Мэри временами слышала от людей, что они не переносят одиночество. Она никогда не могла это понять. Всю свою жизнь она нуждалась временами в блаженном одиночестве, а теперь оно требовалось ей особенно остро. Если уж она не могла быть вместе с любимым мужчиной, тогда лучше быть одной.

Она пыталась найти уединение в маленьком доме на Маргерит-стрит, но в Лондоне оказалось слишком много людей, которые считали своим долгом звонить ей или навещать в любое время суток, чтобы скрасить ее одиночество. Она представляла себе, как жены говорят своим супругам: «Дорогой, мы обязаны что-то сделать для Мэри. Прислуга в последнее время взяла на себя все хлопоты, так что у меня образовалось много свободного времени, надо потратить его на бедняжку. Тут уж ничего не поделаешь». Потом они подойдут к телефону и позвонят ей.

– Знаешь, Мэри, я очень обижусь, если ты забыла, что можешь прийти к нам в любое время, когда захочешь. Когда ты пообедаешь у нас на следующей неделе? В понедельник, во вторник, в среду, четверг?..

И вот она, прихватив Бинго, приехала в Литтл-Крик-Энд ради долгого одиночества. Там не было никого, кроме нее и собаки, да еще тысячи воспоминаний о других выходных, когда в одиноком доме на Эссекских болотах были два человека и пес.

– Ты сошла с ума, – сказала ей мать. – Зачем ты мчишься в такую глушь? Лучше приезжай к нам с Джеральдом и поживи у нас, раз тебе тяжело. Там ты будешь грустить еще больше.

Они едва не поссорились из-за этого. Мать не понимала, что ей как раз и хотелось грустить, ни на что не отвлекаясь. Ей хотелось наполнить время ожидания мыслями о нем, держаться в стороне от всех, так, словно она сдала себя в банковское хранилище до его возвращения.

Люди были добрыми, приветливыми и забавными, но они считали, что компания и разговоры – это синонимы, а у некоторых из них были голоса, царапавшие ее мозг. Собакам тоже можно сказать много всего. Они всё понимают, хотя и не могут это подтвердить, и на них всегда приятно смотреть, на спящих и бодрствующих. Вот Бинго сейчас спал в своей корзинке сбоку от камина, спал и похрапывал с тихим свистом; его короткие крепкие ноги и одна косматая бровь дергались в темпе его сновидений. По другую сторону от камина в глубоком кресле расслабленно, нога на ногу, полулежала Мэри с чашкой кофе в руке; шелковый халат соскользнул с колена, на ноге покачивалась домашняя туфелька. За неверным светом стоявшей возле Мэри керосиновой лампы и за светом пламени в очаге остальная часть комнаты была погружена в тень, но не в такую тень, что заставляет тебя боязливо вглядываться в нее, а в мирную и уютную, словно скрытые в ней предметы терпеливо ждут, когда они снова понадобятся хозяйке. За стенами дома бушевала в бессильной ярости ночь, швыряя в оконные стекла струи дождя. Как странно, думала Мэри, что всего лишь несколько десятков сантиметров стены отделяют спокойный уют гостиной от воющей, хлещущей дождем темноты. Да, непокорные творения – наши дома, хижины и дворцы.

Ее ужин стоял на подносе у очага, она читала и ела, но теперь книга лежала, раскрытая, на ее коленях, а она обнаружила, что взгляд все чаще устремляется к язычкам пламени, выскакивающим из раскаленной угольной массы, чтобы лизнуть и окутать огнем лежащие сверху черные куски угля. Завтра, подумала она, я возьму в сарае поленья и подсушу, чтобы у меня был древесный огонь. Она рассеянно накрутила на палец прядь из копны темных, отросших почти до плеч волос. Мэри давным-давно не была в парикмахерской и не приводила голову в порядок. В эти дни ей все казалось бессмысленным, ничего не хотелось делать, и она решила этот вопрос кардинально – просто не смотрела на себя в зеркало.

Она была маленькая, худая и очень бледная, с миндалевидными, глубоко посаженными глазами. Уголки ее рта были грустно опущены, но он умел и широко улыбаться веселой, словно мальчишеской, улыбкой.

