Запах чистых простыней напомнил Мэри о детстве. Тогда он был связан в ее сознании с Чарбери. Он был первым, что она замечала, войдя в Чарбери-Хаус, и уж за ним следовало неуловимое попурри из других запахов в доме – роз, древесного дыма, мастики для пола, свежего хлеба и старого льняного полотна с лавандовой отдушкой. Она замечала это лишь по приезде из Лондона. Через какое-то время все запахи делались такой же частью ее здешней жизни, как и порванная юбка, царапины на коленках и пробуждение по воскресеньям под шорох метлы садовника, подметавшего дорогу к дому.
Иногда в лондонской жизни, в школе или в квартире возле выставочного центра «Олимпия», где она жила с матерью и дядей Джеффри, она улавливала дуновение чего-то такого, что вызывало в ее воображении запах Чарбери, и тогда вся ее юная душа до боли наполнялась ностальгией, а глаза застили слезы тоски по каникулам и серому елизаветинскому особняку в графстве Сомерсет – скромному, без намека на помпезность, самого подходящего для жизни размера.
Мэри все нравилось в Чарбери, без всяких вопросов, все было идеальным. Даже ее ужасные кузены и кузины казались сносными, потому что они тоже были частью дома. Она ощущала его шарм, была зачарована им и спустя годы испытала шок и удивление с ноткой сочувствия, когда узнала, что взрослые не замечали тот восхитительный рай, так легко доступный детям.
– Там все было ужасно, – сказала ей мать, – бесконечные семейные ссоры. Кто-то всегда был уязвлен, задет и создавал невыносимую атмосферу. Тогда остальным приходилось ходить на цыпочках, бесконечно извиняться, говорить: «Нет-нет, это я во всем виновата».
– Что за нелепая трата времени, – недоверчиво возразила Мэри. – А я в детстве никогда и не замечала, что вы ссорились. Но ведь не все же время так было, правда?
– О нет, конечно нет. Было и много приятного. Нет-нет, место было божественное. Но вообще-то, знаешь, как это бывает? Там всегда кто-то намеревался составить за завтраком план на день, а кто-то другой хотел делать все спонтанно, без плана, и чтобы все остальные делали это вместе с ним, и когда мы все наконец приходили к согласию и решали, чем заняться, наступало время ланча, и мы уже ничего не успевали. Вам, детям, везло. Вы ничего не знали о том, что прислуга часто увольнялась, потому что им некуда было пойти в свои свободные полдня, а тетя Мавис обнаружила, что в доме неисправная канализация, и подняла панику, решив, что теперь над всеми нависла угроза тифа. А дядя Лайонел всегда жаловался, что охота плохая, мало дичи, и говорил твоему деду, что егерь – браконьер, – и я даже слышала, как он говорил, что обрадовался, когда дед избавился от этого поместья!
Мэри слышала все это потом, после продажи Чарбери, но все равно ничто из сказанного не могло испортить идеальные воспоминания, много лет жившие в ее памяти, – чудесные, возвысившиеся почти до легенды, потому что это было время, которое уже не вернуть.
Чарбери-Хаус принадлежал деду с бабкой Мэри, а их второй сын, Джордж Шеннон, был ее отцом. Она не помнила его, потому что он был убит в 1916 году в рукопашном сражении на севере Франции в Тьепвале, когда ей был всего год. На фотографии, которую мать повесила над ее кроватью, был запечатлен очень молодой военный с круглым лицом и светлыми кудрями. Он улыбался дочке, и глаза его улыбались тоже. Мэри подумала, что это лицо было создано для улыбки, и вечером сказала об этом матери, когда та пришла поправить ей одеяло и пожелать спокойной ночи. Миссис Шеннон погасила свет и стремительно вышла из детской, словно на что-то рассердилась. Она никогда не говорила с Мэри о ее отце, но девочка внимательно изучала фотографию, встав коленками на подушку, чтобы лучше рассмотреть, потому что ей было интересно иметь отца, который умер. Ничего печального она в этом не видела, пока не поступила в частную школу на Кромвел-роуд. Директриса мисс Карсон спросила у нее про отца, и, когда Мэри с гордостью сообщила, что он убит на войне, мисс Карсон тихонько охнула и отвела ее в свой кабинет, где было столько пальм, папоротников и бамбуковой мебели, что посетитель с трудом мог дышать. Там мисс Карсон посадила Мэри на колени, погладила по голове и сказала, что жить без папы очень-очень грустно, но она должна быть хорошей девочкой и не плакать по нему, потому что ее отец – герой, он принес наивысшую жертву. После таких слов Мэри захлестнула волна отчаяния, и она горько зарыдала на скромной груди мисс Карсон, от которой пахло хлебом с маслом. С тех пор Мэри с трудом могла смотреть на отцовскую фотографию – та присоединилась к длинному ряду вещей, заставлявших ее плакать, а непонятные слова «наивысшая жертва» казались ей самыми печальными на свете. Матери она никогда не называла причину своих слез, а делала вид, что плачет по другой причине, например что увидела в «Питере Пэне» картинку, где Венди лежит на земле со стрелой в груди, или что ей не позволили смотреть, как бреется дядя Джеффри.
Джеффри Пейн, старший брат миссис Шеннон, поселился в квартире сестры да так и остался там жить, когда вернулся из Оккупационной армии. Он пытался связать оборванные нити своей непрочной сценической карьеры. В начале двадцатых невероятным успехом пользовались роли простаков, и дядя Джеффри специализировался на них – главным образом благодаря своей внешности. Его лицо, скошенное на лбу и подбородке, напоминало яйцо, на котором торчали нос и передние зубы, подчеркивая ущербность нижней челюсти. Дядя вечно начинал отращивать усы песочного цвета и снова сбривал, не давая им шанса выйти из стадии эмбриона. На сцене, а часто и в обычной жизни он носил монокль то в правом, то в левом глазу, а еще галстук-бабочку, воротничок-стойку и костюмы, привлекавшие внимание рисунком ткани, а отнюдь не безупречным кроем. Он был приветливым на пассивный лад и вполне искренним, когда открыто выражал желание приносить в дом больше денег, чтобы его сестре не нужно было работать.
– Я не перестану работать, даже если ты будешь получать пять сотен в неделю, – возражала на это миссис Шеннон. – Мне нравится ходить на работу. Иначе что мне тогда делать целый день? – И она смеялась и щелкала пальцами, требуя, чтобы он бросил ей сигарету.
После гибели мужа миссис Шеннон отказалась от финансовой поддержки со стороны его родителей, владельцев знаменитого ресторана «Шеннонс» на Трафальгарской площади, поблагодарив их за любезное предложение. Она хотела сама зарабатывать на жизнь для себя и дочки и ни от кого не зависеть. Ее собственные родители не могли ей помогать. Когда Мэри исполнилось восемь лет, миссис Шеннон нашла свою надежную нишу в некогда процветавшем, но переживающем кризис магазине одежды, но потом в отчаянии покинула его ради ненадежной работы в большом колледже домоводства в Южном Кенсингтоне – там она стала вести уроки кройки и шитья. Мэри узнала об этом позже. В те дни она принимала факт, что ее мать «пошла на работу», так же, как сама ходила в школу, и крайне удивилась, когда впервые обнаружила, что матери ее одноклассниц не уходят по утрам из дома и не возвращаются вечером. Зато во время каникул миссис Шеннон была свободна почти всегда, и они проводили их в Чарбери вместе с остальным семейством Шеннон.
Вот они, мать и дочь, проталкиваются в четверг накануне Пасхи сквозь безумные толпы на вокзале Паддингтон. До отправления поезда в десять тридцать до Тонтона оставалось три минуты. На первый взгляд, они были похожи – обе маленькие, темноволосые и бледные, но лишь на первый взгляд, а в действительности они были разные. Мэри в свои одиннадцать лет была как креветка, лишенная естественной окраски, и окружающие с торжеством отмечали, что она хрупкая и нежная. Улыбаясь, она, с ее узким подбородком и маленькими заостренными ушками, не скрытыми под волосами, походила на гнома. Волосы были заправлены за уши и скреплены заколкой на затылке, откуда аккуратно падали на спину. У них был неуловимый каштановый оттенок. Волосы миссис Шеннон были почти иссиня-черными, а глаза гораздо темнее, чем у Мэри, маленькие и круглые, словно кнопки электроприбора. Ее голова и лицо казались непропорционально маленькими, почти как у ребенка, но нежная линия челюсти была квадратной, а прямая нижняя губа повторяла линию подбородка, тогда как у Мэри был острый подбородок, а большой рот не повторял ни один из контуров лица. «Тебе надо вырасти такой же большой, как твой рот», – любил повторять дедушка.
