

Она подошла к окну и уныло посмотрела в темноту на серые кирпичные стены двора-колодца и окна – в основном кухонь и ванных; кое-где там стояли молочные бутылки или висело полотенце. Она сняла шляпку и плащ и повесила их в шкаф. Висящее там же синее платье из шерсти альпаки с насмешкой напомнило ей, что послезавтра начинается учебный год.

Послышался голос матери, и после второго оклика Мэри поплелась в столовую, не помыв грязные после поезда руки. Ее придавила смертельная усталость. Дядя Джеффри и мать ели макароны с сыром и пили пиво, которое наливали из бутылки, а для Мэри были приготовлены какао, вареное яйцо и хлеб с маслом. В столовой было холодновато. В Чарбери она сидела бы сейчас на стульчике в детской перед высоким защитным экраном камина, держа в ладонях кружку с горячим сладким молоком, а на ее коленях лежала бы тарелка с птифурчиками и крошечным печеньем. Мэри сделала глоточек какао и поставила кружку, потому что внезапно вспомнила бабушкину спальню: как в ней было уютно, когда она приходила к бабушке пожелать спокойной ночи. Вспомнила задернутые шторы с павлиньим узором, горящее полено в камине, цветы в вазах и широкое пространство зеленого ковра, в котором тонули ноги, когда она шла к кровати, где в гнезде из подушек лежала бабушка в своем маленьком стеганом жакете в тон одеялу.

Когда она аккуратно, как учил ее дядя Джордж, разбила верхушку яйца и очистила часть скорлупы, оно оказалось недоваренным, таким, как она не любила. Водянистая жидкость вытекла на подставку. Мэри заплакала. Взрослые оживленно разговаривали и не замечали ее слез, а она сидела, слепо тыкала ложечкой в яйцо, и слезы стекали по щекам на тарелку.

Наконец мать взглянула на нее.

– Мэри, почему ты не помыла руки? На них половина поезда. Ой, дорогая, что с тобой? – воскликнула она, когда из глаз Мэри хлынул бурный поток слез и она уронила ложечку и закрыла лицо грязными руками.

– Переутомилась, – сообщила миссис Шеннон брату, помогая Мэри слезть со стула.

– Тоска, навеянная Западным Кенсингтоном. Кажется, у кого-то передозировка Чарбери, – заметил дядя.

– Ладно, иди спать. Можешь сегодня пропустить ужин. Ничего-ничего, завтра ты будешь чувствовать себя как королева.

И точно: когда мать уложила Мэри в постель, с медведем, которого та всюду брала с собой, девочке стало лучше, а уж когда она проспала двенадцать часов, то и подавно. Вскоре она благополучно примирилась с лондонской жизнью и целиком переключилась на ожидание будущих летних каникул, чтобы не грустить по прошлым.

Мэри предстояло учиться еще год в Мэнтон-Хаус, непритязательной школе на Кромвель-роуд, а потом, если она выдержит вступительные экзамены, то будет учиться в большой государственной дневной школе в Кенсингтоне. Ее дед собирался оплатить учебу, хотя в то время она не знала об этом. Знала лишь, что ее мать взглянула однажды на ее годовые оценки в Мэнтон-Хаус и сказала:

– Нет, моя милая, боюсь, что ты не из тех, кто получает деньги на учебу.

Мэри не возражала против того, что ее не считали умной. В Мэнтон-Хаус некоторые девочки были (как миссис Линни говорила про тетю Винифред) «ну так себе», а Сайсели Барнард не могла написать даже собственное имя, и ей не разрешали закрывать за собой дверь туалета. Однако Мэри читала в проспекте школы Сент-Мартин об «обширной спортивной программе» и видела фотографии девочек с ногами, похожими на сосиски, как они бросали друг в друга клюшками для лакросса, и в ней шевелились нехорошие предчувствия. В Мэнтон-Хаус они играли в хоккей или крикет, в зависимости от сезона, дважды в неделю в Кенсингтон-гарденс под руководством краснолицей и рыжеволосой мисс Тредуэлл, вооруженной свистком. Мэри была капитаном крикетной команды – единственная честь, которая ей когда-либо выпадала. Игра велась мягким мячом, и Мэри, часами тренировавшаяся с Деннисом и Бейтсом на поле для крикета, играла не так, как остальные девочки в Чарбери – те чаще всего играли одной рукой в стиле гувернанток и бестолково махали битой. Мэри даже удавалось обыгрывать мисс Тредуэлл, и тогда все прыгали на одной ножке и кричали: «Молодец, Мэри! Хорошая игра!» Качество преподавания в школе оставляло желать лучшего, у некоторых учительниц была высокая квалификация, но другие явно выбрали не ту профессию – им бы расписывать абажуры и плести сумочки из рафии или пальмовых листьев – и они совершенно терялись, сталкиваясь с вопросами, на которые не было ответа в учебнике. Впрочем, Мэри повезло с учительницей английского, немолодой леди с белоснежными волосами и в строгой блузке из тафты, к которой спиральной пружинкой крепился карандаш на золотой цепочке. Она сумела заразить учениц любовью к книгам и стихам. Она не задавала им сочинения про кошечек с собачками или про каникулы – девочки писали сказки, или истории с невероятными приключениями, или что-нибудь еще, что им хотелось. Мэри так увлеклась этим, что покупала себе за пенни блокноты и заполняла их в свободное от уроков время сюжетами о безумной страсти или кровавых преступлениях. Они никогда не заканчивались, но зато начинать их было невероятно интересно.

Подарком к ее дню рождения в то лето стало посещение театра, где дядя Джеффри играл в новой пьесе «Молодые джентльмены из Оксфорда». Представление было дневное. Мэри сидела с матерью в первом ряду бельэтажа и боялась – вдруг дядя Джеффри забудет слова своей роли или опозорится как-нибудь еще. И в то же время ее переполняла гордость, ведь на сцене был ее дядя, и все зрители с удовольствием смотрели на него и смеялись. В антрактах она громко говорила про него, чтобы слышали все вокруг. Героиню пьесы звали Рене Эме, и Мэри она казалась ослепительной красавицей. Героиня пела, танцевала, произносила такие фразы, как «Дорогой, я полюбила тебя в первый же миг, как только увидела». Ее целовали почти все молодые джентльмены, включая дядю Джеффри. Короче, пьеса оказалась такой романтичной, что в голове Мэри возникла идея. Она тоже напишет пьесу и вместе с Деннисом и остальными поставит на каникулах в Чарбери, а взрослые станут зрителями. В этом у нее не было ни малейшего сомнения.

После спектакля дядя Джеффри переоделся, смыл грим и присоединился к ним. Они сидели в ресторане «Критерион». Поначалу Мэри даже робела перед ним – помнила, что он лорд Футл-Пустяшкин, богатый молодой простофиля, но вскоре все-таки убедилась, что это ее дядя Джеффри с желтыми от никотина пальцами и страстью к сэндвичам с анчоусами. И вот за чаем она, полная счастья, восторга и шоколадных эклеров, поделилась своей грандиозной идеей.

– Клянусь Юпитером! – воскликнул дядя Джеффри, так долго игравший одну и ту же роль, что иногда переходил на возвышенный язык сцены. – Превосходная идея, Крошка. Какой сюжет?

– О… э-э… – замялась Мэри. Вообще-то она пока лишь представляла себя в роли блистательной героини по имени Хлоя – и не более того. – Там будут принцесса и принц – и они полюбят друг друга, и их разлучат… Но в конце концов, конечно, все будет хорошо… Ну, и убийства, конечно, тоже будут. Немножко… – Тут она замолкла, потому что в ее воображении стали возникать идеи – одна лучше другой.

* * *

Вечерами, когда не было домашних заданий, и по выходным Мэри писала пьесу. Дядя Джеффри оказался превосходным помощником. Поначалу она не показывала ему написанное, но раз или два, когда оказывалась в тупике и обращалась к нему за помощью, он блестяще выручал ее.

