В журнале против них стояло: двенадцать, с грузом, во вторую очередь.

Двенадцать было по списку, не считая его самого. Тел было десять.

Воронин посмотрел на строку и ничего исправлять не стал. Трое числились за частью и были за пятьсот вёрст. Объяснять это распорядителю створа означало объяснять всё остальное.

Створ перенесли четверо суток назад, и работал он ещё непритёрто. Старую пристань срезало в августе. Посадку перенесли на взвоз, где берег держал колёса.

Взвоз был узкий, разъехаться негде. Встречные ждали наверху. По нему шло всё сразу. Вниз — то, что переправляли. Вверх — то, что привозили обратно.

Распорядков тут было два.

Один шёл от военного начальника переправ: кого и в какой очереди. Другой — от речников: чем и на каком судне. Журнала тоже было два, и очередь двигалась не по логике, а по стыку между ними.

— Двенадцать не дам, — сказал распорядитель. — На ночь дам одиннадцать мест. Час — по проводу.

— Кто подтвердит час?

— Никто. По проводу передадут.

— В какую очередь?

— Во вторую. Первая — обратная.

Первой шла обратная. Это стояло выше их строки и обсуждению не подлежало.

С того берега везли раненых. Отсюда, вниз по реке, шли женщины с детьми — по своим спискам, к которым часть отношения не имела.

Боевое подразделение с московским предписанием стояло тут не первым. Вопрос не решался ни званием, ни бумагой, ни ремеслом.

Воронин записал: одиннадцать мест, час по проводу, распорядитель такой-то.

Фамилию он записал. Проверить было нечем.

Правило он отменил у себя сам, тридцать первого, первым пунктом, при всех. Теперь оно работало. Больше он к этому не возвращался.

Имущество собирали второй день.

Тяжёлое имущество с августа лежало при тыловом узле. В двадцати верстах от воды. Рации и ключ ходили при людях. Теперь имущество тащили обратно. Обратно оно шло тяжелее.

Ящики стояли на взвозе в ряд. Воронин пересчитал их сам.

Число мест — это число ходок. А число ходок с этой ночи было единственным, чем он мог распорядиться.

Одиннадцать мест. Два из них — ток.

Порядок погрузки он составил сам, по редкости — по тому, чего в городе не достанешь ни за какие бумаги.

Впереди списка: приёмник, обе рации, ключ, опечатанное с шифром и журналом, запасной комплект. При них Озерова. Старшим Кондратьев — он этот узел уже водил.

В хвост легли два места питания: ящик батарей в войлоке и запасной ток.

Ток он поставил последним, потому что ток всегда достанешь.

Колёса сняли с части в тот же вечер.

Две полуторки и «эмку» связи с движком в кузове держать за рекой было не на чем и незачем. Там, куда шла часть, машина не проходила нигде.

Сдали по акту, с номером и распиской в трёх строках. Приёмщик, не поднимая головы, спросил одно: идут ли своим ходом.

Колёса сдал актом. Часть стала пешей.

Акт подписывал Руденко, потому что машины были на нём.

Он обошёл обе, снял с одной зеркало и отдал приёмщику, а потом провёл пальцем по нижней кромке бака — по привычке, проверяя течь у машины, которую больше не поведёт.

В городе шофёр не нужен. Нужен человек, который тащит.

Он и тащил, и за три месяца в городе про машины не сказал ни разу.

Стационарный ток оставался тут же, на левом берегу. Движок был чужой, при полевом узле связи. Жил он по договорённости, купленной в августе ящиком трофейного инструмента.

За воду эта договорённость не шла.

Второго с полудня работали по левому берегу.

Дым ставили тоже по левому — по своему, а не по чужому. Завешивали не воду, а взвоз и то, что на нём стояло.

Воронин это отметил и объяснять не стал.

Расписку за принятый груз выписать оказалось не на кого.

Команда судна в наряде переправы не стояла и в ведомость части не входила. Гражданские, речники, по своему списку.

Воронин внёс номер судна и фамилию старшины к себе в журнал. В графу, которой в бланке нет.