Они пробились на платформу и теперь почти бежали вдоль поезда, где носильщики уже захлопывали двери, а пассажиры высовывались из окон и махали на прощанье провожающим.
– Сюда, давай сюда, – повторяла Мэри, ожидая, что поезд вот-вот тронется, и тянула мать за руку, когда они пробегали мимо полупустого вагона третьего класса. Она видела кондуктора, стоявшего возле багажного вагона со свистком возле рта. Но миссис Шеннон всегда была убеждена, что найдет впереди что-то получше. Если она шла на пикник, то всегда видела «идеальное местечко» за пределами территории, где устроились все остальные. Наконец, к облегчению Мэри, они поравнялись с кондуктором, и он сказал: «Леди, заходите в вагон, если собираетесь куда-то ехать», – и поднял руку с флажком. В итоге им пришлось прыгнуть в ближайший вагон, полный сердито глядевших на них пассажиров. В этом поезде не было сквозного прохода, и людям пришлось подвинуться и освободить для них место.
Миссис Шеннон тут же заявила, что Мэри стошнит, если она не сядет у окна, воткнула ее на угловое место и торжествующе улыбнулась ей, когда сама села в середине противоположной скамьи. Мэри сдержанно улыбнулась в ответ. Хотя для нее было мучением не глядеть в окно, она не могла одобрить тактику матери – так бессовестно вести себя, чтобы добиться желаемого. Мэри, будучи робкой, видела все по-своему. Ее заботило не то, что люди подумают о ее матери, а то, что они подумают в связи с этим о ней самой.
В купе, кроме них, было еще пять человек – три самые обычные женщины, кажется, случайно оказавшиеся тут вместе, некрасивый молодой мужчина, очевидно, сопровождавший одну из них, потому что он лишь что-то буркнул, когда миссис Шеннон заговорила с ним, и в углу напротив Мэри добродушный пожилой толстяк с пышными седыми усами – он вполне мог наряжаться для внуков рождественским дедом. Вскоре попутчики погрузились в апатию, которую навевает поездка, но миссис Шеннон обладала способностью расшевелить самую сонную атмосферу. Даже если она сидела тихо, что бывало далеко не всегда, у нее был напряженный вид, сопровождавший ее, куда бы она ни направлялась, словно она переключалась на верхний энергетический регистр. И теперь, не успели они проехать Илинг, как она устремила взгляд на окно, где уже оседал пар, и Мэри почти видела, как в ее мозгу зашевелились мысли.
– Вы позволите? – Она встала и перешагнула через ноги пожилого джентльмена, чтобы подойти к окну. – Я приоткрою лишь на пару сантиметров – тут ужасно душно, правда? – Она обвела попутчиков вопросительным взглядом, но те никак не отозвались. Все хотели одного – чтобы им позволили спокойно читать газеты. Мэри отодвинула ноги, давая матери пройти, и продолжила глядеть в окно, подперев рукой подбородок.
– Ой, господи, вы можете мне помочь? Кажется, что-то заело. – Пожилой джентльмен приготовился изобразить легкое раздражение, но миссис Шеннон одарила его такой ослепительной улыбкой, что он сразу помолодел на двадцать лет и галантно приступил к делу. Он долго пыхтел у окна и наконец со стуком опустил его донизу. Они с миссис Шеннон сели на свои места, довольные друг другом, и начали беседу. Молодой некрасивый мужчина, не отрывая глаз от газеты, сделал вид, что поднимает воротник из-за холода, а его супруга демонстративно вздрогнула и закуталась в шарф. Крупная черная клякса влетела в окно и села Мэри на нос. Уголком глаза девочка видела огромное темное пятно, покосилась на него, а потом продолжила смотреть на мелькавшие мимо окна пейзажи.
– Пожалуй, окно открыто слишком широко, – заявила миссис Шеннон, вставая. Она снова вступила в поединок с оконной рамой, демонстрируя хрупкое бессилие, которое снова подняло на ноги пожилого джентльмена, и, когда они установили окно в удовлетворительную позицию, поезд с ревом промчался через станцию Слоу с лихой беспечностью экспресса. Пассажирка в вязаной крючком шапочке, сидевшая рядом с миссис Шеннон, мудро предложила ей парочку журналов, и на некоторое время все перевели дух.
Мэри почти не обращала внимания на возникшую суету. Она привыкла к беспокойному поведению матери и сосредоточенно глядела в окно, внутренне радуясь, что теперь уже ничего, кроме крушения поезда, – тут она поскорее дотронулась до деревянной панели – не помешает ей приехать в Чарбери. Она чуть не плакала, когда вспоминала ужасные прошлые каникулы, когда она заболела за неделю до конца учебы. Она отчаянно держала это в тайне – с температурой под сорок, со слезящимися глазами и головой, казавшейся в шесть раз больше обычного, – пока наконец не потеряла сознание на уроке географии. Но всю свою славу среди одноклассниц после обморока и того, что ее, завернутую в одеяло, увезли домой на такси, она отдала бы за минуту жизни в Чарбери – так она по нему скучала.
А после этого ее другие бабка с дедом, родители миссис Шеннон, которые жили в сырой дыре под названием Далвич в наполовину закрытом доме, испортили ей пасхальные каникулы. Деду вздумалось свалиться с инсультом за день до того, как Мэри с матерью собрались поехать в Чарбери. Уже были упакованы чемоданы, куплен двухнедельный запас семян для неразлучников – их будет кормить дядя Джеффри, но доверить ему деньги на покупку семян миссис Шеннон не рискнула. Короче, им пришлось остаться в Лондоне. Дед не торопился умирать и прожил еще неделю, а потом последовали бесконечные хлопоты, и миссис Шеннон пришлось ехать в Далвич и жить в Кларис-Хилл, тщетно уговаривая мать уехать из полного меланхолии дома. Везти Мэри в Чарбери было некому: все кузены, кузины и тетки уже уехали туда. Она была в ярости, рыдала, пинала мебель и говорила много горьких и ужасных вещей миссис Даккет. Хоть и глухая, она служила Мэри аудиторией и приносила удовлетворение, какого не мог и наполовину дать одинокий бунт.
Мэри была склонна воспринимать каждое разочарование как личную обиду. «Почему это произошло со мной?» – сердито кричала она, на что получала равнодушный ответ дяди Джеффри: «Почему бы и нет?»
Все это было в прошлом, а смерть деда и подавно казалась древней историей, и на этот раз они в самом деле ехали в Чарбери. Мэри сидела с нераскрытым комиксом на коленях и смотрела, как кукольные домики пригорода уступают место восхитительной зелени настоящих просторов с меняющимися контурами полей, с глядевшими на поезд коровами. Мэри мчалась мимо них, словно королева на пути в свои владения. Тут между ней и пейзажем внезапно вырос засыпанный сажей откос, и на нем, как ни странно, росли примулы, россыпь примул! Живые звездочки звали ее к себе, чтобы она прибежала к ним и вдохнула их слабый и чистый аромат. Но поезду было не до таких мелочей, и он, стуча колесами на стыках, с важным видом торопился на запад, притягивавший его, как магнит.
Крутой склон внезапно закончился и открыл первые дома городка, выросшие на краю полей. Ряды серых шиферных крыш, параллельные линии уходящих вдаль рельсов, возвестили о приближении станции, но локомотив, устремленный к дальней цели, казалось, увеличил, а не сбавил скорость. Когда железнодорожные будки, грузовики, безглазые кирпичные стены пакгаузов зарычали на поезд и остались позади, мимо окна проплыла платформа; бледные лица с разинутыми ртами, макинтоши, лунный лик вокзальных часов существовали какой-то эфемерный миг, и поезд пронесся мимо, таща за собой, словно флаг, белый шлейф пара. И снова крыши, трепещущее от ветра белье на веревке, полная женщина в фартуке. Потом начались фабричные корпуса и три газгольдера с округлым верхом, сверкавшие под утренним солнцем. Вырос откос, снова испещренный примулами, а когда он кончился, Мэри поняла, что теперь за окном больше часа будут только зеленые поля и перелески. Она сидела, болтая ногами, не совсем достававшими до пола, положив локти на подлокотники, и иногда прижималась лбом к грязноватому стеклу, опьяненная ритмичным стуком поезда и бесконечной чередой восхитительных видов, проносившихся мимо ее глаз. Каждое поле, каждая маленькая рощица и скрытая среди зелени ферма казались местом, где можно счастливо прожить всю жизнь. Телеграфные провода парили в воздухе, каждый столб усердно тянул их вниз, но они снова взмывали вверх в бесконечном стремлении скрыться из вида, правда, только до следующего столба. Мэри рассеянно слушала негромкие шумы в вагоне, рокот беседы между матерью и пожилым джентльменом, иногда шорохи, когда женщина в вязаной крючком шапочке переворачивала лист своей газеты, прочищая каждый раз горло кратким, сухим звуком, словно констатировала неинтересный факт.