Как-то в жаркую июльскую субботу миссис Шеннон, восхитительная и шикарная в белом льняном платье с красными пуговками и белом тюрбане на блестящих черных волосах, собралась на пикник у реки, который устраивал дядя Гай. Был приглашен и дядя Джеффри. Он лежал на диване в полотняных штанах цвета хаки и полосатой спортивной рубашке и обмахивался газетой.

– Что-то жарковато. Езжай без меня, Лил, – проговорил он и добавил: – Честно говоря, твоя родня меня пугает. Всегда возникает ощущение, что они хотят, чтобы я сбегал домой и надел другой галстук. – Он отдыхал и от театра тоже, поскольку «Молодые джентльмены из Оксфорда» закончили со своими шутками и покинули сцену, а отсутствие работы всегда делало его еще более инертным.

Миссис Даккет ушла домой после ланча, поэтому Мэри сама приготовила чай для себя и дяди и долго мучилась, пытаясь тонко нарезать тупым ножом крошившийся хлеб и намазать его маслом. В результате они пили чай с толстыми кусками хлеба и липкой черной патокой и все перемазались. Почувствовав себя очень хозяйственной, Мэри убрала со стола и наспех помыла посуду, а потом вытащила из ящика с нижним бельем истрепанный красный блокнот и вернулась в гостиную, где дядя Джеффри пытался освоить по самоучителю игру на укулеле – маленькой гавайской гитаре. Он уже умел играть на лотосовой флейте, но, хотя этого было достаточно для живущей в соседней квартире леди, ему этого казалось явно мало. Мэри, в своем легком платье с короткими рукавами, села у открытого окна, впускающего весь воздух, какой только был, и весь уличный шум с Хаммерсмит-роуд. Какое-то время в комнате звучали лишь медленные, плаксивые аккорды – это дядя Джеффри пытался разучить Ukulele Lady[10] – и тяжкие вздохи Мэри. Она грызла карандаш, заправляла за уши воображаемые пряди волос и обвивала ногами перекладины стула. У нее никак не получалась сцена похищения Хлои.

– Послушай, дядя Джефф, – проговорила она наконец. – Он привез ее в замок.

– Кто – принц? А они уже женаты? Если нет, то ты не можешь поселить их вместе в замке. Подумай о своей тете Мавис… Наверняка она заплачет…

– Нет, глупый, не принц. Сэр Эгберт Корсиканский. Знаешь, он похитил ее и заставляет под страхом смерти выйти за него замуж, а она знает, что принц Фредерико скачет галопом, чтобы ее спасти.

– Понятно. Значит, она тянет время. Что ж, хороша ситуация. Ну и что там у нас? Что говорит ей злодей – нечто ужасное?

– Пока не очень. Они уже пообедали, – пожалуй, нам надо будет принести на сцену настоящую еду, правда? И потом дворецкий (это будет, конечно, Маргарет) приносит портвейн, и сэр Эгберт говорит: «Выпьете со мной?» Тебе прочесть, что я написала дальше?

– Давай. – Он начал тихонько перебирать струны.

– «Сэр Эгберт: Выпьете со мной вина?

Хлоя: Чудесно.

Сэр Эгберт: Это редчайший винтаж из Опорто, красный, как ваши соблазнительные губки.

Хлоя: Это у меня новая губная помада „Убиган“, французская.

Сэр Эгберт (с нежностью): Ах, столько красоты!»

– Я взяла это из книжки, дядя Джефф, но, по-моему, ничего страшного, правда?

– Абсолютно. Ты не первая, кто так поступает. Продолжай. Все замечательно.

– Ну, пока я дописала лишь досюда. Я не могу сделать так, чтобы Фредерико прискакал как раз в этот момент, потому что он находится в ста пятидесяти километрах от замка и еще не сел на коня. Он тайком выскользнет из дома, когда его отец и мать пойдут одеваться к обеду. Понимаешь, они против этого брака.

– О-о… – Дядя Джеффри задумался. – Какая там у тебя последняя строчка?

– «Ах, столько красоты».

– Да-да. Что ж, пожалуй, она ответит так: «Ах, вы льстец».

– О, очень мило, а он потом скажет: «Это не лесть, а голая правда». – Мэри принялась яростно строчить.

– Нет-нет, просто «правда», этого достаточно. – Дядя Джеффри взял аккорд. – Мне дурно, я падаю в обморок, – проговорил он внезапно высоким фальцетом. – Вино! Портвейн! Вы опоили меня! – Он прижал ладонь к горлу. – Послушай, – с энтузиазмом проговорил он и посмотрел через плечо на Мэри, уже нацелившуюся карандашом на бумагу. – У меня идея. Он напоил ее и, пока она лежит без чувств, он пошлет за пастором, чтобы тот пришел и обвенчал их, так что, когда Хлоя придет в себя, она уже будет его женой – «волей-неволей» – это его слова из монолога.

– Да, но раз она лежит без сознания, как же она сможет сказать «Я согласна»?

– Сэр Эгберт, конечно же, чревовещатель. Нет-нет, это хороший ход. Она пошатывается, как мы видим, а когда падает в обморок, ее платочек улетает в окно – тебе, конечно, придется его бросить – и повисает на листьях плюща.

– И Фредерико видит его, – вмешивается Мэри, – карабкается на стену и влезает в окно с платочком в зубах. – Она уже ясно видела, как это делает Деннис. – Все великолепно. Только ты больше не говори ничего. Я не хочу, чтобы все было придумано тобой. – Она быстро застрочила. – Как пишется слово «бракосочетание»?

В шесть часов вечера дядя Джеффри зевнул, бросил укулеле на пол и вытянул руки над головой.

– Пожалуй, я немножко прогуляюсь. У меня просто феноменальная жажда в такую погоду.

Мэри махнула рукой, не отрывая глаз от бумаги, а когда он вернулся, она сидела раскрасневшаяся, взъерошенная и радостная. Она откинулась на спинку стула и надула щеки.

– Я закончила! – крикнула она с триумфом, как только услышала, как хлопнула дверь. – Я закончила пьесу! Гляди, вот последняя строчка: «Дорогая, я полюбил тебя в первый же миг, как только увидел». Занавес. – Она испытующе посмотрела на дядю Джеффри, пытаясь определить, догадался ли он, что это заимствование из «Молодых джентльменов». Но он, если и догадался, не подал вида.

– Молодец, Крошка, ты маленькая умница! Клянусь Юпитером, это великолепно. Но как ты думаешь, что случилось с твоим старым дядюшкой? – Он помахал ей конвертом. – Вот письмо от моего агента. В нем говорится, что я на следующей неделе начну ходить репетировать в… – он встал в торжественную позу, – «Ночи в Монте-Карло»! Не кажется ли тебе, что это надо отпраздновать? Давай с тобой гульнем! Я отвезу тебя в Вест-Энд и угощу самым грандиозным ужином, какой ты видела в жизни! Мамочка не станет возражать. Хотя, подожди секунду, – добавил он, когда Мэри соскочила со стула и исполнила на коврике перед камином короткий танец ликования, – дай-ка я погляжу, есть ли у меня деньги. – Он пошарил по карманам и извлек несколько купюр. – Ура, гляди! Я совсем забыл, что Родди заплатил мне то, что был должен, благослови его бог. Мы поедем на такси. И не надевай ничего нарядного – возьми легкий плащ. Можешь даже не умываться, ведь это наш праздник. Впрочем, причеши волосы, а то ты похожа на Лилиан Гиш[11].

Мэри выскочила из гостиной и через несколько секунд появилась гладко причесанная и в своем голубом школьном плаще поверх легкого платьица. В ванной дядя Джеффри наносил на волосы новую порцию липкого вещества, слегка согнув колени, чтобы лучше видеть себя в зеркале. Потом он добавил к своей спортивной рубашке оранжевый галстук, и они вышли из квартиры.

Мэри хотелось, чтобы их портье был на месте и увидел, как они садятся в такси.

– Куда мы поедем, дядя Джефф? – спросила она, наклоняясь вперед и глядя на проносившиеся мимо улицы. Она сидела спереди рядом с шофером.

– А куда бы ты хотела?

– В «Ритц», – храбро ответила она, хотя не знала точно, ресторан это или театр.

