Район заняли в час ночи. На позицию легли в половине четвёртого, за час до света и за шесть часов до того, как она понадобилась.

Петля грейдера обходила старую МТС — четыре стены без крыши, бетонная яма, куст бузины в яме — и уходила под уклон к трубе, пропускавшей воду из оросительного канала. Канал был мёртвый с довоенных лет, но воду в нём держали для скота, и вода в нём стояла.

По прежней дороге легковая ходить перестала на третий день. Тыл сдвинулся вслед за фронтом, комендатура с перекрёстка ушла южнее, и вместе с ней ушло всё, за чем они там лежали. Район пришлось переносить на двадцать вёрст, и первые сутки на новом месте они не работали вовсе: ходили ногами и искали воду.

Это стоило трёх ночей.

Воронин отдал их без спора, потому что сам же и назначил такой порядок седьмого числа, в балке, при всех.

Промеряли вдвоём. Калинкин шёл первым и считал шаги вслух, себе под нос; Кондратьев шёл следом, отставая на десять, и считал молча. У трубы они сошлись, и Калинкин назвал число.

— Двести двадцать.

— Двести восемнадцать, — отозвался Кондратьев.

— Ещё раз.

Прошли ещё раз, в обратную сторону. Сошлось на двухстах двадцати.

Только после этого Воронин записал цифру на обороте бланка. Убирая бланк, он нащупал в кармане сложенную вдвое бумагу, поправил её и застегнул карман. Мальчишку он поставил на промер за ровный шаг — единственный в части. Связным его больше не ставили нигде.

Наряд он объявил в яме, сидя на бетонном приступке.

— Первый наряд: я, Кондратьев, Сошко, Савчук, Дегтярёв, Калинкин. Второй, на охранении и на дороге, — Третьяк. Свисток у Кондратьева, второй у Третьяка. — Он подождал. — Третьяк, троих твоих беру. Тебе на дорогу хватит двоих.

Третьяк развязал узел на ремешке и стал вязать заново.

— Хватит.

— И ещё. Ты нас в работе не видишь и на выстрелы не идёшь. У тебя дорога.

Бирюк лежал у грейдера четвёртые сутки и приносил одно и то же: час, знак на дверце, охранение. Легковая проходила петлю не каждый день. За четверо суток — дважды: тринадцатого и пятнадцатого, оба раза между восемью и девятью, и оба раза с одной и той же машиной подвоза в хвосте.

Третьяк подтвердил интервал со своей стороны и добавил, что у шлагбаума за низиной машины отмечают в тетради, а на разгрузке в хуторе квартирьера ждут к десяти.

Значит, отзыв по линии пойдёт где-то около одиннадцати. Значит, у них два часа с небольшим от первой машины до того, как кто-то начнёт спрашивать по проводу, где он.

Воронин прикинул это дважды и оба раза получил одно и то же.

— Руденко.

Механик поднялся из темноты.

— Полуторку выведешь к броду. Заводить накатом, со ската, фар не жечь. Поставишь в лозняке, где я скажу, и вернёшься пеший. К свету будь у трубы.

Руденко подумал ровно столько, сколько ему требовалось, чтобы понять, что запрет, который держал часть с первого дня на юге, сейчас сняли.

— След останется, товарищ капитан.

— Останется. — Воронин провёл по земле носком сапога, пробуя грунт. — Половину этих вёрст пройдут колёса. Иначе не довезём.

— Машина одна останется.

— Одна. Ты мне нужен на дороге.

Четвёртого числа он отказался брать живого именно потому, что двадцать вёрст по июльской жаре не проходят с чужим человеком на руках. Арифметика с тех пор не изменилась. Изменилось одно: плечо он выставил до работы.

Савчук работал до трёх.

Он не подрывал. Он спустил воду из канала на настил над трубой, подмыл насыпь снизу, с обратной стороны, и разровнял верх так, чтобы утром это читалось просадкой после ночной воды. Капсюли он в ту ночь пересчитал касанием, как считал всегда, и не тронул ни одного.

— К утру сядет? — спросил Воронин.

— Сядет. Не под первым. Как разобьют колею.

Тяжёлые по грейдеру шли с рассвета.

Перед выходом на позицию Сошко обмотал котелок портянкой, а подковки на сапогах залепил глиной. Кондратьев прижал затвор ладонью и спустил его тихо, придерживая.

Воронин лежал в посадке лицом к трубе и не шевелился, пока не рассвело настолько, что стало видно дорогу.

Тело держало. Оно вообще перестало быть предметом отдельного внимания где-то к концу июня, и он поймал себя на этом только сейчас, лёжа в сухой траве: он больше не проверял его, как проверяют чужую вещь. Проверял он теперь дорогу.