Мэри знала наизусть всю дорогу. Вот возник знакомый склон с гигантскими загадочными буквами, выложенными из камней. Склон был очень длинный, но стоило ей, как обычно, решить, что он никогда не кончится, как они с визгом и шумом нырнули в рокочущую тьму туннеля, и кто-то задел ее ноги, пытаясь закрыть окно. Она знала точную длину туннеля и ждала момента, когда они выскочат из него. Надо внимательно смотреть, иначе пропустишь. На всякий случай она протерла стекло, чтобы оно не запотело. Тут на стене туннеля возник луч. Он рос, светлел, делался ярче, на миг озарил дневным светом кирпичи, и потом, с внезапным исчезновением густого шума и с появлением ослепительного солнечного света, они выскочили из туннеля – и вот она! Белая «Уэстберийская лошадь»[1] была выложена на склоне так близко к поезду, что Мэри видела ее искаженный, вытянутый силуэт, потому что глядела на нее снизу вверх. Она любила ее больше, чем других, живых белых лошадей, бродивших в пригородах Лондона, – те флегматично брели вдалеке от железной дороги. Как приятно, что эта лошадь находится так близко. К тому же это означало, что через три четверти часа они приедут в Тонтон.
Поезд замедлил ход. «Фром», – произнес молодой мужчина – первое, что он сказал после Паддингтона. Как странно – он не знает, что надо говорить «Фрум», с сочувствием подумала Мэри, тем более, что он, похоже, там выходил. Он и его жена стали доставать свои чемоданы и зонтики с багажной полки над головами попутчиков. Пожилой джентльмен, очевидно, тоже выходил, потому что выудил из-под своего сиденья сумку на ремне. Миссис Шеннон задержала его на платформе Фрома, решив сказать еще пару вещей, а потом они обменялись карточками и, когда поезд тронулся, обещали друг другу встретиться, и их не смущало немалое расстояние между Западным Кенсингтоном и Сомерсетом.
Теперь Мэри могла положить ноги на скамью напротив, потому что они онемели от долгого сидения. Казалось, прошло совсем немного времени, как мать сказала: «Милая моя, надень шляпку», – и засуетилась, готовясь к выходу. Мэри с восторгом смотрела на пробегавшие мимо дома городка, а сама разглаживала складки на широкополой шляпе, на которой, оказывается, сидела. Она нахлобучила ее на макушку, закрепила резинкой под подбородком и натянула рыжие шерстяные перчатки. Потом, заботливо одетая матерью, она скромно сидела, положив руки на колени, но внутри нее бушевал восторг.
Поезд постепенно сбавлял скорость и наконец с шипением остановился в Тонтоне возле низкой платформы с ее бесхитростной суетой. Миссис Шеннон все еще пудрила нос и заправляла короткие волосы под поля круглой фетровой шляпки, так что Мэри открыла дверь и спрыгнула на платформу. Ее ноги казались почти такими же онемевшими и чужими, как бывало, когда она слезала с пони. Она стояла и ждала мать, словно маленькая собачка, нюхая сладкий и чистый воздух провинции и с восторгом слушая мягкий сомерсетский говор старого станционного работника. «Осторожно! Поберегитесь!» Тут все двигалось в более медленном темпе. Даже поезд утратил нетерпение, заставившее его с фырканьем мчаться из Паддингтона, и, казалось, с удовольствием задержался здесь, пока из зияющих отверстий в его боках неторопливо выгружались вещи. Мэри и ее мать прошли вдоль поезда, чтобы убедиться, что их багаж выгружают, потому что однажды ему благодушно позволили уехать без хозяев в Пензанс. К тайному облегчению Мэри, миссис Шеннон слишком поздно обнаружила, что забыла свои перчатки в вагоне, поезд уже ушел, поэтому возвращаться в неприветливый вагон ради поисков не пришлось.
У них оставался почти час до отправления маленького поезда по одноколейке, и они всегда перекусывали в станционном буфете. Миссис Шеннон со временем перепробовала все блюда и пришла к выводу, что самое безвредное там – это молочный шоколад, печенье и чашка чая. Мэри всегда получала большую сосиску в тесте, сэндвич с ветчиной, два пончика и бутылку теплого имбирного лимонада, который бил пузырьками в нос. Ей нравился этот ланч. У нее вообще была страсть к традициям, она год за годом поддерживала освященные временем обычаи. Мать смеялась над ней и говорила, что она упрямая, как дедушка, потому что ее подарки ко дню рождения и на Рождество всегда были теми же самыми, у нее особый порядок перед отходом ко сну, а в школу она шла по одной и той же стороне улицы. Такие ритуалы были для нее священными. Повзрослев, Мэри обнаружила, что для нее мать – самая интересная компания. Миссис Шеннон ничего не знала о веселом и покровительственном тоне, которым некоторые люди общались с детьми. Она говорила детям то же самое, что и взрослым, то есть все, что приходило ей в голову. А еще она имела огромный успех в роли комика, удивительно смешно изображала их знакомых, и порой, когда мать была в ударе, Мэри с дядей Джеффри катались в истерике по полу.
– Ты рада, котенок? – спросила мать, когда Мэри вернулась к столу со второй бутылкой имбирного лимонада. – Интересно, приехал ли Деннис, – небрежно добавила она. – Тетя Мавис сказала, что не знает, когда они приедут, на этой неделе или на следующей.
Мэри зарделась, как всегда, когда кто-нибудь заставал ее врасплох, упомянув имя Денниса, и вздохнула, приходя в себя. Деннис, ее кузен, был старше нее на два года; он умел делать все, и не только гораздо-гораздо лучше, чем она, а просто блестяще. Они с Мэри были помолвлены.
Их роман не ускользнул от внимания миссис Шеннон, и порой она не удерживалась от скрытых намеков, хотя Мэри с ней не делилась.
– Ты знаешь, что он через триместр отправится в Итон? Бейтс говорит, что съест свою шляпу, если он не попадет в крикетную команду, – с благоговением сказала Мэри, допив очередной стакан лимонада. Слова Бейтса, старшего садовника, который когда-то занимал в Сомерсете двенадцатое место по крикету, были для нее высшим авторитетом.
– Тогда ты сможешь пойти в «Лорд» в пышном платье и шляпе с мягкими полями и посмотреть на его игру в матче между Итоном и Харроу. Но нет, – добавила миссис Шеннон, пока Мэри обдумывала столь приятную перспективу, – только не с такой черной кляксой на носу. – Она порылась в сумочке, вынула носовой платок и лизнула уголок. – Постой тихо, не крутись, сейчас я вытру. – Слегка высунув язык, она сосредоточенно и деликатно занялась носом дочки. Мэри снова поразила проблема: почему у других людей слюна пахла не так, как ее собственная. Это была одна из важных и нерешенных проблем в ее жизни, которую не мог ей объяснить никто из взрослых, как и то, почему вода, утекавшая в сток ванны, всегда закручивалась одинаково.
Доев ланч, они вышли на почти пустую платформу и прогулялись по ней до конца, где она понижалась и переходила в мощеную дорожку. Прежде чем повернуть назад, Мэри поставила на нее ногу, делая вид перед каким-то станционным служащим, что хочет ступить на запретную территорию. Воздух был полон приятных, ленивых звуков: неспешный ритм их шагов по камням, пение птиц в кронах деревьев, лай собаки и беспорядочный стук молочных фляг, когда мужчина ставил их в ряд на платформе в ожидании поезда на Ярд.
Миссис Шеннон села на скамейку с надписью «Sheep Dip» от Патерсона[2] и закурила, а Мэри залезла в аккуратный, маленький загон для скота и представила себе, что она лошадь, и это означало, что она будет стоять тихо и чувствовать себя лошадью – в душе, без всякой внешней пантомимы.
Когда подали маленький ярдский поезд с локомотивом позади вагонов, она немедленно залезла в него, хотя он отправлялся через четверть часа, а то и позже, если машинисту вздумается с кем-нибудь поболтать. В составе было всего два вагона, сиденья располагались вдоль стенки, как в метро, но местные пассажиры заметно отличались от людей из лондонской подземки: бородатый фермер в узких штанах, рубашке без ворота и в распахнутом на груди жилете; провинциалки в черных соломенных шляпках с розами; мужчина в твидовом костюме и в кепке, а с ним симпатичный черно-белый спаниель с печальными глазами.