Дядя Джеффри рассмеялся:

– Вот что значит иметь деда в ресторанном бизнесе. Но в «Шеннонс» мы не поедем, – добавил он, – хотя и могли бы получить там что-нибудь бесплатно. Такое заведение не для таких, как мы. Оно для мужчин, которым плевать, сколько они заплатят, если знают, что едят самое лучшее, или для тех, кому плевать, что они едят, лишь бы окружающие видели, сколько они платят. Нет, я скажу тебе, куда мы едем, – в «Кафе Ройяль». Ты была там когда-нибудь?

Мэри покачала головой и вытаращила глаза.

– Между прочим, хорошее местечко. Возможно, там мы увидим кого-нибудь из моих знакомых, – добавил он с ноткой оптимизма. Мэри подумала, что хорошо бы этого не произошло. Гораздо приятнее, если они будут одни, а с приятелями дяди Джеффри она никогда не чувствовала себя комфортно и не понимала, смеются они над ней или нет.

Они приехали на Пикадилли. Еще не стемнело, но в наступивших сумерках уже ярко горели электрические вывески.

– Гляди, фильм с Томом Миксом! – воскликнула Мэри, стоя на коленях на колючем сиденье. – Может, сходим? Конечно, после ужина. Хотя если ты не хочешь, то и не надо – но, может…?

– Пойдем обязательно. Сначала мы устроим пир, а потом я поведу тебя в кино и возьму тебя за руку, когда погаснет свет. Согласна?

Кэб круто развернулся возле входа в «Кафе Ройяль», и Мэри, сгорая от любопытства, выскочила из него прямо под руку огромного швейцара. Когда они зашли внутрь, она показалась себе еще меньше, чем была, и ей захотелось взять дядю Джеффри за руку, но она удержалась. За свою жизнь она редко бывала в ресторанах, не считая «Шеннонс» (но там другое дело, туда она всегда приходила с дедушкой) и не считая «Лайонс-Корнер-Хаус» (и там тоже другое дело – так много посетителей, что тебя никто не замечает).

Дядя Джеффри вошел в ресторан с элегантной непринужденностью завсегдатая, а она вошла за ним. Там оказалось еще жарче, чем на улице. Воздух казался густым от табачного дыма, болтовни, шума и восхитительных запахов блюд. Они прошли через зал к своему столику, и Мэри чувствовала, как глаза других посетителей сверлят ее насквозь, и пожалела, что не оделась наряднее. Один раз дядя Джеффри остановился и поговорил с человеком, евшим спагетти. Мэри ничего не оставалось, как стоять за его спиной, изображая безразличие. Ей было некомфортно, потому что все вокруг сидели, а она стояла. Наконец они дошли до обитого красным бархатом диванчика, подвинули столик, чтобы он закрывал колени, и Мэри смогла более-менее спокойно оглядеть ресторанный зал. Официант проделал изящные манипуляции с салфетками и так же изящно положил на столик меню, где, казалось, были перечислены все блюда, какие только есть на свете.

– Чем порадуете? – Дядя Джефф нацепил свой монокль и, поджав нижнюю губу, посмотрел на официанта.

– А что вы желаете, сэр? – ответил официант и с легкой гримасой досады дотронулся кончиками пальцев до стола.

– Что ты хочешь, Крошка? – Дядя повернулся к Мэри и провел по длинному перечню блюд. – Все к твоим услугам.

– Томатный суп, – без колебаний заявила Мэри, ткнув пальцем в меню. – О… – Она с испугом посмотрела на дядю и прошептала. – Он стоит шиллинг. Слишком дорого?

– Я сказал тебе: сегодня мы пируем – и все! – Дядя Джеффри рассмеялся. – Но томатный суп в такую погоду?..

– Ой, пожалуйста! Сейчас уже не жарко.

– Что ж, ладно. Суп так суп. Итак, один томатный суп, а сейчас я посмотрю закуски. – Они долго выбирали остальные блюда. Наконец после споров и колебаний заказали лосось с соусом майонез, жареные почки с зеленым горошком и картофельным пюре, а на десерт – мороженое. Им было трудно решить, когда лучше съесть сардины на тосте.

– Вероятно, в конце, – посоветовал им официант, поднял брови и с поклоном удалился.

Дядя Джеффри вынул из кармана платок и вытер лицо.

– С блюдами разобрались, вот и хорошо. В такую погоду я при малейших усилиях потею как свинья. – Он вставил монокль в другой глаз и повернулся к Мэри.

– Выпьете со мной вина, принцесса Хлоя?

– Я не знаю, сэр Эгберт. – Мэри засмеялась и подумала, что ее дядя лучше всех на свете.

– Шампанское, бургундское, ромовый пунш, минеральная вода Appolinaris – проси, и ты получишь.

– М-можно мне сидр, как думаешь?

– Почему бы и нет? Возможно, ты опьянеешь в такую жару. – Сам он схватил длинный, запотевший стакан золотистого пива, выпил его залпом и тут же заказал другой. – Ах, вот так-то лучше, – произнес он, поставил стакан и с ожившим интересом оглядел зал. – Взгляни на ту изумительную красавицу, – сказал он, когда Мэри погрузила ложку в кремообразную глубину супа. – Все при ней. – Дядя вздохнул и мечтательно закатил глаза. Сардина упала с его поднятой вилки. Мэри посмотрела на женщину, но не увидела ничего особенного, кроме ярко-красных губ на мертвенно-бледном лице и огромной шляпы с вуалью, поэтому снова вернулась к супу.

– Я вот что скажу тебе, Крошка, – проговорил дядя Джеффри, принимаясь за салат а-ля рус. – Если бы я не был таким ужасным лентяем, то, пожалуй, я бы женился. Хотя, спрашивается, стоит ли это таких усилий?

– Дядя Джефф, а у тебя была любимая девушка?

– Сотни – и ни одной, вот в чем дело. Для таких вещей нужна концентрация. Может, я женюсь на тебе.

– Ой, мне очень жаль, – ответила с улыбкой Мэри, – но я уже помолвлена.

– Ну и дела! Шустрая молодежь пошла… Ешь свое блюдо, – сказал он внезапно, – и не говори чепуху.

Мэри с воодушевлением разделалась с ужином и выпила два бокала сидра, отчего у нее слегка зашумело в голове.

– Хочешь еще чего-нибудь? – спросил дядя Джеффри с некоторой опаской, когда она гоняла ложечкой по креманке последний кусочек мороженого.

– Нет, благодарю. – Она вздохнула с довольным видом. – Я Н.О.П.

– Что-что?

– Наелась от пуза, разумеется. Так мы пойдем в кино?

Дядя Джеффри попросил счет и слегка поморщился, увидев сумму, но бросил на стол пару банкнот, словно речь шла не более чем о билетах на автобус. Мэри пришла в ужас.

– Фунт и десять шиллингов! Неужели все это в самом деле столько стоило?

– Пустяки, – весело заявил дядя Джеффри, щелкнув пальцами. Вот если бы мы с тобой пошли в «Ритц»…

– Ты чудесный, дядя Джефф. Огромное спасибо. Давай теперь пойдем в кино? – Она ослабила на одну дырочку пояс на платье и надела плащ.

Когда они шли мимо столов в другой конец зала, где накрахмаленные скатерти уступили место мраморным столешницам и посетители, соответственно, были попроще, откуда-то справа раздалось: «Перси!» Дядя Джеффри удивленно повернулся на крик. Жирный человек с маленькими глазками на бледном, обрюзгшем лице махал ему рукой.

– Иди сюда, старик! Выпей с нами!

Мэри поплелась за дядей Джеффри к столу, где вместе с толстяком сидели две женщины и мужчина с полукруглой бахромой бороды. Перед ними стояла батарея бутылок.

– Ой-ой! – удивился толстяк, когда они подошли ближе. – Что за девочка? Тянет на юность, Перси?

Все хохотнули, а дядя Джеффри запротестовал:

– Бога ради, не говори глупости, Дядюшка. Это ребенок моей сестры. Мэри, познакомься с Дядюшкой Джо, а это Бэбс, это Рэймонд с растительностью на лице, а эту ослепительную леди в красной шляпке зовут Ванда. Друзья, это Мэри. Я только сегодня понял, что она чудо-ребенок, вундеркинд, и мы это отпраздновали.

