Лежа в постели в Литтл-Крик-Энд, Мэри вслушивалась в скрип тополя за окном – его голые ветви трепал ураган. Она представляла себе, как его темный, словно тюленья кожа, ствол согнулся мучительной, длинной дугой под хлещущим дождем. Чудится ей или нет, что ветер наконец стал затихать? Ночь и шторм продолжались бесконечно долго.
Была ли у нее когда-нибудь такая ночь? Такая длинная, что в ее сознании пронеслась целая жизнь? Ночь вне времени. Говорят, так бывает, когда человек тонет, но там это происходит за пару секунд. Нет, не надо, не надо. Подумай о чем-нибудь другом, скорее.
Но ведь в море так холодно.
Она заставила себя вернуться мыслями в Италию, к той тревожной дороге домой, которая закончилась разочарованием из-за Чемберлена и его клочка белой бумаги. Почему война началась не тогда, а годом позже? Тогда Сэм еще не был в R.N.V.R. – Королевском морском добровольческом резерве. Он не отправился бы сразу в море и не оказался бы на «Фантоме».
Он вступил туда вскоре после их возвращения. Мэри помнила его слова: «Этот ублюдок Гитлер украл у нас часть медового месяца. Я постараюсь, чтобы ему это не прошло даром». Еще она вспомнила, как он сказал два месяца назад: «Когда все это закончится, мы с тобой вернемся в Амальфи. Слышишь?» Это было на вокзале Кингс-Кросс перед отправлением его поезда.
«Ох, любовь моя, мы с тобой больше не поедем за море в края вечного лета…»
У него была фуражка набекрень. Важно запоминать такие вещи. Множество мелочей. Они надолго останутся в ее памяти.
Внизу снова пробили сине-белые фарфоровые часы. Семь раз. Через час она пройдет до конца дороги, чтобы поймать автобус, проходящий по шоссе. Она ясно видела, как все будет. Через четверть часа она выйдет к деревне Уэзерби, там начнутся обычные проблемы с линией: трудно дозвониться, а старая миссис Мунди будет глядеть на нее сквозь стекло телефонной будки. Половина девятого. Прислуга разбудит Анджелу, спящую в большой атласной постели, – сонную и ничего не понимающую. Слышала ли она новости, или Мэри придется ей сообщить? Как минимум пройдет еще полчаса, пока Анджела оденется и помчится на авто через Риджентс-парк, через Гайд-парк, через Итон-сквер и до Маргерит-стрит. Зайдет в заднюю дверь, поднимется по ступенькам, подберет телеграмму, валяющуюся на коврике у входной двери, и снова позвонит Мэри на почту в Уэзерби.
«Вам звонят, миссис Ховард», – крикнет дочка миссис Мунди из задней комнаты, где находится коммутатор, и Мэри перестанет читать сообщения о лицензиях на оружие и «потерянном маленьком черно-белом терьере» и вернется в будку, чтобы услышать то, что она и так уже знала.
То стихотворение – как там оно?
Нет силы долее терпеть!
Он не придет – я это знала…
Так она чувствовала. Так знала. Невозможно быть так близко к кому-то, как она была к Сэму, и не знать. Она была уверена, как ни в чем и ни в ком, даже в нем, что он не вернется.
Он не придет – я это знала…
О, Боже мой, как я устала!
О, Боже, если б умереть!
Но Мариана ошиблась. Ты не мог умереть. Ты должен жить дальше. Ты обязан сохранить себя. Жизнь – это бесценно. Все, что случилось с тобой, как бы тесно это ни было связано с другими людьми, развивало и укрепляло тебя. Ты стал человеком, личностью.
Ничто не может случиться в жизни, чтобы отменить тот факт, что я – это я. Поэтому я должна продолжать быть собой. Теперь осталась только я.
Странно, но она не могла плакать. А если она не плакала сейчас, то это, получается, целый месяц с последнего раза. Но ей теперь уже никто не даст фунт – плачь не плачь.
Собака за болотами снова забрехала.
– Все в порядке, Бинго, – сказала Мэри, когда маленький песик внезапно поднял голову, вынырнув из крепкого сна. – Все в порядке. Она просто так лает.
Собака перестала лаять, но Бинго все прислушивался. Мэри чувствовала, как его тело напряглось возле ее ног. «Бинго, не надо прислушиваться, не идет ли Сэм. Я этого не вынесу».
Встав с постели с глазами, головой и телом, налитыми свинцом от бессонной ночи, она подошла к окну и выглянула наружу, стуча зубами от холода. Ветер почти затих, но дождь по-прежнему лил, словно пытался превратить болото в полноценное озеро. Было еще темно, но с моря уже подкрадывался нерешительный рассвет.
Она зажгла лампу, притащила из другой комнаты парафиновую печку и грелась возле нее, одеваясь. Но все было бесполезно, хотя она и натянула на себя двое штанов и два толстых свитера. Холод сидел внутри нее, вот почему ее зубы непрестанно стучали.
Она повязала голову красным платком, спустилась… За макинтошем ей надо было идти к шкафу возле входной двери.