– Забавно, – проговорила миссис Шеннон и прищурилась, глядя в окно, – что в этом поезде всегда оказывается кто-нибудь из наших знакомых. – Пока она говорила это, в вагон поднялась миссис Коттерел в тяжелом твидовом пальто и твердой фетровой шляпке с пером фазана. Миссис Коттерел жила в красном доме на холме, возвышавшимся над Ярдом, и иногда приезжала в Чарбери на чай. С собой она привозила маленького мальчишку – «чтобы он порезвился с детьми». Он носил вельветовые штаны до колена и шелковые рубашки, и у него было прозвище «Пузырь». Ему всегда позволяли делать все, что он хотел, и давали самый хороший велосипед, иначе он с воплями бежал жаловаться взрослым.
Миссис Коттерел села рядом с ними и спросила у Мэри:
– Как дела, Маргарет? – После чего стала рассказывать длинную историю, как она ездила в Тонтон, чтобы найти новую повариху, «потому что моя чудесная миссис Эллис оказалась подколодной змеей». – Когда я рассказывала вам, – миссис Коттерел понизила дрожащий от негодования голос, – про интригу, творившуюся у задней двери моего дома, о сговоре с торговцами, чтобы обманывать меня с помощью увеличенных счетов… – Тут поезд рывком и со скрежетом пришел в движение, и Мэри встала коленками на сиденье, чтобы поглядеть в окно. Время от времени до нее долетали обрывки вопиющей истории миссис Коттерел. – Бог знает, сколько времени это продолжалось, – говорила она, поощряемая сочувственными возгласами миссис Шеннон.
Ярд был всего лишь в четырнадцати милях от Тонтона или около того, но порожний поезд, как его прозвали в семье, тащился туда больше тридцати минут извилистым путем через поля и овраги с высокими откосами, приспосабливаясь к рельефу местности, огибая небольшие холмы, вместо того чтобы безжалостно прорезать сквозь них дорогу, как сделала бы большая железнодорожная магистраль. Мэри знала каждый отрезок пути; каждая станция, где во внезапной тишине отчетливо звучали сомерсетские голоса, была желанной вехой. Когда они подъезжали к Ярду, пейзаж стал совсем родным для нее – ведь она часто глядела на него из поезда, а в некоторых местах бывала сама и намеревалась побывать снова. Она часто ездила верхом на тот холм с кучкой деревьев на вершине – оттуда была видна дорога, по которой ездили в Тонтон на машине. А вон там лес, где они часами стояли и смотрели, как восходит солнце, когда дядя Тим брал ее и Денниса на охоту. Восторг, нараставший в ней всю дорогу от Лондона, усилился почти до точки кипения, когда поезд дополз до станции Ярд. Выскочив из вагона, она увидела все ту же красную герань в садике у начальника станции, старого Джейкоба, и тут же его самого с тремя утиными тушками в одной руке и собачьей корзинкой в другой. Но самая большая радость – возле урчавшего автомобиля их ждал Линни: массивный, квадратный и улыбающийся, – в своей темно-зеленой униформе. Ухмылка, похожая на дольку дыни, разрезала его лицо пополам. Мэри бросилась к нему, и он схватил ее руками в коричневых кожаных перчатках, разделяя ее бурные эмоции, при этом он поглядывал на спускавшуюся с поезда миссис Шеннон.
– Ну и ну, миссис Мэри, вы не собираетесь расти большой? – спросил он, как делал всегда, и она ответила шуткой, которая никогда не переставала его смешить:
– Нет, я не собираюсь расти, пока вы не похудеете.
– Ох, ну и востра эта девочка! – Линни покачал головой и улыбнулся еще шире. Потом она вприпрыжку бежала рядом с ним к багажному вагону и осыпала его вопросами про собак, лошадей, свои грядки с горчицей и кресс-салатом и про отекающие ноги его жены.
Миссис Шеннон и миссис Коттерел наконец-то расстались. Миссис Коттерел ждала у станции гувернантка, и они укатили. Линни погрузил Мэри, ее мать, багаж и бочонок с суперфосфатом, прибывший на том же поезде, в старенькую зеленую «ланчу», которая использовалась для поездок на станцию.
– Мэм, я оставил миссис Ричи в городе, – сказал Линни, втискивая свою массивную фигуру на водительское кресло. – Мы должны забрать ее у библатеки.
– Ладно, – ответила миссис Шеннон. – Значит, Деннис там, – добавила она без всякой необходимости и приподняла уголки губ, видя, как Мэри радостно улыбнулась.
Мавис Ричи, сестра отца Мэри, ждала их на дороге под вывеской «Канцтовары, газеты и журналы. Дж. Г. Инглдью». Мэри увидела вращающийся стенд с почтовыми открытками с изображением поездов, пейзажей и пухлых карапузов; он не изменился, остался прежним. Тетя Мавис ждала давно, она привыкла ждать и всегда была готова ко всему. С тех пор как молодой муж забыл ее на свадьбе и уехал домой без нее, она всегда ожидала, что про нее забудут даже те люди, которые никак не могли выпить слишком много шампанского. Она была старшей в семействе Шеннон – высокая, с узкой птичьей грудью. О таких, когда им под сорок, люди говорят не «какая привлекательная женщина», а «она, вероятно, была очень хорошенькой в юности». Совсем чуть-чуть рисовой пудры – все, что она наносила на лицо, а ночами лежала без сна, размышляя, стоит ли ей подстричь волосы или лучше подождать. К жизни она относилась со всей серьезностью, но та неизменно ставила ее в тупик. «Слава богу, у меня есть чувство юмора» – такова была ее излюбленная фраза.
– Привет, Лили, дорогая. Ой, Мэри – как я вижу, ты еще не подстригла волосы.
Когда Линни засунул ее в машину, она наклонилась и одарила Мэри влажным поцелуем.
– Вы давно приехали? – спросила миссис Шеннон, когда Линни выехал на шоссе, и «ланча» помчалась вниз с холма.
– Ой, всего лишь несколько дней назад. Такая канитель! Мне надо было обменять библиотечную книгу, и девушка дала мне очень интересную, по ее словам, книгу, но, дорогая, меня она не увлекла – понимаешь, она очень…
Мэри повернулась к ней, чтобы понять, о чем она говорит, и увидела, что тетя Мавис сморщилась, словно понюхала что-то неприятное.
– Ох, дорогая, сочувствую тебе, – отозвалась миссис Шеннон, – и как она называлась?
– Ну, что-то про молодость, «Утро молодости» или как-то так.
– О, вероятно, «Полуденная молодость», – сказала миссис Шеннон, не упомянув, что с удовольствием читала эту книгу. Даже «Песнь песней» оставила бы слепой ее золовку, потому что она «ну… не совсем…». – Расскажи мне новости, – попросила миссис Шеннон тетю Мавис. – Кто сейчас в Чарбери? Есть еще кто-нибудь, кроме семьи? Как там всё? Нарциссы цветут? В поезде я встретилась с этой ужасной Коттерел и теперь знаю буквально все про ее домашние дела и про больные гланды у ее мальчишки. Как там мама?
– Кажется, она вполне хорошо себя чувствует. Ну, ты понимаешь меня. Но мне не нравится звук ее кашля. – Тетя Мавис повернулась к ним и буквально повисла на ремне безопасности. – Я очень тревожусь за нее.
– Ох, бедная, милая мама! Но она ведь давно кашляет.
– Вот-вот. Доктор Монро утверждает, что это хронический кашель. Хотя, по-моему, это только способ сказать, что он не знает, как это лечится. Знаешь, это слишком трудно. Было бы легко, никто не обращал бы на это внимания, но у меня разрывается сердце, когда я вижу, как она сидит и кашляет, кашляет, кашляет. А ведь она такая умница. – Тетя Мавис вздохнула. – Не знаю, что папа делал бы без нее, хотя часто думаю, не было бы милосердным избавлением, если бы она…
– Она очень счастлива, – кратко сказала миссис Шеннон и переменила тему: – А Винифред там?
– Бедная Винифред, да, она снова вернулась. Эту поездку нельзя считать успешной. Кажется, она поссорилась с этой своей подругой, так что они вернулись домой порознь, но она ничего не рассказывает. На мой взгляд, ей вообще не следовало бы ехать.
– А кто там еще?
– Ну, конечно, вся моя молодежь. Айви приехал сегодня утром на машине. Тим, как тебе известно, на море. Лайонел и Грейс с их двумя…
– Тремя, если точнее, – засмеялась миссис Шеннон.