Она взглянула на висящие на стене часы – сине-белую фарфоровую тарелку. В Лондоне она бы торопливо спустилась в это время в холл, услышав, как стукнул клапан почтового ящика, чтобы посмотреть, нет ли там белого конверта со штампом «ПОЛУЧЕНО С КОРАБЛЕЙ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА» на уголке. Вдруг сегодня пришло письмо? Надо было бы подождать до вторника. Ведь некому переслать ей сюда письмо, потому что она отпустила Дорис на выходные, и та уехала к родным в Далстон-Ист.

Мысленным взором она уже ясно видела белое письмо, криво лежавшее на темном коврике у входной двери. Чем больше она думала об этом, тем тверже верила, что письмо там. Как мучительно теперь ей ждать. Как она не подумала об этом раньше? А если в нем что-то важное?

Сев в кресле, она захлопнула книгу и положила ее на столик. Я позвоню Анджеле, решила она, и попрошу ее заглянуть завтра ко мне. Она знает, где спрятан ключ от задней двери – под цветочным горшком. Возможно, это глупо, но я и правда с нетерпением жду это письмо. К тому же там может оказаться что-то такое, что требует немедленного ответа.

Она с усилием оттолкнулась от кресла. У нее болели суставы после долгой прогулки под дождем, которую они с Бинго совершили сегодня днем до того, как тихое накрапывание перешло в свирепый шторм. Бинго открыл один глаз и стукнул хвостом по полу, когда она взяла лампу и прошла в другой конец комнаты, под каркас из балок, где когда-то была стена. Вдали от огня сразу стало холодно. Телефон стоял на столике возле окна. И когда Мэри снимала трубку, она слышала стук дождя по стеклу и стоны ветра, который пролетал через обширные болота, чтобы повыть над ее домом.

В трубке стояла мертвая тишина.

– Алло… Алло… – Она несколько раз нажала на рычажок аппарата, но раздраженная телефонистка не оборвала ее и не сказала недовольным тоном: «Уэзерби. Номер, пажалста?» Никаких гудков. Безмолвие. Вероятно, ураганный ветер повредил линию. Проклятье. Стуча каблучками по полу, Мэри в задумчивости вернулась к очагу и, перешагнув через Бинго, снова уселась в кресло. Откинулась на спинку, убрала со лба волосы, нахмурилась, прикусила зубами палец, вытянула ноги. В общем-то, ничего страшного, письмо от него едва ли придет так быстро после предыдущего, но все равно ей было досадно. Завтра она пройдет к перекрестку, доедет на местном автобусе до деревни и позвонит оттуда в Лондон. И это будет вполне нормально, потому что сегодня она все равно ничего не может сделать. Она со вздохом расслабилась и снова взялась за книжку. Значит, завтра она так и поступит. Только хорошо бы погода хоть немного наладилась.

Когда сине-белая тарелка негромко пробила девять раз, Мэри машинально протянула руку и включила приемник. Он тут же зашипел и затрещал. «Мне надо как-нибудь убрать этот треск», – подумала она, в первые мгновения не вслушиваясь в голос диктора. Но потом…

«Адмиралтейство с прискорбием сообщает, что сегодня утром подорвался на мине и затонул британский эсминец „Фантом“. Два торговых судна, ответившие на сигнал S.O.S., подняли на борт нескольких моряков, но, вероятно, трое из семи офицеров и двадцать матросов погибли. Их ближайшие родственники уже проинформированы. „Фантом“, спущенный на воду в 1927 году, был эскадренным миноносцем класса „Х“ водоизмещением 1300 тонн…»

Мэри выключила радио. Слова затихли, и ничто уже не напоминало о том, что они были произнесены. Она по-прежнему сидела в желтом световом пятне лампы, а на подлокотнике кресла балансировала недопитая чашка кофе. По-прежнему горел огонь, оранжевые и желтые язычки с шипением плясали на кусках угля, по-прежнему лежал в своей корзине Бинго, вытянув короткие ноги, дергал ими, словно мчался галопом, по-прежнему тикали сине-белые часы. Ничего не изменилось, но все же ничто не было прежним. Даже буря за стенами, казалось, притихла, а комната затаила дух и ждала, хотела узнать, как Мэри воспримет печальное известие. А она сидела в кресле и, пока по ее коже полз холодок осознания случившегося, говорила, говорила себе, все менее и менее убежденно: «Неправда, это неправда».