Все, особенно девица по имени Ванда, с короткими, ярко-желтыми завитками, прилепленными к каждой щеке, и густо напудренным носиком, приветливо приняли Мэри и поначалу уделяли ей много внимания. Ее посадили между дядей Джеффри и Рэймондом, дали немного имбирного эля и расспрашивали про ее пьесу, восклицая: «Милая деточка, это же роскошно!» Они не верили, что ей не восемь лет, а больше, а еще удивлялись, что она делает тут с таким дядей, как Перси. Мэри упивалась своим успехом, отчасти из-за сидра, все еще бурлившего в ее голове, но вскоре они перешли на свои разговоры, мололи всякую ерунду про каких-то Деззи и Мадж и забыли о ее существовании.

Она потянула дядю Джеффри за рукав и шепотом напомнила:

– Ты забыл про кино?

– Что? О, да-да, хорошо, Крошка. Через секунду. – И он опять отвернулся от нее. Теперь он пил виски с содовой и что-то серьезно говорил Ванде, сидевшей возле него. Мэри не слышала его слов, но тут Ванда сказала: «А что, Перси?» – и легко похлопала его по руке. Мэри побарабанила пятками по стулу, вздохнула, выпила еще имбирного эля и через несколько минут сделала новую попытку. На этот раз он не слушал ее, и она не решилась его дергать.

– Ты ведь милашка, правда? – говорил он Ванде и улыбался, обнажив свои торчащие вперед зубы. Мэри повернулась к Рэймонду. Тот, держа стакан пива возле лица, в рассеянности мочил в нем бородку, а сам слушал Бэбс – особу с худым лицом и в надетом набекрень берете.

– Когда я приехала сюда, – говорила она с американским акцентом, – я сказала ему: «Ну, мистер Хамерстейн, вы можете принять это или не принять», так и сказала: «Либо я говорю свои строки, либо не говорю ничего». Повернулась и ушла. Вот так! – Она щелкнула пальцами под носом-пуговкой Дядюшки Джо.

– Врешь, Бэбс, ты ведь так не сделала, верно? – Рэймонд поднял голову, на его бородке осталась кайма от пены.

– Нет, конечно… – Она внезапно рассмеялась. – За кого ты меня принимаешь? Но если бы я так поступила, было бы круто, правда? Эй, деточка, – обратилась она к Мэри, заметив на себе ее взгляд, – скучно тебе?

– Нет, вовсе нет, благодарю вас. Сколько времени, скажите, пожалуйста?

– Половина десятого, – ответил Рэймонд, высунув волосатое запястье из желто-зеленого рукава пиджака.

– Тебе спать пора, да? – поинтересовалась Бэбс.

– И Перси тоже, судя по всему, – добавил Дядюшка и весь затрясся от хриплого смеха.

– Заткнись, Дядюшка, – фыркнула Бэбс и бросила через стол пивную пробку. – Эй! Очнитесь, голубки, и сделайте что-нибудь для малышки!

– Все в порядке, правда, благодарю вас… – лепетала Мэри. Лучше уж она, к своему разочарованию, останется без кино, чем окажется в центре всей этой суеты. Дядя Джеффри повернулся к ней и, отстранив Ванду, шептавшую ему что-то на ухо, тихонько воскликнул:

– Боже, я совсем забыл – я обещал малышке сводить ее в киношку! – Ванда надула губы и отвернулась. – Я вот что придумал, – продолжал он с просветлевшим от удачной мысли лицом. – Ты уже большая девочка. Может, сходишь одна? Вот тебе десятка, потом поедешь домой на такси. Я хочу провести ночь не дома. Ты согласна?

– Перси, что ты придумал? – возмутилась Бэбс, но Мэри с восторгом взяла десять шиллингов. Она никогда не была в кино и не ездила самостоятельно на такси. Ее ждало приключение. Она стряхнула с себя сонливость, напавшую после ужина, и вскочила на ноги.

– Огромное спасибо, дядя Джефф, все чудесно. Так я пойду, ладно?

– Мы проводим ее, правда, Джеффри? – предложила Ванда, послюнявила палец и, взглянув в маленькое зеркальце, что-то поправила на своем лице. Сунула ноги в туфли, схватила большую сумочку из лакированной кожи и встала. – Пойдем, милая. Давай руку.

Мэри увернулась, и тогда Ванда взяла за руку дядю Джеффри. Остальные трое попрощались с Мэри, сказали: «Не делай ничего, что не сделал(а) бы я» и «Напиши для меня роль в твоей новой пьесе», а Мэри смеялась и стояла на одной ножке.

– Вперед, – сказал дядя Джеффри, и они втроем вышли на улицу в жаркий, душный вечер. На зеленоватом небе загорались первые звезды. Мэри радовалась, что она больше не сидит в дядиной компании, а идет в кино.

– Спасибо за приятный ужин, – вежливо поблагодарила она, пока они ждали посреди улицы.

– Ты счастливая девочка, правда? – пропела Ванда, висевшая на руке Джеффри. – У тебя есть дядя, который водит тебя в ресторан. Когда я была маленькая, меня никто не водил в ресторан. – И она громко заржала как лошадь.

– Радость моя, ты и сейчас маленькая девочка, правда? – проворковал дядя Джеффри. Мэри взглянула на его лицо, блестевшее от пота под светом уличного фонаря, и подумала, что он выглядит очень глупо.

Они прошли несколько десятков метров до кинотеатра. Мэри не терпелось остаться одной и зайти в восхитительное ярко освещенное фойе. В последний момент дядя Джеффри забеспокоился, когда увидел, что кроме фильма Тома Микса там была Леатрис Джой в «Листьях Евы»[12].

Он с большим интересом изучал фотографии, перекладывая монокль из одного глаза в другой.

– «Листья Евы», – пробормотал он с тоской, возвращаясь к Ванде. – Слушай, может, сходим вместе с ней?

– Ой, нет. – Ванда надула губы. Ей хотелось поскорее уйти. Мэри хотела того же – чтобы они ушли.

– Слушай, Крошка, – велел напоследок дядя Джеффри, – если ты увидишь то, что, по-твоему, тебе не надо видеть, залезай под кресло. Ты точно справишься со всем? – Он стоял на тротуаре, а Ванда обвивала его, словно плющ. – Дай швейцару шесть пенсов, чтобы он потом вызвал для тебя такси, и, ради бога, постарайся вернуться домой раньше матери. Она говорила, что будет поздно. Ключ у тебя есть?

– Да-да, все есть. Пока-а-а! – Мэри чмокнула его в щеку и повернулась, чтобы уйти, но тут Ванда тоже чмокнула ее. От ее поцелуя пахло лавандовой пастилкой, какие миссис Даккет жевала для свежести дыхания. Наконец-то она вошла в кинотеатр и с важным видом подошла к кассе.

Леатрис Джой в своей шляпе клош уже давно изображала женщину-вамп, когда Мэри пробралась на свое место мимо коленей сердитых зрителей. Она даже не пыталась понять фильм, хотя и знала, что там развернулась какая-то драма. Герои что-то говорили и куда-то торопились под постоянным проливным дождем, а Мэри просто сидела и чувствовала себя независимой и взрослой.

Наконец появился Том Микс, и Мэри вся подалась вперед и чуть не упала с сиденья. Хотя она почти не замечала соседей в окружавшей ее загадочной, живой темноте, восторг оттого, что она была сама по себе среди них, усиливал чары, лившиеся с экрана. Рядом с ней не было никого, кто спустил бы ее с неба на землю, читал субтитры или объяснял пронзительным шепотом что-то, что она и так уже поняла. Не было никого, к кому бы она послушно повернулась и ответила: «Мне очень нравится, а тебе?» Она была одна наедине с обворожительным и загадочным ковбоем. Когда он скакал на своей белой лошади Тони, Мэри скакала вместе с ним на Мышке. Они вместе приникали к конской гриве, спасаясь от бесшумных выстрелов преследователей. Вместе они врывались в деревянный салун, спрыгивали с лошади и, звеня шпорами, с гордым видом шли мимо негодяев и злодеев. Дождь, лившийся на Леатрис Джой, лился и на Аризону, но Мэри даже не замечала его.