Это будет самое тяжелое. Там висят его вещи.
На кухне Бинго лакал воду, словно сидел неделю без питья. Четверть восьмого. Надо идти, а то вдруг автобус придет раньше. Так никогда не было, но вдруг…
– Пойдем, Бинго! Гулять!
Пес примчался, стуча когтями по деревянному полу, и они вышли вместе в мокрый сад. Там еще хозяйничал ветер. Он трепал подол ее плаща, а ледяной дождь хлестал ей в лицо, когда она вышла на дорогу. Они с Бинго шли, не обращая внимания на лужи. На этот раз у нее не было ощущения свежести и бодрости от прогулки, сырой холод просачивался сквозь одежду и встречался с ледяным холодом у нее внутри. Она чувствовала себя маленькой и съежившейся.
Бинго тоже съежился и стал в два раза меньше, потому что его густая шерсть намокла и прилипла к бокам. Мэри взяла его на руки, когда они подошли к перекрестку. Его грудная клетка казалась совсем маленькой, как у крысы, а лапки перестали быть толстенькими и стали похожими на веретено.
Дрожа от холода, они ждали под деревом, казалось, часы, пока наконец из-за сумрачной дождевой завесы не показался свет фар. Мэри шагнула на дорогу, незримый водитель увидел ее и остановился. Она села на сиденье в задней части маленького желтого автобуса с Бинго под мышкой. Внутри было не так много народу, но там было душно и пахло мокрой одеждой и макинтошами, а окна запотели. Мэри протерла ладонью стекло, но все равно ничего не видела. Еще не рассвело, а по стеклу стучал дождь.
Она часто смотрела в окно, пытаясь понять, где они едут. Пожалуй, прошло уже полчаса, а то белое пятно могло быть только коттеджем «Чай с Хоувис». Это был самый медленный на свете автобус.
«Ой, скорее, автобус, скорее. Я ждала всю ночь. Я больше не могу ждать».
Когда автобус наконец остановился возле «Ред-Лайен-Корнер» в Уэзерби, ей пришлось ждать, когда водитель с красным лицом и в брезентовом капюшоне со стекающими по нему струями дождя слезет со своего сиденья и войдет внутрь, чтобы взять деньги. Мэри схватила билет, злясь на тучную женщину, с трудом спускавшуюся из автобуса, едва не перепрыгнула через нее и помчалась по улице. Мокрые брюки липли к ногам.
Почта была открыта. Слабый свет падал из окна на мокрый тротуар. Мэри влетела в дверь. Миссис Мунди сидела на своем месте, согнувшись за хлипким проволочным барьером, и пыталась что-то делать.
– Я хочу позвонить в Лондон, – запыхавшись, сказала Мэри, опираясь на конторку.
– …и семь сорок девять, и шестнадцать – шестьдесят пять – три фунта пять, – бормотала миссис Мунди, держа палец на нужной строчке, а сама смотрела на Мэри через верхнюю половинку узких очков. – Ой-ой, вы вся промокли, миссис Ховард.
– Да, я хочу позвонить в Лондон, пожалуйста, миссис Мунди. Очень срочно. – Будет ужасно, если она сейчас заплачет от досады. «Ох, миссис Мунди, скорее, скорее, скорее. Иначе я схвачу вас за старую шею и встряхну так, что у вас зубы клацнут».
– Ваша линия до Ли́л-Крик-Энд упала, – деловым тоном сообщила миссис Мунди.
– Да, я знаю. Поэтому я и хочу позвонить отсюда. Пожалуйста, скажите Этель, чтобы поскорей соединила меня. Примроуз 14892.
Миссис Мунди очень медленно повернулась на табурете.
– Этель, дорогая! – Ее голос дрожал, когда она повысила его, чтобы ее было слышно через открытую дверь коммутатора. – Ты можешь набрать Лондон для миссис Ховард?
– Это миссис Ховард? – До Мэри донесся голос Этель, неторопливый, гнусавый. – Передай ей, что у нее упала линия, – сказала она сердитым тоном.
– О-о, да. – Миссис Мунди медленно вернулась к своему занятию. – Ну и ночь выдалась сегодня у бедной Этель. Вам шли звонки за звонками.
– Звонки? Мне? – У Мэри замерло сердце, а потом лихорадочно забилось снова, заколотилось так, что она едва могла говорить. – Из Лондона? – Вероятно, Анджела услышала известие и сразу поехала на Маргарет-стрит. – В какое время это было? Они…
– Не знаю откуда. – Миссис Мунди снова вернулась к своим столбикам цифр. – Знаю только, что они не понимали, что Этель не может связаться с вами. Так грубо разговаривали, что она ужасно расстроилась. Правда, Этель, дорогая?
– Правда, мама. Он так говорил со мной, как будто я в чем-то виновата. И он все повторял странные слова – «Ради любви к грязи». «Ну, хорошо», – сказала я и…
– …и шесть – получится три фунта одиннадцать…
Бинго чихнул, его когти зацокали по линолеуму, а когда он отряхнулся, капли застучали, как град.