Тетя Мавис выпятила губы:
– Pas devant les autres[3]. – Она нахмурилась и покосилась сначала на широкую спину Линни, потом на Мэри.
Мэри тихонько напевала песенку, которую дети всегда пели по дороге из Ярда в Чарбери. Она была сложена на мотив народной песни Keel Row[4], рассказывающей о работе килменов[5] из Ньюкасла. Каждый этап поездки приветствовался монотонным напевом вроде: «Вот начинается гудронная дорога, гудронная дорога, гудронная дорога, вот начинается гудронная дорога, те дам, те дам, те дам. Вот у дороги стоят руины дома, руины дома, руины дома… Вот мы проезжаем поворот, где стошнило мадемуазель…». Забавное воспоминание о том восхитительном дне, когда французская гувернантка Денниса и Сары закричала: «Остановить авто, остановить авто! Меня… меня…» – И побежала в кусты, прижимая к губам платочек.
Песенка продолжалась. «Ланча» ехала и ехала между высокими зелеными изгородями, обрамлявшими сырые после вчерашнего дождя дня дороги, мимо кустов жимолости, птицефермы, перекрестка, где Линни всегда сбрасывал скорость и дважды методично сигналил. «Вот крутой холм, крутой холм, крутой холм…». Внизу был брод с восхитительным названием «Красный поток». Когда в машине не было взрослых, Линни не переползал через него, а проносился в туче брызг, которые окатывали ветровое стекло и заставляли детей визжать.
Наконец Мэри добралась до: «Вот дорога в Чарбери-Хаус». Автомобиль с матерью и тетей Мавис, которые по-прежнему болтали, словно вокруг не происходило ничего восхитительного, проехал мимо треугольного склона, где побитый непогодой щит под молодыми елочками возвещал: «Чарбери-Хаус, частные владения». Линни пришлось сбавить скорость. Хотя уклон был небольшим, старенькая «ланча» пыхтела от усилий между изгородью из ежевики и вязами, чьи ветви местами накрывали дорогу зеленым пологом. С правой стороны Мэри видела за кустами бледные липы и темные кроны дубов и каштанов, росших на пригорках и в ложбинах парка. На вершине холма они свернули влево и проехали через серые, крепящиеся к каменным столбам ворота с распахнутыми железными створками, и там наконец появился дом – приземистый и вытянутый, с фронтонами неправильной формы, витыми дымовыми трубами и заросшими плющом бледно-серыми стенами. Короткая дорога вела прямиком к парадному крыльцу, и Мэри едва успела бросить взгляд на цветущие нарциссы за зеленым газоном, как Линни лихо развернул авто, и «ланча», хрустя шинами по гравию, остановилась на площадке перед домом. Мэри выскочила на гравий и побежала, побежала – кругами по лужайке, куда угодно, ей было все равно, – она просто знала, как знает щенок, что надо бегать.
– Мэри! Мэри! Трава мокрая! – крикнула тетя Мавис, и даже мать сказала:
– Эй, иди сюда! Сначала переоденься, и тогда я тебя отпущу!
Мэри вернулась, запыхавшись, и пошла за ними в теплый и сладкий запах Чарбери.
Холл в Чарбери был самым обжитым помещением. Туда попадали через узкий коридор, где висели шляпы, пальто и трости и стоял массивный дубовый сундук, пропахший изнутри камфорой и набитый ковриками, подушками, молотками для крокета, сломанными ракетками и всякой всячиной, которую туда складывали все кому не лень. За тяжелой дверью, которая, будучи открытой, фиксировалась еловым чурбаном с ввинченным в него бронзовым кольцом, начинался квадратный холл. На противоположной стороне широкая лестница вела на верхний этаж. В центре холла стоял дубовый стол с большой вазой, куда экономка миссис Уилкокс каждый день ставила цветы. В широком каменном камине горел чурбачок из ствола небольшого дерева, а перед ним стояла каминная решетка, на которой обнажили колени девы в коротких юбках. В холле было и выходившее на площадку перед домом окно с сиденьем под ним, и небрежное сборище диванов и кресел, пружины которых были уже не новые, не жесткие, но и не утратившие упругость.
На одном из этих диванов, перед камином, крепко спал дед Мэри. Его живот вздымался и опускался, широкие складки лица шевелились в ритме храпа.
– Тсс! Не разбуди его! – предостерегла тетя Мавис таким пронзительным шепотом, что ее отец рывком проснулся и сел, раскрыв рот. Седая бахрома волос вокруг лысины встала дыбом.
– Что? Что такое? – бормотал он, не в силах стряхнуть с себя сон. – О, Лили, моя дорогая! – наконец сказал он, моргая. – Ты застала меня врасплох. Я позволил себе за ланчем лишнюю рюмочку портвейна и вздремнул. – Он расцеловал сноху и встал, низенький и толстый – но не безобразно толстый, а приятно, в форме яйца. В бриджах, которые он предпочитал носить за городом, его ноги казались еще короче, чем были на самом деле.
– Ну-ну-ну, и как дела у моей Крошки? – спросил он, наклонился, чтобы поцеловать Мэри, и от улыбки морщины на его лице стали еще глубже. Хотя он был чисто выбрит, когда Мэри обняла его, пятнышко щетины в том месте, где его опасная бритва не сумела одолеть одну морщину, царапнула ей кожу. Она невероятно любила его. Он был из тех людей, с кем можно поделиться чем угодно – надежный, веселый, приветливый, с тонким остроумием, лишенным всякого сарказма. Мэри нравился его приятный, чистый запах мыла «Палмолив» и лавандового масла, которое он втирал в кожу головы, чтобы росли волосы.
– Мэри, беги наверх и переоденься, – велела мать, – а потом можешь погулять. Сейчас Вайолет принесет твой чемодан.
Мэри всегда жила в одной и той же комнате на верхнем этаже дома, куда поднималась по лестнице, скрытой за дверью. Ее комната называлась «каютой», потому что была такая маленькая, что мебель пришлось встраивать в стены, а под кроватью были сделаны выдвижные ящики. Кровать стояла прямо под окном, и Мэри могла по утрам садиться и смотреть на сияющую зелень террасного парка, спускавшегося от дома вниз по склону и огороженного с одной стороны подстриженными кустами тиса, а с другой – опушкой буковой рощи. Иногда, проснувшись среди ночи из-за дующего в лицо холодного воздуха, она садилась и глядела на лужайки, освещенные ярким лунным светом, и слушала кваканье лягушек в лесном пруду. Все в ее комнате было белым, на полу лежал голубой коврик, а над туалетным столиком висела картинка поля с ярко-желтой спелой пшеницей – ее убирала косилка, которую тянули две лошади, буланая и белая, а в голубом небе плыли облака.
Как хорошо было вернуться и увидеть кровать, заправленную чистыми, хрустящими простынями, и комнатку, такую уютную и опрятную, хотя очень скоро там начинался кавардак: Мэри нужно было так много всего сделать, что было некогда наводить порядок. Днем она забегала сюда лишь на минутку, чтобы схватить свитер или торопливо причесаться перед ланчем, и сразу уносилась прочь, полная решимости не тратить время и боясь, как бы что-нибудь интересное не началось без нее.
Она влезла в свою здешнюю одежду – голубую рубашку, серые фланелевые шорты с пряжкой-змеей на ремне, как у мальчишек, спортивные тапочки и старый красный блейзер, который отдал ей Деннис, с головой оленя на кармане. Вытащив из воротника свои длинные волосы, она пробежала по коридору и вниз по маленькой лестнице, но вместо того чтобы пройти через холл, метнулась по задней лестнице и с грохотом и лязгом приземлилась в мощенном красной плиткой коридоре возле кухонной двери.
– Ну надо же! – воскликнула миссис Линни, ковыляя на отекших ногах. Она всплеснула запачканными тестом руками. – Вот же, явилась не запылилась! Хочешь булочку, детка?
Сунув целиком в рот еще горячую булочку, Мэри прошла по плиткам коридора к задней двери и на миг остановилась в нерешительности. Где его искать? Тут так много мест, где он может находиться: в конюшне, в лесу, на огороде, на поле для крикета, в игровом домике – с чего начать поиски? Она решила заглянуть в конюшню, ведь если даже там не окажется ее кузена, Том наверняка знает, куда он пошел. Она свернула влево и, поднявшись на пригорок, нашла Тома в свободном боксе, где он сосредоточенно дергал волосы из хвоста большого буланого Чака. Ее дед держал трех лошадей, двух верховых и одну для двуколки, а в парке свободно бродили три волосатых пони.