Кино закончилось. Мэри стояла в трансе, пока звучал гимн Великобритании «Боже, храни короля», а потом вышла в ночь. Она никогда еще не была на улице в такой поздний час и теперь смотрела на автомобили и такси, на толпы веселых и шумных людей, шедших мимо – некоторые под руку, – на группу мужчин, горланивших хриплыми голосами бессмысленную песню. Пожалуй, все-таки занятно быть взрослой. Она совсем не чувствовала усталости, ни капли. Если бы она была взрослая, то, пожалуй, пошла бы в какой-нибудь ночной клуб. Такая мысль вызвала у нее восхитительные и неясные картины безобразий. Она зевнула и поскорее отступила на шаг, когда на нее наткнулся огромный мужик, нетвердо державшийся на ногах, и обругал ее: «Гляди, куда прешь!» Внезапно она поняла, что ей надо сделать: она отложит возвращение домой и при этом сэкономит деньги, если поедет на подземке. Мама всегда твердила ей об экономии, а уж как доволен будет дядя Джеффри, когда она вернет его десять шиллингов, за вычетом полукроны и шести пенсов!

Она чувствовала себя умной и правильной, когда опускалась на лифте в недра земли, глядя на скользившие вверх ребра шахты. Она знала, куда ехать, знала, где сделает пересадку, потому что часто возвращалась домой этим путем после экспедиции по магазинам или посещения гостей. На нее поглядывали пассажиры – некоторые улыбались, другие говорили что-то неодобрительное своим спутникам, но она чувствовала себя абсолютно уверенно, держалась спокойно, почти с достоинством, чего с ней никогда не бывало, если она ехала не одна. С другими людьми ты лишь незначительный фрагмент компании, а одна ты цельная сущность. Она сидела и глядела на свое неясное, прыгающее отражение в противоположном окне, где мелькали туннельные огни и кабели, и сонно пыталась вспомнить трюки Тони, которым хотела обучить Мышку. «Эрлс-Корт», – прогремел голос. Мэри вскочила на ноги и попыталась раздвинуть тяжелые двери. Внезапно ее охватила паника, что поезд тронется прежде, чем она сумеет выйти. Тогда он увезет ее в незнакомые и страшные края, как в той жуткой истории про девочку, которая оказалась запертой в вагоне и ездила, ездила по кольцевой линии, много раз проезжая мимо нужной ей станции, а когда ее наконец нашли, она сошла с ума и выдрала себе все волосы на голове.

Ей пришлось долго ждать следующий поезд, она сидела на скамье, думала о своей кровати и о том, как хорошо, что она не поехала домой на такси. Ей уже слышался голос дяди Джеффа: «Клянусь Юпитером, ну и племянница у меня!», когда она с гордостью вернет ему деньги. Она опять широко зевнула и прислушалась к размеренному ритму мужских ног, шагавших вверх и вниз, вверх и вниз в нереальной тишине платформы. Часы сообщили, что уже почти полночь. Наконец где-то вдалеке стал нарастать слабый рокот, который затем усилился до рева. Грохочущий дракон выскочил из темноты с брызгами голубых искр, летевших от контактного рельса, и затормозил с резким визгом. Мэри вошла в поезд, когда он начал издавать визг «дзигл-дзигл-дзигл», как делал всегда на «Эрлс-Корт», и после бессмысленного ожидания наконец двинулся дальше. На «Эдисон-роуд» она вышла на платформу, отдала билет контролеру, который всем своим видом показывал, что только сумасшедшие зачем-то ездят куда-то в такой поздний час, а не лежат в постели. Еле живая от усталости, она поднялась по ступенькам на улицу. Идти было недалеко, впереди громоздился массивный корпус «Клиффорд-Корта», такой угрюмый, но в эти минуты очень желанный. Мэри надеялась, что мать уже вернулась и встретит ее. Она уже представляла себе, как та удивится, что дочка добралась до дома одна, как будет хвалить ее и с нетерпением попросит ее рассказать про вечер, потом расскажет про свой. Они обе знали, как приятно делиться друг с другом пережитыми приключениями.

Дверь подъезда была все еще открыта, но портье нигде не было, лифта тоже, и Мэри безуспешно жала на кнопку. Она устало одолела четыре пролета, цепляясь за перила, и показала язык теперь уже бесполезному лифту, заснувшему на третьем этаже. Когда она уходила, были ли на ней перчатки? Она не помнила, но, если уж и потеряла их, тогда ничего не поделаешь, решила она, вставляя ключ в замок.

Не успела Мэри войти в дверь, как на нее налетел вихрь, бессвязный, бормочущий – и рыдающий! Ее мать рыдала, встала на колени на линолеум, обнимала Мэри и лепетала что-то вроде: «Ох, доченька, я уже думала… где ты была?.. как ты могла, доченька – ты даже не представляешь, что я пережила… ох, моя Мэри, доченька!» Мэри удивилась. Кажется, она все-таки что-то сделала неправильно. И она тоже заплакала – от усталости и разочарования. Тут мать пришла в себя и стала ее утешать.

– Ну, – проговорила она, когда Мэри успокоилась и лишь тихонько всхлипывала. – Где ты была?

– Дядя Джеффри водил меня в ресторан.

– Я так и подумала, когда пришла домой. Но потом, когда вы все не возвращались, испугалась и позвонила в тот клуб «Теддис», куда он иногда ходит. Мне сообщили, что он только что ушел с какой-то компанией. Я спросила про тебя, но они ничего не знали. Тогда я чуть не сошла с ума. Видела всякие ужасные картины того, что могло с тобой случиться, даже искала тебя на улице. Звонила в полицию, два раза; возможно, в эти минуты они прочесывают всякие нехорошие места, ищут тебя… – Мать выпалила все это с облегчением, радуясь, что все позади, и даже наслаждаясь тем, что ей довелось только что пережить. У Мэри закружилась голова.

– Мамочка, прости меня… – начала она, но, прежде чем смогла что-то объяснить, мать перебила ее:

– Что же случилось? Ты заблудилась? Как мог Джеффри увезти тебя в ресторан и потом потерять? Почему он хотя бы не оставил записку, куда вы направились? Почему ты не позвонила? Я не понимаю…

– Я была в кино. – Мэри двинулась в свою спальню. Мать шла за ней, охая и вздыхая. – Дядя Джеффри не захотел пойти со мной, и я пошла одна. Это было… – Ей хотелось рассказать, как чудесно все было, но внезапно она обнаружила, что не может этого сделать, потому что слишком устала и вообще, это случилось уже так давно. – Я вспомнила, – продолжала она, – что дядя Джефф велел мне вернуться домой раньше тебя и дал деньги на такси, но я вместо этого поехала на метро, потому что… потому что… – Соленая слеза скатилась по ее щеке на горестно искривленные губы.

– Да, тебе надо было взять такси, но на самом деле ты ни в чем не виновата. Этот глупый Джеффри – только он способен на такие нелепые поступки. Я отругаю его, когда увижу! Боже, как я сердита на него!.. – бушевала мать, помогая Мэри лечь спать. Девочка слабо пыталась объяснить, что дядя Джеффри не виноват, но для этого надо было напрячь все силы, а она уже засыпала. Завтра утром она все исправит и спасет себя от дядюшкиного презрения, иначе он больше никогда не пригласит ее в ресторан.

Но на следующий день произошло вот что. Дядя Джеффри явился домой в половине шестого утра и лежал в постели, как бесчувственное бревно, до полудня, а когда проснулся, то слабым голосом со стоном попросил чашку чая. Мэри подала ему чай и весело поинтересовалась, не заболел ли он, а потом сообщила радостное известие, что Ванда дважды звонила, пока он спал, а после второго звонка попросила передать, что приедет его навестить в четыре часа. Дядя Джеффри с трудом переместил тело в сидячую позицию, при этом волосы упали ему на глаза, а на затылке встали торчком, потому что были густо смазаны бриолином. Его лицо было бледно-желтым, восковым, только на подбородке темнела грязноватая тень щетины.