За перегибом, в полутора верстах, там, где восьмого числа он чертил пальцем по пыли, стоял пост. Пыль там давно смело.

* * *

Полотно село в семь сорок, под гружёным трёхосным.

Задние колёса ушли по ступицу. Машина легла на раму. Всё, что шло за ней, встало.

Через двадцать минут по колонне пошли трое из дорожной службы. Поглядели. Померили палкой. Завернули поток низом, в объезд, на грунт мимо трубы.

Первая машина по объезду прошла в восемь ноль пять. Одиночная, подвоза, борт открыт.

— Берём? — одними губами спросил Кондратьев.

— Он возит от себя и к себе. Нам нужен тот, кто перестал возить.

Легковая не появилась ни в восемь пятнадцать, ни в половине девятого.

В девять по объезду прошла ремонтная летучка. Та самая ночная смена, что должна была уйти в пять и застряла на аврале. За ней потянулись ещё двое. Низина у трубы перестала быть пустой.

Отзыв придёт раньше. Линию с утра заняли дорожники. Кто хватится машины, полезет в провод сразу.

Два часа превратились в час.

Кондратьев подполз ближе.

— Товарищ капитан. Возьмём выше, на гребне. Там их видно за версту, и до посадки двести шагов.

— Кто ходил на гребень?

Ефрейтор не ответил.

— Там никто не ходил. Не берём.

Он сказал это без нажима, тем же голосом, каким час назад спрашивал про сроки.

Легковая вышла из-за поворота в девять сорок.

Дальше всё пошло на счёт.

Машина съехала на объезд. Качнулась на колее. Сбросила ход у воды, где грунт мокрый и где сбрасывает всякий.

Савчук поднялся из бурьяна в шести шагах и бросил под передний мост. Не заряд — кусок рельса.

Мотор захлебнулся.

Шофёр потянулся вниз, под сиденье. Кондратьев достал его через борт раньше, чем тот нашёл, за чем тянулся. Рука так и осталась внизу.

Второго Воронин выдернул за плечо и посадил у колеса, лицом к машине. Немолодой. В очках.

Тот не кричал. Он часто дышал. Очки съехали набок, и он попробовал поправить их уже связанными руками.

Машину взяли целиком. Бросить её значило дать знать через десять минут.

Руденко сел за руль, свёл её накатом в камыш и загнал в тростник глубже, чем считали.

Шофёра стащили с подножки и снесли в воду под трубой, вдвоём, за ноги и под мышки. На это ушло четыре минуты, которых не было.

Воронин посмотрел на след. Найдут не к вечеру. К полудню.

Сошко полез в машину за портфелем.

Он вытащил его левой, как вытаскивал всё последний месяц. Уверенно, коротко, без замаха.

Вторая сумка, брезентовая, лежала глубже, у ног пассажира. Её он взял правой. Левая была занята.

Правая не удержала.

Сумка ушла с подножки в воду — в ту самую воду, которую они сами и спустили ночью из канала, — и в жиже под трубой её не стало сразу.

Сошко шагнул следом.

— Стой.

Он стоял по колено и шарил рукой. Вода была мутная от ила.

От поворота, за перегибом, пошёл мотор.

— Сошко. Стой.

Он вышел. Прижал правую к боку, как прижимал всегда.

Вторая сумка осталась в воде.

Руденко провёл пальцем по нижней кромке чужого бензобака, глянул на палец и снял с задка две канистры.

Книжку и половину жетона у шофёра Воронин забрал сам. По своему же порядку, заведённому в балке.

Уходили не тем маршрутом, который готовили: готовый вёл мимо хутора, а в хуторе с утра стояли.

Немец шёл сам. Тяжёлый, в годах. На третьей сотне шагов начал спотыкаться.

До темноты его придётся вести. После темноты — тащить.

До плеча было десять вёрст, и пройти их следовало к четырём утра.

* * *

День они пролежали в поливном канале.

Канал зарос камышом в рост человека, дно было илистое, вода стояла тёплая и пахла тиной. Место годилось только одним: сверху его не видели, а с грейдера, до которого было триста шагов, не видели тем более.

Воды здесь оказалось слишком много, и вся она была не та. Пили через тряпку, натянутую на горло фляги. Мокрое сохло на теле медленно и потом отдавало болотом, и Воронин запретил лезть в воду по пояс всем, кроме дозорных.

Немца поили часто и понемногу, с руки. Флягу ему не давали.

К полудню он перестал потеть, и Воронин велел Дегтярёву посадить его в тень камыша и мочить ему затылок.