– Если вы ищете мастера Денниса, – проговорил Том, сопровождая каждое слово щипком из хвоста дергающегося Чака, – он приходил сюда полчаса назад и взял у меня кусок веревки – сказал, что собирается повесить кого-то. Не знаю, где он щас.
– Ой, огромное спасибо, – поблагодарила Мэри и помчалась вниз с холма. Если речь шла о казни, это, скорее всего, происходило там, где устраивались почти все пытки или казни, – в игровом домике, большом деревянном сарае с песочницей, который дед построил в буковом лесу, подальше от дома, чтобы дети могли там беситься и шуметь сколько угодно. У подножья холма, где его огибала спускавшаяся от дома дорога, в лес вела широкая тропа. Мэри пошла по ней, глядя на бархатные комки мха на корнях деревьев. Выйдя на поляну, где стоял игровой домик, она услышала пронзительный женский визг и хриплый, ломающийся мальчишеский голос, издавший торжествующий вопль. Деннис!
Если бы тетя Мавис увидела зрелище, представшее глазам Мэри, когда она открыла дверь, она бы упала в обморок или даже умерла. Вешали ее дочь Сару. Это была тяжелая девочка, ровесница Мэри, но вдвое крупнее, с пустыми коровьими глазами и флегматичной, но ненадежной натурой. Она читала чужие дневники и без малейших угрызений совести ябедничала нянькам. Сейчас она стояла со связанными ногами у открытого люка, куда сметали песок в пространство под полом сарая, а на ее шею была накинута веревочная петля. Другой конец веревки был перекинут через балку под крышей. На этом конце веревки с мешком на голове, сквозь прорезь в котором сверкали от восторга маленькие птичьи глазки, повис Майкл Шеннон, восьмилетний сын дяди Лайонела. Его старшая сестра Маргарет, которой, с ее торчащими вперед зубами, проволочными очками и липкими руками, в любой игре доставались самые плохие роли, с серьезным видом держала томик «Детской энциклопедии», в которой Деннис читал описание брутальной церемонии. Он вытащил полы рубашки из штанов – вероятно, чтобы вжиться в роль.
Мэри вошла с небрежным видом, так, словно выходила только на минуту, и ее немедленно включили в игру, естественно и без лишних слов.
– Привет, Мария! – сказал Деннис. – Иди сюда, ты можешь быть палачом. Сними мешок, Майкл, и отдай его Мэри. Ты будешь безутешным родственником. Вот, возьми мой носовой платок. – Он сунул мальчишке грязную, мятую тряпку, и тот недовольно, но послушно стянул с головы мешок, потому что слово Денниса всегда и во всем было законом. Игра была хорошая. Она состояла из строгого оглашения преступлений осужденной, краткой молитвы Денниса, великолепно изображавшего пастора из Ярда, и потом, после финальных слов «Пепел к пеплу, прах к праху, ты будешь повешена, пока не умрешь…», долго страдавшая Сара должна была упасть в люк, издавая сдавленный хрип, а Мэри крепко держала веревку, чтобы, хотя ноги Сары касались земли, она почти висела.
Нянька из семейства Ричи, пришедшая позвать детей к чаю, застала четвертую репетицию сцены и пронзительно закричала. Из-за этого Мэри выпустила из рук веревку, и Сара, внезапно лишившаяся поддержки, упала на колени и ударилась подбородком о край люка. Ее нездоровое лицо с сальной кожей сморщилось от боли, она заревела и выбралась наверх, завывая и жалобно причитая. Все остальные стояли, ошеломленные. Все было испорчено.
– Вот-вот, вы видите сами, – с торжеством проговорила она. – Такое озорство всегда заканчивается слезами. – Это была нянька старого закала, простая, как домашняя лепешка, кладезь традиционных высказываний всех нянек, таких как «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали», «Если б было все равно, люди б лазили в окно» и «А ты сделай через не могу».
– Идите все пить чай и не забудьте помыть руки, – велела она и направилась к дому, ведя с собой жалобно хнычущую Сару.
– Слушай, Мария, давай пойдем длинной тропой, – предложил Деннис, заправляя рубашку в шорты.
– Я тоже пойду! – радостно закричал Майкл.
– Нет, и не думай, – отрезал Деннис, – ты вернешься с Маргарет. Все, линяй отсюда.
Схватив его в охапку, он вынес мальчишку из сарая и шлепнул по заду. Майкл сердито поплелся за долговязой сестрой, оглядываясь через каждые пять шагов и грозя кулаком. Он был упрямый и вредный.
Деннис рассмеялся. Он был старшим из всех внуков, и всеобщее обожание укрепило его невероятное самомнение. Он был вице-капитаном в своей подготовительной школе, капитаном в крикете и боксе и героем для мелюзги. Взрослые страдали от его самоуверенности и говорили между собой: «Ну, ничего, первый же год в школе выбьет из него всю дурь». Но ничего не делали, чтобы подготовить Денниса к ждавшему его шоку. Мэри невольно ухудшила положение, потому что своей слепой преданностью подкрепляла его самомнение. Для нее он был божеством, ей было все равно, как он с ней обращается, и ее переполняли восторг и благодарность, когда, по секрету от всех, он позволил ей считать, что они помолвлены.
Он был очень красивый мальчик – юная, смягченная версия своего отца. Такие же темные глаза с по-невинному длинными, загнутыми ресницами, которые по справедливости должны были бы достаться Саре, такая же заразительная улыбка и стремление смеяться над чем угодно, лишь бы смеяться, и такое же сочетание смуглой от природы кожи и очень белых зубов. Его черные волосы росли на лбу таким же клинышком, как у отца, хотя не настолько выраженным. Гай Ричи буквально лучился обаянием, и его сын Деннис, похоже, вырастет таким же «чертовски хорошим парнем» для мужчин и «дорогая, кто тот привлекательный мужчина?» для женщин на вечеринках.
Деннис схватил Мэри за руку, они выпрыгнули вместе из сарая и побежали прочь от остальных по тропе, которая повела их по нижней из трех террасных лужаек. Мэри остановилась и поглядела на ха-ха-стену[6], отделявшую ровный подстриженный газон от длинной, неровной травы в парке.
– Давай пойдем и посмотрим пони? – предложила она. Особенно ей хотелось увидеть маленькую серую Мышку, которую она считала своей, потому что на ней больше никто не ездил.
– Нет, – сказал мальчишка и потянул ее в другую сторону. – Какой интерес глядеть на старых пони? Сегодня утром я уже ездил верхом. Между прочим, я прыгнул через ствол дерева – вот на такую высоту. – Он поднял руку от земли так высоко, что дерево, по-видимому, было самым большим в Англии. – Том сказал, что я отлично сижу на пони. Ты должна завтра попробовать. Я вот что скажу… – Его явно озарила новая идея. – Попробуй спрыгнуть с ха-ха-стены! Если спрыгнешь, тогда мы до чая сходим и посмотрим пони, – великодушно добавил он. – Давай! – Он потащил ее к краю стены. – Я бросаю тебе вызов, Мария!
Стена была высотой больше полутора метров, и обычно все спускались в парк по вделанным в нее камням. Никто из детей, кроме Денниса, никогда с нее не прыгал, да и он сделал это в прошлые каникулы, потому что отец заставил. От одной лишь мысли об этом у Мэри закружилась голова. Она стояла на стене и глядела, вытаращив глаза, на простиравшийся внизу парк, зеленую бездну с колючками, камнями и коровьими лепешками. Но вызов есть вызов, особенно если он от Денниса.
– Давай ты первый, а потом я, – сказала она с мольбой.
– Ладно. – Он встал на краю, закатал рукава без необходимости, скорее как жест, придавший ему уверенность, и упруго, как кот, прыгнул и приземлился на четвереньки, проклиная впившуюся в ладонь колючку. Мэри сделала глубокий вдох. Прыжок не стал для нее проще – просто теперь он сделался до отчаянья неизбежным. Она закрыла глаза, услышала голос Денниса: «Трусиха, трусиха», – и бросилась в бездну. Внутри нее все рванулось кверху, а тело падало вниз, и потом, с ударом, обжегшим ее подошвы, она коснулась земли, потеряла равновесие, качнулась вперед и упала во весь рост. Когда она села, ее поразила ужасная боль в щеке, словно кто-то влепил ей возмутительную пощечину.
– Как дела? – Деннис сел возле нее на корточки. – Ой, Мария, – воскликнул он с ужасом, и она увидела, как он побледнел, – у тебя кровь!
Она потрогала щеку и с удивлением посмотрела на красное пятно на ладони.
– Где рана? Я не чувствую место, где мне больно, – спросила она.