– Навестить меня? – с глупым видом переспросил он. – Се-сегодня?

– Да, – ответила Мэри, – и мамочка велела тебе передать, что если ты хочешь угостить ее чаем, то придется удовольствоваться хлебом с маслом и медом, потому что, дьявол побери, она не пойдет покупать пирожные.

– Ради всех святых! – Тут дядя Джефф проснулся окончательно. – Нечего ей тут делать. Ох, – вот я влип! Господи! – простонал он и, снова рухнув на подушки, закрыл глаза. – Я что-то припоминаю… Почему вы не отшили ее?

– Но, дядя Джефф, я думала, что она тебе нравится. Вчера вечером…

– Пожалуйста, Мэри… – Он поморщился. – Вчера вечером я был молод и весел, а сегодня я немощный старик. Оставь меня, я сейчас зарыдаю!

Мэри ушла озадаченная и с облегчением обнаружила, что ее мать, кажется, забыла про вчерашнее. Миссис Шеннон зашла в комнату брата, а когда вышла, то посмеивалась и качала головой. Дядя Джеффри плелся за ней, завязывая пояс халата.

– Если ты пустишь ее в дом, я убью тебя, Лили, – и тебя тоже, негодница, – добавил он при виде Мэри, маячившей в коридоре. – У кого-нибудь найдется средство от расстройства желудка? – Он зашаркал в ванную.

Он все еще был там, когда в дверь квартиры позвонили. Поскольку мать возилась на кухне, Мэри пошла открывать. На пороге стояла Ванда в очень коротком черном плаще и юбке, в шляпке с полями, загнутыми с боков, а на ее лице поверх вчерашнего слоя пудры лежал новый.

– Привет, детка! – Она шагнула в квартиру. Мэри не смогла остановить ее и лишь увернулась от пахнущего лавандой поцелуя.

– Если это та женщина, – послышался из ванной голос дяди Джеффри, – уберите ее отсюда, ради бога. – Он выглянул в коридор, приглаживая волосы, увидел Ванду и с воплем скрылся за дверью. Мэри не знала, что делать. На лице Ванды застыло удивление.

– Ну и ну! – воскликнула она наконец. – Меня никогда в жизни так не оскорбляли! – У нее сморщилось лицо, и, казалось, она вот-вот зарыдает. Мэри растерялась. К ее огромному облегчению, из кухни появилась мать.

– Мне очень жаль, мисс… э-э… – певуче проговорила она, – но я боюсь, что мой брат неважно себя чувствует.

В результате Ванда, слишком ошеломленная, чтобы громко протестовать, обнаружила, что ее выпроваживают за дверь. Вид у нее был такой, будто ее ударили кирпичом по голове.

– Можешь выходить, крысеныш! – Миссис Шеннон ударила ногой по двери ванной.

– Ушла? – спросил дядя Джеффри, нервно оглядываясь по сторонам, словно кролик. – В общем, огромное тебе спасибо, Лил.

– Не благодари меня, – буркнула миссис Шеннон и, скрестив на груди руки, пошла за братом. – Я выпроводила ее не ради тебя. Бедная девушка, я подумала, что ей будет лучше без тебя, чем с тобой, вот и все. Но все равно… – Она озорно посмотрела на него и дотронулась кончиком языка до уголка рта. – Судя по ее виду, я предполагаю, что ты действительно просил ее выйти за тебя замуж. Скорее всего, она подаст на тебя в суд за нарушение слова. – Она ударила ладонь о ладонь, словно отряхивая их от муки, и удалилась в кухню.

– Господи! – воскликнул дядя Джеффри. – Я должен снова лечь в постель. Если утром я не проснусь, можешь готовить мои похороны. – Он хлопнул дверью спальни, и Мэри осталась одна в коридоре, озадаченная и заинтригованная, но она догадывалась: сколько вопросов ни задавай, никто не объяснит, в чем тут дело.

* * *

В школе Мэнтон-Хаус не существовало традиции проводить торжественные собрания с вручением подарков, но в конце летнего триместра устраивался школьный концерт. На нем Мэри в платье в цветочек и с выражением отчаянного страха на лице играла «Военный марш» Шуберта. Родители сидели в зрительном зале, кивали, напевали, говорили друг другу, что они где-то уже слышали эту мелодию. Миссис Шеннон тоже смогла прийти на концерт, поскольку ее колледж уже обанкротился, и обещала Мэри полкроны, если та хорошо выступит. Поскольку Мэри почти не репетировала, играла она очень плохо, но мать все равно дала ей деньги, неубедительно утешив тем, что попытка была неплохая.

После концерта директриса вручала девочкам медали за хорошее поведение. Мэри, никогда не получавшая их, считала, что на этот раз она заслужила медаль, поскольку иногда затачивала карандаши для учительницы математики и однажды даже принесла мисс Карсон папоротник в горшке.

Медаль ей так и не дали.

– Это нечестно, – с горечью прошептала она матери, когда медаль вручили Сисели Барнард. – Да она просто не умеет плохо себя вести, потому что ничего не понимает.

После этого родителям раздали характеристики учениц за триместр, подали розовые палочки песочного печенья и по чашке чая. Это означало, что начались каникулы и школы не будет два месяца. По дороге домой Мэри бежала вприпрыжку впереди матери, размахивая мешком для обуви, ударяла ладонью по фонарным столбам и почтовым ящикам, а потом бегом возвращалась к ней. Миссис Шеннон шла медленно и читала на ходу характеристику дочки. В уголках ее губ играла слабая улыбка.

– Дай мне посмотреть! Что там написано? О, дай почитать! – клянчила Мэри, прыгая вокруг матери и дергая ее за рукав.

– Подожди, дай я сама дочитаю. Сейчас поглядишь. Ты можешь секунду подождать? Между прочим, цыпленок мой, она не слишком приятная.

– Ой, не переживай! – Мэри ласково ударила мать по попе мешком для обуви и снова помчалась вперед, слишком заряженная восторгом. Чарбери, Чарбери, Чарбери! Скоро она поедет туда! Школьная жизнь была уже в сотне километров от нее. И когда дома за чаем мать протянула ей характеристику, Мэри уже почти потеряла к ней всякий интерес.

«Посредственно, могло быть лучше, удовлетворительно; не хватает концентрации, небрежность портит хорошую работу…» – Мэри читала список предметов; все было как обычно. – «Игры: Мэри прекрасно играет в крикет, но капитан команды она довольно пассивный», – простодушно сообщала миссис Тредуэлл. За рисование была хорошая оценка, за английский тоже: «Проявляет живой интерес, особенно к поэзии. Почерк и грамотность оставляют желать лучшего, но сочинения отличаются оригинальностью и фантазией; прогресс хороший». – Радость Мэри была омрачена словами: «Позиция в классе: 7. Кол-во девочек в классе: 10». Она подняла глаза и, поймав на себе взгляд матери, неодобрительно скривила губы и вернулась к «Общим замечаниям». Они начинались непринужденно, в разговорном стиле, присущем мисс Карсон:

«Мэри – милая девочка, но мы заметили у нее тенденцию к отрицанию авторитетов почти до неповиновения. Хотя она популярна у одноклассниц, боюсь, что она плохо влияет на них; будучи одновременно нетерпимой и не доверяющей своему окружению, она не склонна участвовать в жизни коллектива. Но сердце у нее доброе, и мы уверены: если она преодолеет трудности своей довольно замкнутой натуры, из нее вырастет прекрасная женщина».

– Боже упаси! – воскликнул дядя Джеффри, прочитав характеристику. – Учительница говорит, как оперная дива Клара Батт в роли Британии. Эти школьные мымры лишают меня веры в человечество. Почему нельзя просто написать в двух словах, мол, она лентяйка, учится плохо, но есть надежда?

Когда Мэри приехала в тот август в Чарбери, она первым делом собрала всех кузенов и кузин на дереве и рассказала про пьесу. Маргарет и Майкл сразу загорелись, Сара промолчала, а Деннис разрывался между энтузиазмом и досадой, что идея принадлежала не ему.