Первый подход был в одиннадцать.

Воронин сел напротив на корточки, положил перед собой его же документы и начал не с частей и не с направления, а с того, где тот ночевал в последний раз и сколько ехал.

Немец отвечал. Он отвечал охотно и подробно, и на четвёртой минуте стало ясно, что подробность эта ничего не стоит: он рассказывал про дороги, про то, где кормили, про поломку под Каменкой. Про то, зачем он ехал, он сказал одно, и это одно было единственным, что он отдал за весь день:

— Разгрузку перенесли. Возить стало вдвое дальше. И в другую сторону.

Больше двадцати слов подряд он не произнёс ни разу.

Второй подход был в третьем часу, и после него Воронин уже знал, что спрашивать больше не о чем.

Он спросил про номер части, и немец назвал номер. Он спросил, кому подчинена его команда, и немец назвал, и это было честно, и это ничего не давало: команда подчинялась службе, служба возила, а куда и зачем шли те, кому она возила, квартирьер не знал и знать не должен был.

Воронин перестал спрашивать.

Он взял того, кто возит, приняв за того, кто знает.

Он возит и не знает.

Тогда Воронин занялся бумагами.

Пропуск дал маршрут за неделю: отметки комендатур стояли одна под другой, с числами и часами, и по ним без всякого допроса читалось, где эта команда ночевала в понедельник, где стояла во вторник и на сколько её задержала поломка под Каменкой, о которой немец так охотно рассказывал час назад. Часы в отметках шли на час раньше, чем на его собственных: этот тыл держал своё время. Тоже цифра — запомнить и впредь на неё поправляться.

Приказ на марш и солдатская книжка убитого шофёра дали войсковой штамп и пятизначный номер полевой почты. Номер сам по себе не значил ничего: он значил только то, что все бумаги с ним относятся к одному соединению.

А потом Воронин разложил на коленях накладные.

Их было девять, все на горючее, все за последние двенадцать дней, и на каждой стоял адрес пункта выдачи — не части, которой везут, а места, где ей нальют.

Он читал их дважды. На третий раз он взял карандаш и выписал пункты подряд, по числам.

Все девять были выписаны одной службой и с одного склада.

Первые четыре уходили на восток, и по числам отметок было видно, как пункт отодвигается: переход в сутки, ровно, как ползёт войско.

Те, что от тринадцатого, отодвигались вдвое быстрее и в обратную сторону. Каждый следующий лежал дальше предыдущего по одной и той же дороге на юг.

Плечо не переехало. Плечо раздвоилось.

Возить стало вдвое дальше. И в другую сторону.

Одна служба кормит два плеча. Одна и та же тыловая команда с одним и тем же номером полевой почты возит на восток и на юго-запад, и с тринадцатого числа на юго-запад — больше.

Это было то, чего он не мог доказать ни в июне на бумаге, ни в кабинете наркома голосом. Это лежало у него на коленях, написанное чужой рукой, чужими чернилами, для чужой отчётности.

Кондратьев неподалёку разложил патроны донцами в одну линию и считал их, перекладывая по одному.

Дегтярёв достал из мешка отложенную половину и молча положил её немцу на колени.

В четвёртом часу в хуторе, где они ночью брали воду, началась облава. Слышно было плохо: собаки, мотор, три или четыре выстрела с промежутками. Ничего не было видно.

Воронин привстал, чтобы посмотреть в просвет камыша.

Калинкин, лежавший выше по каналу, поднял руку и держал её.

Воронин лёг. Все легли.

Мальчишка держал руку, пока мотор не ушёл, и опустил её только тогда.

К пяти по грейдеру, в трёхстах шагах, погнали пеших. Их было много, шли они долго, и по звуку было слышно, что идут босые и что конвой едет, а не идёт.

Часть лежала в камыше и не делала ничего.

К сумеркам Воронин перебрал бумаги ещё раз и понял, чего в них нет. В двух накладных стояли ссылки на приложения — ведомости, по которым считали расход. Приложений не было. По ним считался бы объём, а объём — это масштаб.

Ведомости лежали во второй сумке, брезентовой, с застёжкой.

* * *

Вышли в половине одиннадцатого.

Грейдер переходили не на прямом участке, а у поворота: там свет фар упирался в откос и гас, не доставая до кювета. Ждали разрыв между колоннами — двадцать две минуты. Шли по натоптанному скотом, где грунт держал и не отпечатывал.

Немца вели спереди на петле, ремень с него сняли, шнурки вынули, сапоги оставили ему, а подковки обмотали тряпками.

На четвёртой версте он сел.