– На лбу, – ответил Деннис, глядя на нее с ужасом и восхищением. – Рана ужасно глубокая. Внутри нее что-то белое – ничего себе! Я думаю, что у тебя рана до кости!
Мэри испытывала не только боль, но и восторг. А еще чувствовала себя важной персоной – она поранилась до кости! Но острой боли пока не было – только общая в той части лица, которой она ударилась о землю, и ей было даже приятно, что она может чем-то похвастаться. Деннис все сильнее пугался, в его темных глазах появилась тревога. Сердце Мэри чуть не лопалось от любви к нему, когда он с серьезным лицом оторвал полоску от полы своей рубашки и неловко забинтовал ей голову. Потом посмотрел на нее.
– Кровь проступила сквозь повязку! – сообщил он с испугом. – Надо идти домой. – Он встал на ноги и расправил плечи. – Тебя понести?
К его облегчению, Мэри отказалась. Он помог ей встать на ноги и, первым поднимаясь по ступенькам в стене, подал ей руку. Они пошли вверх по склону к дому, она опиралась на его руку, поправляя повязку, норовившую сползти на глаза. Теперь она начинала чувствовать более локальную боль на лбу, острую и холодную, словно кто-то прижимал к ней кусок льда.
– Покажем взрослым или нянькам? – спросил Деннис, когда они подошли к дому. Мэри уже с трудом сдерживала слезы, потому что боль все нарастала.
– Нянькам, – единодушно решили они, выбрав меньшую из двух истерик, поднялись на маленькую каменную террасу и прошли через французскую дверь в детскую.
Все уже пили чай. Няня Ричи уже открыла рот, чтобы сказать: «Вот и коровий хвост приплелся за коровой», – но при виде рыдающей Мэри и крови, текущей по ее лицу, она издала слабый крик, в котором смешались шок, забота и машинальный упрек, и бросилась к ней.
– У Мэри рана до кости, – сообщил Деннис. Сара, Майкл и Маргарет с восторгом уставились на нее, а Джулия, маленькая сестра Денниса, сидевшая на высоком стульчике, замахала ручками и ножками, придя в страшное возбуждение. Няньки Маргарет и Майкла присоединились к няне, когда та разматывала окровавленный лоскут рубашки, и спорили, что надо делать.
– Давайте я сразу отведу ее наверх, ведь рана серьезная, – предложила молодая нянька, но, хотя няня постоянно слышала от матери Мэри, что ей следует взять на себя ответственность за девочку, как будто та тоже ее подопечная, она слишком хорошо знала свои права и не собиралась этого делать.
– Нет-нет, – заявила она, поджимая губы, – так нельзя. Наш долг отвести ее к матери, так что именно туда она и пойдет. Пойдем, ягненочек.
Мэри уже не сдерживалась и плакала навзрыд не только от боли, но и от страха. Няня взяла ее за руку и повела в холл, где взрослые пили чай. Деннис бежал впереди.
Он ворвался в круг из кресел и диванов, стоявших вокруг огня, и возбужденно закричал:
– Мэри поранилась до кости! Мэри поранилась до кости!
Он добился эффекта. Возникший переполох при виде крови на лице девочки мгновенно перерос в панику. Мэри смутно видела бросившиеся к ней женские фигуры, побледневшее лицо матери. Все осматривали рану, что-то кричали. Потом дядя Гай взял ее на руки и понес наверх. Сквозь рыдания она слышала голос дяди Лайонела: «Юный идиот, порез глубокий, но вовсе не до кости», и разочарованные и сердитые возражения Денниса: «Но я видел кость – я ее видел, честное слово!»
Доктор Манро наложил пару стежков на лоб Мэри и обещал ей, что останется совсем крошечный шов: «Я ведь понимаю, как это важно для юных леди. Ха-ха!»
Впрочем, не считая боли и парочки мучительных ночей, когда мать сидела возле нее, пела песенки и давала аспирин, инцидент почти не затронул Мэри. Вскоре ей позволили бегать вместе с остальными детьми, ездить верхом, играть в крикет и делать все, что ей хочется, а над ее левым глазом, как у пьяницы, был налеплен крестом липкий пластырь. Рыцарское поведение Денниса добавилось к его славе. Она была навеки благодарна ему за то, что он был с ней рядом, когда она ударилась.
Впрочем, у взрослых все было не так просто. Хотя в то время Мэри ничего не замечала, позже она узнала, что между ее матерью и тетей Мавис возник нешуточный спор, чей ребенок виноват. Это было всего лишь одно из периодических обострений непризнанной антипатии, тлевшей между ними с тех самых пор, когда Лили, дочка портного, ухитрилась подцепить Джорджа, брата Мавис, в его наивном возрасте двадцати двух лет. Временами Лили была не прочь затеять хорошую ссору. По ее словам, для нее это был выброс энергии, не дававший скучать. Однажды она затеяла полугодовую свару с мясником на кенсингтонской Хай-стрит, которая велась исключительно на почтовых открытках, так же, как некоторые люди играли в шахматы. Еще у нее велась перманентная вендетта с генеральным почтмейстером, и у того было нечестное преимущество – он не платил за почтовые марки.
Когда в Чарбери делалось слишком скучно, она нарочно подкалывала Мавис или своего деверя Лайонела. Одно время она любила говорить: «Женщины и дети проходят первыми!» – и отступала в сторону перед дверью столовой, пропуская вперед пухлую жену Лайонела, и этим шокировала деверя до глубины его занудной души. Через много лет, рассказывая Мэри об этом, она высказала предположение, что, когда приходило время родиться одному из его детей и у Грейс начинались схватки, Лайонел часами ходил по саду и заглядывал под каждый куст крыжовника[7]. Одиннадцатилетней Мэри дядя Лайонел казался просто скучным. Через много лет она обнаружила, что он совершеннейший зануда.
Как и Гай, он занимался семейным бизнесом – рестораном «Шеннонс» на Нортумберленд-авеню. Свою жизнь он поделил на сферы – работа, дом, отдых, общение с людьми. С немецкой пунктуальностью он занимался спортом, доступным в Чарбери, и никогда не обсуждал в это время деловые вопросы. Он был любящим супругом и образцовым отцом, но всю родительскую заботу и нежность он оставлял дома вянуть, как осенний лист, когда входил в свой офис, расположенный над банкетными залами в ресторане на Трафальгарской площади. У него была узкая голова и тонкий бледный нос, на котором он носил пенсне на серебряной цепочке. Его тело с тонкими, как у цыпленка, костями уже в тридцать шесть лет выглядело высохшим и изношенным, словно он никогда и не был молодым. Его жена Грейс, маленькая толстушка, была уютной и домашней. Она гораздо охотнее штопала носки, чем читала книжки, и, казалось, с наслаждением считала себя такой глупой, что спрашивала у мужа буквально каждую мелочь. Она обожала Лайонела и была невероятно предана ему.
Маргарет унаследовала от матери прилипчивость, но не ограничивалась отцом. Она всегда липла к людям, вешалась, подобно рептилии, им на шею слабыми руками и говорила: «Тё-о-отя или дя-а-адюшка, я-а-а хочу-у-у ва-а-ас спроси-и-ить – вы лю-у-убите меня-а-а?» Если получала нагоняй, то уползала прочь и общалась лишь со своей совестью, которая была больше, чем требовалось для жизни. Когда Маргарет не обнаруживала собственных грехов, то переживала из-за чужих. Сразу было видно, что она станет «хорошей женщиной», когда вырастет.
Как-то субботним днем все пятеро детей сидели в парке на дереве с качелями, огромном старом вязе. Помимо массивного сука с качелями, здесь имелось много удобных и замечательных местечек. Маргарет всегда помогали залезть на нижний уровень, где еще не начинались тонкие ветки, хотя все остальные, даже маленький Майкл, могли забираться туда самостоятельно. У каждого были собственные сиденья. Деннис, конечно, сидел выше всех и клялся, что видит шпили кафедрального собора в Эксетере. Иногда он восклицал: «Блин, я чуть не упал!» – чтобы напомнить остальным, как опасно у него наверху. Под ним на гладкой кривой ветке сидела Мэри, прижавшись спиной к стволу дерева, и его спортивные тапочки болтались почти перед ее глазами. Оттуда она смотрела сквозь молодую ярко-зеленую листву на парк и ферму на другой стороне авеню, на вспаханное поле за фермой, зеленые складки местности и скрытые в них долины, простиравшиеся до самой трубы цементного завода и еле различимых в дымке крыш Ярда. Внизу слева она видела широкую спину пасущейся Мышки.