– Кто будет это ставить? – спросил он с подозрением.

– Ну… – Мэри рассчитывала, что она сама, но вместо этого сказала: – Конечно, ты, если хочешь.

– Дело чуточку скучное, но ладно. Когда начнем?

В следующие недели репетиции начинались с хихиканья, споров и даже драк и часто заканчивались, когда кто-то заявлял: «Мне надоело – пошли лучше ловить на пруду водомерок» или «Там на большом лугу ворошат сено – пошли помогать!» Театром был назначен игровой дом. Деннис заявил, что там необходимо повесить занавес, чтобы отделить сцену от зрителей.

– Занавес? – фыркнула миссис Уилкокс, массивно и властно возвышаясь над стайкой возбужденно галдящих детей. – Я что, должна сотворить его из воздуха? Не морочьте мне голову, дети!

– Но, Уилки, милая, помогите нам! – закричала Мэри, пока Майкл безуспешно пытался сделать стойку на голове. – Вы ведь знаете, завтра у нас спектакль.

– Ну ладно. Вам подойдут пылезащитные накидки на мебель? Они лежат на западном чердаке, но вам надо… – Она не успела договорить. Майкл снова принял нормальное положение, и все дети умчались прочь. Из флигеля прислуги они, словно стайка безумных мышей, пронеслись по каменным плитам коридора.

– Мы с Мэри поднимемся на чердак, а вы бегите в конюшню и возьмите веревки, молоток и гвозди! – крикнул Деннис. – Живо! Эй, Мария, – бежим наперегонки! – Он сорвался с места, и Мэри бросилась к черной лестнице вслед за его мелькавшими голыми ногами. Весь день стояла духота, где-то вдалеке уже гремел гром, воздух был заряжен электричеством; оно влияло на детей, и, к отчаянью нянек, в час обеда сделало их совершенно неуправляемыми, а потом, когда день уже померк из-за надвигавшейся грозы, привело к их безумному возбуждению. Следуя за Деннисом по невысокому проходу под крышей дома, Мэри чувствовала, что она вот-вот выскочит из кожи вон от избытка нахлынувших на нее эмоций. Она знала, что Деннис был во власти такого же безумия, и, когда они забежали за последний темный угол и преодолели три ступеньки, ведущие на чердак, он, крича и смеясь, стал яростно выдергивать полотна ткани из большой груды, лежавшей под наклонными стропилами, а потом бросился на них и стал дрыгать ногами. «Пыле-защит-ные накид-ки!» – орал он, и это казалось им невероятно смешной шуткой. Мэри каталась по полу и орала вместе с ним, у нее кружилась голова от пронзительного запаха камфоры. Потом, без всякого предупреждения, Деннис внезапно схватил ее и поцеловал. На секунду она ощутила мягкость его губ, жесткие волосы щекотали ей лоб. После этого они сидели порознь, отрезвевшие, глядя друг на друга. В глазах Денниса, больших и темных, Мэри чудилось что-то незнакомое и дикое.

– Эй, Мария, – пробормотал он и смущенно засмеялся. – Я чувствую – ох, я не знаю… – Он вскочил и вытянул руки над головой. – Я чувствую внутри какое-то безумство, а ты? По-моему, что-то должно случиться. – Он подошел к окну в конце чердака. – Ого, как потемнело небо! Гляди!

Мэри внезапно поняла, что на чердаке стало совсем темно. Деннис стоял довольно далеко, и она видела только белое пятно его рубашки. Она подбежала к нему, и они вдвоем выглянули в окно. Увиденное их заворожило.

Под низким и мрачным небом все в саду странно притихло. Несмотря на темноту, они ясно видели каждый стебелек сухой летней травы, ждущей дождя… Вот упали первые тяжелые капли – одна, вторая, набирая силу. А потом…

– Началось! – закричал Деннис, и гроза разразилась – с громом, молнией и потоками воды с неба.

Странно и жутковато было глядеть вместе с Деннисом в чердачное окно на грозу. Им казалось, что они одни в доме. Они держались за руки и стояли очень близко, голубой рукав касался белого, голые локти касались друг друга. Никто из них не признавался, что боится, даже когда молния раскалывала черное небо зубчатой белой линией или когда над головой гром гремел с таким грохотом, словно с неба падали тысячи бревен.

– Где это вы пропадали? – грозно поинтересовалась няня, когда гроза прошла и они спустились вниз с охапками ткани. У них слегка кружилась голова, а взгляд сразу метнулся к чайному столу.

– Наблюдали грозу с западного чердака, – весело сообщил Деннис. – Она была суперская, правда?

– Я рада, что ты так считаешь, – язвительно усмехнулась няня, снимая с чайника грелку и наливая себе вторую чашку.

– Вон Маргарет чуть с ума не сошла от страха. Настоящий цирк нам устроила, правда, Тэгги?

– Да уж, точно, – подтвердила бабушкина сиделка.

– Спасибо, няня, налейте мне еще чашечку, если можно. – И Маргарет с гордостью подняла глаза от швейцарского рулета, надеясь, что выглядит побледневшей.

– Глупая корова, – фыркнул Деннис. – А где хлеб со смородиной и масло?

– Весь закончился, и нарезать еще мы не будем, – ответила няня. – Опоздавшие обойдутся без него. Мэри, положи аккуратно тряпки в углу и садись. У матери ты можешь делать все, что угодно, а здесь я не позволю тебе устраивать свинарник.

– Когда мы будем вешать занавес? – с нетерпением спросил Майкл. Он поставил чашку на стол, и у него на губе остались белые усы.

– После чая, – ответил Деннис, а няня автоматически добавила:

– Наденьте плащи и резиновые сапоги, когда пойдете в такой дождь.

пропела Мэри с внезапной вспышкой вдохновения, затем повторила еще раз, и ей понравилось. Ее всегда завораживали рифмующиеся фразы, например строки «Вот новый дом – живите в нем» на рекламных щитах, а почти единственные стишки, какие она знала наизусть, были:

и

После чая в детскую пришла тетя Винифред за книжкой. Она была странная, читала детские книжки с картинками и комиксы, а однажды Мэри долго не могла отыскать своего голливога – куклу-негритенка, – и потом обнаружила его в кармане непромокаемого плаща тети Винифред. Прислуга и няньки говорили о ней шепотом и цокали языком, а взрослые предупреждали детей, что им надо быть всегда особенно внимательными к тете Винифред и никогда, никогда не смеяться над ней. Но детям даже не приходило в голову так делать. Они принимали ее без всякого любопытства вроде как некий гибрид – не взрослую и не ребенка. Она была просто тетя Винифред. Часто хмурая и молчаливая, она никому не мешала, носила на своем тяжелом теле бесцветную и бесформенную одежду. Ее большое бледное лицо казалось неправильным, словно все черты чуточку сдвинулись и от этого оно стало каким-то ненастоящим. Временами у нее портилось настроение, тогда она ни с кем не желала разговаривать, надолго уходила куда-то одна и возвращалась в забрызганных грязью ботинках и чулках, а пряди тусклых темно-русых волос выбивались из прически.

– Тетя Винифред, вы придете на нашу пьесу? – спросила у нее Сара, когда та выбирала книжку в шкафу со стеклянными дверцами.

Тетя Винифред повернулась к ней.

– О да, если можно. Вы приглашаете меня?

– Конечно, – подтвердил Деннис, – все придут.

Тетя Винифред, казалось, была рада. Широкая улыбка расползлась на ее тяжелом лице, когда она снова повернулась к книгам.

– Я люблю смотреть пьесы, – сообщила она. – Как ее название?

– «Золотое счастье любви», – ответила Мэри, и тетя Винифред повернулась к ней, прижимая к груди книжку «Голливоги у моря».

– О, как мило, какая прелесть – «Золотое счастье любви»… – проговорила она, шлепая губами и бессмысленно глядя в стену.