Ближайшие родственники проинформированы. Так что, возможно, на коврике у двери что-то лежит, но не белый конверт – а желтый, и ей придется ждать до утра, чтобы узнать об этом. Почему-то ей некстати подумалось: «Ну теперь у мамы будет повод упрекнуть меня – мол, она же уговаривала меня не уезжать. Да, зря я приехала сюда».

Странно, но ей совсем не хотелось плакать. Она была совершенно спокойна, вот только в груди стучал тяжкий молот. Она представляла, как он грохочет под тонким шелком ее халата.

– Бинго, – проговорила она, – Бинго, случилось ужасное. – Маленький пес выпрыгнул из корзины, встряхнулся, зевнул, потянулся и засеменил следом за ней к двери. Порыв ветра и дождь хлестнули ей в лицо, когда она распахнула дверь и вгляделась в бушующую черноту. Дрожа от холода, она обреченно захлопнула дверь, отказавшись от импульсивной идеи дойти до деревни и постучаться к кому-нибудь, у кого есть в доме телефон, – позвонить Анджеле, в Адмиралтейство, хоть кому. Нет, не получится. В такую непогоду она не дойдет до деревни, ведь до нее больше восьми километров. Даже не найдет дорогу до нее. А если и доберется, то ей нужно будет постучаться в незнакомый дом, что-то объяснять чужим людям, звонить в их присутствии…

Стук черепицы, упавшей во двор с крыши кухни, усилил ее отчаяние. Буря безумно сильная. Придется ждать. Ждать – и стараться не думать. Она вернулась к очагу. Пожалуй, если она снова сядет и возьмет в руки книжку, все снова наладится. Время отползет назад, и она обнаружит, что ничего не произошло.

Но ведь такое не могло с ней случиться – с кем угодно могло, но только не с ней. Трагедии случаются с другими людьми, не с тобой. Четыре офицера были спасены, и, конечно, он был одним из них. «Мне везет, мне всегда везло». Разве он не говорил об этом в казино в Каннах в ту чудесную ночь – неужели это было в мае, совсем недавно? А теперь кажется, что совсем в другой жизни.

«Ох, любовь моя, мы с тобой больше не поедем за море в страны вечного лета».

Не думать, это единственный выход. Она отнесла чашку с кофе в маленькую кухню с каменным полом, зажгла другую лампу, принесла стоявший у огня чайник и помыла посуду. На кухне было холодно, и она пошла за пальто, чтобы надеть его поверх халата. В шкафу, кроме ее пальто из верблюжьей шерсти, были огромные резиновые сапоги, старая, видавшая виды яхтенная кепка и потерявшие форму серые фланелевые брюки в масляных пятнах. Быстрым, испуганным движением она закрыла дверцу и вернулась на кухню, стараясь занять свой мозг чем-то другим и конкретным, например размышлениями – когда ей выйти утром из дома, чтобы сесть на ранний автобус, и кому надо позвонить.

Закончив с уборкой посуды, она не стала больше сидеть у огня, а решила подняться в комнатку с неровным полом и желтыми ситцевыми занавесками, лечь в постель, где ей будет тепло, мягко и темно, и ждать утра.

– Пойдем, Бинго. – Она наклонила корзинку и вытряхнула из нее маленького керн-терьера, сонного и недовольного. – Пойдем, сегодня тебе можно спать у меня.

Она наполнила бутылку горячей водой, почистила зубы и причесалась – совсем как обычно – погасила лампы и забралась между пахнувшими чистотой простынями, чувствуя себя очень маленькой. Она лежала на спине под низким потолком, ощущая теплую тяжесть собаки на ногах, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, борясь с мыслью, которую гнала от себя с той самой минуты, когда торжественно-печальный голос из радиоприемника разрушил ее налаженную жизнь. С мыслью о том, что, возможно, больше никогда, больше никогда…

Нет, она не должна позволять себе думать об этом, думать о будущем. Прошлое, надежное прошлое – вот за что надо держаться. Безопасней глядеть назад, а не вперед. Пока она лежала и ждала, глядя на неясные очертания занавески, трепетавшей у приоткрытого окна, слушая ветер, дождь и лай собаки за болотами, она думала о вещах, которые ушли в прошлое, о годах, которые вели к этому вечеру – к кризису ее жизни. Обо всех тривиальных, мимолетных, восхитительных, обыденных вещах, которые происходили, создавая эту молодую женщину, что лежала теперь в пахнувшей чистым бельем темноте и ждала рассвета, чтобы узнать, жив ее муж или погиб.