Она доехала на пони этим утром до Лимчерча вместе с Томом на Баке и Деннисом на старом поло-пони Вояке, который «тащил, как локомотив», по словам Тома, – даже Деннис не всегда мог его сдержать. Они с Деннисом устроили скачки, и Мышка мчалась галопом довольно быстро, как скаковая лошадь, ее маленькие ноги выстукивали экстатический скоростной ритм, а ходившее под Мэри ходуном серое плечо потемнело от пота. Все было восхитительно. Остановившись, Мэри и Деннис с сияющими глазами и красными щеками стали ждать, когда к ним лениво подъедет длинноногий Бак.
– Ну вы просто разбойники, – проворчал Том. Светило солнце, высоко в небе пели жаворонки, Мэри и Деннис тоже пели по дороге домой, сияя от интимного чувства их общей радости. Они невероятно проголодались и съели на ланч жареную баранину и пирог с патокой.
Жизнь была превосходной. Мэри была не просто довольна, что сидит на дереве с качелями среди зеленой листвы, болтает о пустяках, слушает и сама выдает нехитрые шутки, разлетающиеся вверх и вниз среди ветвей. Она была абсолютно счастлива.
Впереди воскресенье, а в Чарбери было заведено угощать в этот день обедом кого-то из детей в столовой. Остальные дети завидовали этому больше из-за еды, чем из-за компании.
– Завтра моя очередь обедать в столовой, – объявила Мэри.
– Нет, моя. – Голос Маргарет долетел с безопасного и неудобного нижнего сиденья.
– Ой, блин, – сказала Мэри. – Деннис, правда ее очередь?
Их предводитель задумался.
– Возможно, – серьезным тоном заявил он. – Ее очередь после Майкла, а он был в столовой на той неделе, правда, Майкл?
– Да, точно. Мы ели шоколадное суфле, и я съел две колоссальные порции и потом еще крем, когда никто не видел.
– Миссис Линни сказала мне, что завтра будет шпинат со сливками, – простонала Мэри. – Тебе повезло, Мэгги.
Маргарет внезапно услышала голоса, словно Жанна д'Арк. Она взглянула наверх, и сквозь листву блеснули ее очки.
– Мэри, если ты так хочешь, я уступлю тебе мою очередь, – с восторгом сказала она.
– Нет-нет, не надо, не надо, – возразила Мэри, – ведь завтра твоя очередь.
– Мне все равно, – заявила Маргарет и вцепилась в сук, опасаясь, что, упав, отправится прямиком на небеса. – Я хочу, чтобы ты пошла вместо меня. И если ты не пойдешь, то я тоже не пойду – вот так!
– Ну ладно, – неприветливо буркнула Мэри. – Я не против. – Она знала, что Маргарет так же, как и все остальные, обожала ходить на ланч в столовую. Было что-то болезненное и постыдное в ее откровенной, ненужной жертвенности, которая омрачала желание последовать ее примеру. Когда Маргарет выросла, она со всей страстью и без разбора занялась добрыми делами, да с таким сокрушительным милосердием, что на всем, что она делала, мерещился ярлычок «Благотворительность».
Мэри уже через минуту забыла об этом, когда внизу на тропе увидела две фигуры и детскую коляску.
– Гляди – няньки! – сообщила она, дергая Денниса за ногу.
– О, классно! Сейчас мы им устроим, – отозвался он.
«Устроить» означало ужасно забавную игру, в которой они с безопасной позиции осыпали всякими оскорбительными словечками две головы в чепцах, когда няньки проходили под деревом.
– У няньки Маргарет растут усы-ы, – пропел Деннис.
– А когда она наклоняется, у нее скрипят косточки в корсете, – подхватила Мэри, словно исполняла гимн.
– Не будь такой смешной, не надо, говорит няня, – донеслось от Сары, а Майкл чуть не свалился с ветки от восторга и закричал, что у няньки на лице родинка, родинка, старая родинка! Дерево затряслось от хихиканья, но няньки понимали, что на дерево они не залезут и им остается только игнорировать насмешки детей – до поры до времени.
– Это неправильно, – сказала няня няньке Шеннонов, когда они удалились под крики: «Няня говорит „неправильно“, а это неправильно – говорить „неправильно“». – Я должна сообщить об этом – ради блага самих детей.
В конце концов бабушка поговорила с ними об этом. Каждый вечер перед сном дети по очереди подходили к ней и желали спокойной ночи, а она давала всем по шоколадке из неисчерпаемой жестяной коробки. Сара когда-то копила свои шоколадки вечер за вечером, а когда набрала их столько, чтобы устроить пир, обнаружила, что они испортились.
Мэри выпила в детской горячее молоко с печеньем, и, прежде чем мать поднялась к ней в вечернем наряде, чтобы уложить ее в постель и поправить одеяло, Мэри в голубом халате и шлепанцах сбежала по маленькой лестнице и прошла по застеленному мягким ковром коридору к комнате бабушки. Она приложила ухо к двери, чтобы узнать, есть ли там кто-нибудь, потому что бабушка любила видеться с ними наедине, но не услышала никаких звуков, кроме бабушкиного кашля. Мэри постучала и после тихого «Заходи!» прошла прямо к большой кровати под окном.
Миссис Шеннон не ходила двадцать шесть лет. Перед рождением своего последнего ребенка она споткнулась о жившую в доме маленькую собачку и неудачно упала, повредив бедро. Дочка Винифред родилась прежде времени и с легким повреждением мозга, а потом в бедре матери развился туберкулез и распространился по телу. Мэри воспринимала как само собой разумеющееся, что ее бабушка жила в постели, или в инвалидной коляске, или в плетеном кресле с высокой спинкой, как в кукольном спектакле «Панч и Джуди». Зимой кресло стояло в холле, а в летнюю жару его выносили в пристройку. Мэри считала, что у бабушки нет ног, и хвасталась этим в школе перед девочками.
В изножье кровати лежал скайтерьер, потомок того, из-за которого когда-то упала его хозяйка. Хотя Герберт Шеннон хотел убить собачку, его супруга заявила, что Дикки не виновата, и полюбила ее еще больше.
– Ну, моя милая, – проговорила бабушка, когда Мэри села на стул возле кровати, – расскажи, как прошел день. Мы не виделись за чаем, потому что злодейка Тэгги не позволила мне спуститься. – Она скорчила гримаску. Тэгги, сиделка Мак-Таггарт, ухаживала за бабушкой и носила ее, как младенца, на своих коричневых руках.
Мэри оживленно рассказала ей про поездку на пони. Она любила рассказывать бабушке обо всем и слушать, как та говорила: «Да, да, я прямо вижу это!», когда удавалось описать что-то близко к реальности. Бабушка всегда так быстро все понимала – не как большинство взрослых, которые, казалось, и не пытались ничего понять. Порой бабушка перебивала: «А потом, я думаю, он сказал…» – и делала какое-то точное замечание, показывавшее, что она точно ухватила суть. Когда Мэри закончила рассказ про утреннюю поездку, бабушка, вместо того чтобы сказать: «Скоро мы купим тебе пони побольше», сказала: «Какая замечательная Мышка. Завтра, если будет хорошая погода, я попрошу Тэгги вывезти меня в сад, и ты покажешь, на что она способна».
Когда они обсудили завтрашний ланч, бабушка опустила глаза и, стряхивая что-то со своего жакета, словно невзначай проговорила:
– А потом, кажется, вы… э-э… сидели на дереве с качелями, верно?
– Да, мы все сидели, и Маргарет ужасно ныла, ну, как всегда, а потом внизу прошли няньки с Джулией, и мы… – Тут она благоразумно остановилась, как раз вовремя.
– Ничего, – сказала бабушка, – я видела вас в телескоп и слышала с помощью волшебной трубки. Милая моя, – она взяла Мэри за руку, – нехорошо так делать. Это грубо, правда? Надеюсь, ты это понимаешь?
– Ну, в общем-то да, бабушка, но это было так смешно. – Мэри с надеждой взглянула на нее. Бабушка почти всегда любила шутки.
– Разве не было бы забавнее, если бы над этой шуткой могли посмеяться все – и няньки тоже? Ты помнишь, что сказала королева Виктория в ответ на дерзость придворного?
– Нам не смешно.
– Вот-вот. Няне тоже не было смешно. Она и королева Виктория обе знают, что хорошие манеры – одна из самых важных вещей на свете. Вот почему Виктория была такой великой королевой, и ее все так уважали – потому что она была великодушной. Будь великодушной, моя Мэри. Ты такая милая деточка, и я хочу, чтобы тебя все любили… И они будут любить. – Она взяла Мэри за руки. – Ну а теперь сначала обними меня, потом возьми шоколадку и ступай спать!