– Ну вообще-то, – призналась Мэри, – это была идея брата миссис Линни. Я никак не могла придумать подходящее название, а он однажды оказался рядом, когда я говорила об этом с миссис Линни. Знаете, у него в Тонтоне магазин канцелярских товаров, поэтому он много знает про книги и всякие вещи, и он прямо сказал: «Почему бы не назвать пьесу „Золотое счастье любви“?» По-моему, он очень умный, правда? Я посвятила пьесу ему. Ну, до свидания, нам пора идти.

Все надели резиновые сапоги и плащи, и нянька завязала Майклу под подбородком клеенчатую шапочку, которую он тут же снимет, как только свернет за угол. Тетя Винифред не хотела, чтобы они уходили. Иногда она много дней не заглядывала к детям, а иногда заискивала перед ними, словно что-то потеряла и надеялась, что они помогут ей найти потерянное. Дети вприпрыжку помчались под дождем, крича:

спрыгнули с террасы в лужу на дороге, пролезли сквозь мокрую листву в сырую зелень буков. Мэри оглянулась на секунду и увидела, что тетя Винифред стоит во французском окне и глядит им вслед, прижимая к груди книжку. А проливной дождь отскакивает от каменной террасы, словно у тетиных ног маршируют крошечные солдатики.

* * *

Хотя актеры, на каждого из которых приходилось по три роли, путали свои реплики, хотя Майкл упрямо путал фразы и придумывал свои, хотя Сара, игравшая королеву-мать, в первом акте потеряла панталоны, пьеса имела оглушительный успех. Явились все взрослые и сидели на всем, что было в доме: стульях, табуретах, скамейках и деревянных ящиках, а бабушка в своем плетеном инвалидном кресле восседала в центре. Миссис Коттерел привела Пузыря, но он так разозлился, что ему не дали роль, что пригрозил устроить припадок, и его пришлось спешно увести домой.

Няньки с неохотой доверили Джулию и новорожденного Джона заботе миссис Уилкокс. Та заявила, что не поклонница театральных постановок, и устроилась на боковой скамейке. Кое-кто из домашней прислуги стоял у задней стены, словно пытаясь не выделяться на ее фоне.

Зрители смеялись во всех положенных местах, и совсем немногие там, где не надо, а Маргарет в роли дворецкого вызвала переполох среди зрителей, когда встряхнула декантер с жидкостью Джейса, изображавшей портвейн.

– Портвейн не трясут! – закричали одновременно дедушка, дядя Гай и дядя Тим, и Маргарет растерянно застыла, взмахивая ресницами за толстыми стеклами очков и беспомощно глядя на мать.

– Все в порядке, доченька, – прошипела тетя Грейс, подняв глаза от своего вязания, – все очень мило, продолжай!

Мэри, сидевшая на стуле, пнула Маргарет по лодыжке, а Деннис, нетерпеливо ждавший за окном своего выхода, обозвал Маргарет «глупой задницей» и велел продолжать.

Перед последним актом он вышел из-за занавеса в бархатном плаще, подбитом ватой, который был найден на чердаке в сундуке с одеждой, и произнес речь, родившуюся, как решили дети, в результате долгого опыта общения с родителями.

– Леди и джентльмены, в следующем акте во время сцены казни мы просим матерей (тут он бросил взгляд на собственную мать) оставаться на местах и не бежать к сцене, так как на самом деле все не так опасно, как кажется. – После такого настораживающего объяснения импровизированный занавес, перекинутый через веревку, рывками раздвинулся, и зрители увидели висящую петлю. Тетя Мавис тихонько охнула. Бабушка сказала «О, Господи!», а Тэгги за ее спиной сказала: «Вы будете смотреть на это?», и мохнатые черные гусеницы, заменявшие ей брови, поползли высоко на лоб.

– Жутковатый пустячок, можно сказать, почти Чехов, – пробормотал дядя Гай. Он вытянул длинные ноги и откинулся на спинку стула, готовый насладиться сценой. Нелишне сказать, что, когда Сара в роли сэра Эгберта Корсиканского, в бриджах Денниса для верховой езды, в сапогах и зеленой атласной блузе матери, упала в открытый люк с петлей на шее, все матери и няньки бросились в едином женском порыве к сцене с громкими протестами. Пьеса резко оборвалась. Деннис не смог произнести завершающую фразу: «Дорогая, я полюбил тебя в первый же миг, как только увидел». Не получился и финальный поцелуй.

– Но я ведь предупредил вас… – протестовал Деннис среди общего шума. – Ох, эти женщины! – Пожав плечами, он сошел со сцены и присоединился к мужчинам.

Мэри была в таком восторге от успеха пьесы, что ее совсем не огорчил несвоевременный финал, хотя она и была разочарована, что осталась без театральных объятий Денниса. Сильнее всех расстроился Майкл – ведь он, в колпаке палача, готов был сыграть на губной гармонике «Боже, храни короля», а теперь никто не хотел его слушать.

Потом все пили чай в летнем домике, не сняв сценические костюмы. Мэри в вечернем платье, которое было укорочено матерью, но все равно доставало до пят, сидела на коленях у дедушки. Они вместе ели шоколадный торт, и дед говорил ей, что она очень умная. Даже дядя Лайонел хвалил ее пьесу, хотя проявлял занудную склонность критиковать что-либо задним числом, из-за чего люди не хотели играть с ним в бридж.

С ним мягко спорила бабушка.

– Ли, нельзя улучшать шедевр, – изрекла она со своего плетеного кресла с высокой спинкой. – Мавис, дорогая, налей мне еще чашечку чая. Моя дурацкая глотка снова пересохла. – Она закашлялась, поднесла ко рту кружевной платочек, всегда пахнувший лавандой.

– Мама, побереги свой голос, – сказала Мавис. – Тебе вообще не нужно спорить, когда ты устала.

Дед ссадил Мэри с коленей, подошел к супруге, наклонился над ней и похлопал по ее вздрагивающим плечам.

– Дорогая, я принесу твои мятные пастилки, хорошо?

– Нет, пусть это сделает кто-то из детей. Маргарет, сбегай! Живо! – приказал дядя Лайонел своим командирским тоном, каким он всегда говорил с детьми.

– Конечно, папочка, – ответила Маргарет и побежала через лужайку на своих паучьих ножках, вихлявших в разные стороны.

– Слушай, Деннис, – сказала тетя Мавис. – Почему ты сидишь, когда девочка побежала? Где твои манеры?

– Ей нравится, – буркнул он. – И вообще, я обещал поиграть часок с Бейтсом, пока светло. Прощу у вас прощения. – Он встал и небрежной походкой направился прочь, делая вид, что хочет срубить на ходу деревянной саблей цветок розы.

– Деннис, не надо! – воскликнула бабушка.

– Ага! – Он внезапно обернулся. – Я и не собирался! Я выпущу твои кишки, подлый мошенник! – Он сделал выпад в ее сторону, сверкнув черными глазами, и она засмеялась, очарованная внуком.

– Убирайся вон! – воскликнула она в шутку и снова закашлялась. Деннис ушел. Судя по его развязной походке, он не сомневался, что все глаза устремлены на него.

В то лето он был особенно великолепен. Длинные каникулы на природе еще сильней покрыли загаром его смуглую кожу, а когда они ездили на старенькой «ланче» купаться в Лайм-Риджис, он вырыл в песке глубокий канал и по нему выплывал в море, пока Мэри плавала по-собачьи на мелководье, чтобы в случае чего достать дно. На конных состязаниях в Тонтоне он победил по прыжкам в высоту на Воине, темпераментном, но с больными суставами, и дядя Том, приехавший домой в отпуск, познакомил его со знаменитым красномордым главным псарем, и тот заявил, что Деннис подает надежды и он возьмет его на охоту следующей осенью. То обстоятельство, что Деннис поступит в привилегированную частную школу через месяц – три недели – две недели, окружало его дополнительным ореолом. Мэри даже побаивалась его. Когда он уезжал в Лондон, она попрощалась с ним так же небрежно, как и он с ней. А потом она поднималась на западный чердак и стояла на том месте, где он – невероятно! – поцеловал ее, и в пыльной полутьме говорила вслух:

– Боже, сделай так, чтобы он жил с радостью, сделай его поскорей капитаном крикетной команды, и пусть я буду по-прежнему нравиться ему, когда он снова приедет сюда.