Он не упирался и не хитрил: он сел, потому что кончился, и не встал, когда его подняли. Волокушу по промоинам тащить было нельзя. Взяли за руки и за пояс, и на первой же сотне шагов стало ясно, что за пояс не выходит: ремень с него сняли, а гимнастёрка рвалась по шву. Перехватили под мышки. На третьей версте Воронин понял, что так они не дойдут.

Бросали всё, что можно было бросить. Канистры оставили в промоине. Савчук отдал лопатку — единственную в части, — и она осталась там же, воткнутая в откос.

К готовой днёвке не пошли: над ней с вечера ходили. Крюк по воде стоил часа темноты, и час пришлось отдать.

В третьем часу, на привале, Воронин присел рядом с немцем и спросил про ведомости.

Тот ответил, что ведомости ведёт не он и что копии уходят раз в декаду, и назвал, куда уходят. Ответ был бесполезен и оттого убедителен: человек, который врёт, врёт полезнее.

К броду вышли в начале пятого.

Полуторка стояла в лозняке, где Руденко её и поставил сутки с лишним назад. Сам он сидел в кабине и не заводил: он ждал их с четырёх.

Он завёл её накатом, со ската, и повёл без фар. Немца положили в кузов на солому. Половину этих вёрст прошли колёса, и след машины остался на грунте, и запрет, который держал часть с первого дня на юге, был снят навсегда.

Узел они нашли на новом месте: за сутки до того Озерова перенесла его на семь вёрст.

— Пеленгаторы, — сказала она, когда Воронин посмотрел на пустую яму от прежней антенны. — С двенадцатого числа тут стало людно. Я слушала их машину дважды.

Она подала ему последнюю принятую обстановку — четыре строки, принятые позавчера и уже неверные. По ним выходило, что за Миллерово пятнадцатого замкнули кольцо и что оттуда гонят на запад.

Материал в эфир не полез. Одних накладных было столько, что передача заняла бы полчаса, а полчаса на одной волне в установившемся тылу — это уже не риск, а срок.

В эфир ушло тридцать слов: номер полевой почты, войсковой знак, направление переадресовки, вывод. Всё остальное — человек, портфель и девять накладных — пошло по земле, пакетом, с оказией через плечо.

Лыков сличал бумаги при коптилке, водя карандашом по строчкам, и на третьем часу поднял голову.

— Товарищ капитан. Он в трёх местах один и тот же.

— Который?

— Пятизначный. В книжке шофёра, в приказе на марш и на двух накладных. Это одно хозяйство.

Он снял очки, подышал на стёкла и надел обратно.

Человек, бумага и номер лежали рядом на ящике. Номер был не тот, которого ждал нарком, — но он стоял в трёх бумагах сразу, и отписаться от него словом было уже нельзя.

Немца держали шесть суток.

Его стерегли посменно, по двое, в яме под настилом старого погреба; в день, когда по балкам шла облава с собаками, яму закрыли доской и присыпали, и он пролежал там четыре часа и не шумел. Поили из общего запаса, отчего запас кончился на сутки раньше, и один выход пришлось отменить: людей не хватало, потому что двое всегда были при нём.

Воронин к нему за эти шесть суток не подошёл ни разу. Спрашивать было не о чем, а привыкать не следовало: отдавать всё равно.

Уходили от узла на рассвете двадцать второго.

На перекрёстке у поворота на юг стоял фанерный указатель, сколоченный из ящичной доски, и на нём чёрной краской по трафарету был выведен знак.

Тот же знак, что на дверце.

Воронин остановился и стоял, пока Кондратьев не тронул его за локоть.

Немца и бумаги забрали двадцать третьего, на плече, люди не из части. Взамен Воронину дали расписку — четыре строки чужим почерком, номер, дата, подпись неразборчиво.

Проверить свои выводы по этому человеку он больше не мог.

Ответ пришёл двадцать четвёртого — не на пакет, пакет ещё шёл, а на те тридцать слов.

В пакете лежало: материал принят и доложен; вторая цель внесена в задачу и с бумаги больше не снимается; за неё теперь отвечают двое. И тем же текстом, ниже, — новое: определить, какими силами и в какие числа.

Определить силы и числа он не мог. Для этого нужны были ведомости.

Ведомости лежали в иле под трубой.

Воронин сложил пакет и полез во внутренний карман.

Рука наткнулась сперва на ту сложенную вдвое бумагу — рапорт о переводе Сошко в хозчасть, написанный в ночь, когда вышел назначенный месяц, и никому не отданный. Он вынул её, порвал вдоль и поперёк и сунул клочки в карман, чтобы не бросать здесь.