В августе, у переезда, он начал и не договорил. Здесь он сделал, что мог, и это никого не защищало.

Приписка Гужева должна была предъявиться на неделе.

Она не предъявилась. Разнарядка укомплектования ходила по берегу, вдоль тылов, и через воду не шла.

Савчук и Руденко стояли в списке с прежней припиской. Вход в город оказывался заодно укрытием от собственного тыла.

Воронин отметил и это.

* * *

Первая ходка. Час ночи.

Грузились по проводу. Час назвали чужим голосом.

Мест дали не одиннадцать.

— Девять человек и девять мест, — сказал старшина с борта.

Воронин пересчитал. Сошлось.

Срез пришёлся на хвост списка. На тот, который он составил сам.

Два места питания остались на взвозе.

Кондратьев остался при них.

Отошли без сходней. С воды. Мотор взяли малым.

Берег ушёл сразу.

Вода в сентябре под утро такая, что рука в ней держится минуту. Через борт брало на каждой волне, и к середине все сидели в мокром до пояса.

Пахло соляром и палёной ватой. Соляр от мотора, вата — с той стороны.

Створ держали по двум огням. Огни разошлись.

Снесло.

Выгребли. Снесло опять.

Мотор давал меньше сноса и больше звука, и на воде это был единственный звук на версту кругом — свой, ровный, идущий из-под ног через доски в кости, и всякий на борту слушал его так, как слушают только то, что могут отнять.

Первый разрыв дал недолёт. Второй дал перелёт.

Вилка. Створ пристрелян.

Воронин отметил место и час.

Лечь было негде.

Всё лето часть жила на одной команде. В лодке её нет.

Нет грунта. Нет тени. Нет рельефа.

Есть борт и вода.

Савчук сел на дно. Упёрся спиной. Больше делать было нечего.

Накрытие легло справа. Коротко.

В лицо ударило водой — не брызгами, а плашмя, целым куском, и вода была тёплая. Это Воронин запомнил лучше всего остального: что она была тёплая, а через секунду опять холодная.

Под доской у него ходила чужая нога в ботинке без обмотки. Чья — не разобрал и не спросил потом.

Судно потянуло. Выправили.

Ящик сорвало с найтова. Ушёл.

Который — не видел никто.

Лыков считал минуты. Досчитал до одиннадцати и сбился.

На той стороне их ждали не одни.

К борту подали раненых. Их было больше, чем их девятерых.

Места туда — это места обратно.

В августе, на донском пароме, он уступил очередь двум машинам с ранеными, и это стоило суток.

Тут очередь не уступают. Тут её назначают.

Носилки принимали через борт. По двое.

Считал не он.

Высадились ниже створа. На триста шагов.

Триста шагов по берегу. Под тем, что било по створу.

Прошли.

Ящиков на пристани оказалось восемь.

* * *

Правый берег стоял стеной, и в этой стене было прорыто всё, что вообще можно прорыть.

Откос над водой был высокий, глинистый, и в нём на разных уровнях чернели ниши, щели и лазы, а выше, там, где начинался город, стояло то, что от него осталось; и жили тут не на берегу, а в берегу, потому что на самом берегу накрывало всё и всегда.

Часть получила штольню в откосе — старую, для чего-то хозяйственного, с двумя выходами, и мера у этой штольни была одна — выходы: в один выход это была бы мышеловка, в два — позиция.

К утру он сел писать распоряжение по мере, и это была первая бумага, которую он написал в городе, — раньше донесения, раньше расписания, раньше всего прочего.

Он написал прямо и без объяснений, что вёрсты и часы темноты в бумагах части больше не употребляются, а употребляются ходка, этаж, проём и число выходов, и что всякая привязка даётся не к предмету, а к предмету и его состоянию на число, потому что курган и балка стоят, а угловой дом может к утру перестать существовать.

В августе единица измерения переменилась у него молча, и он этого не отметил ни словом. В сентябре он отметил её приказом, за подписью, первым же утром.

Капитан Серов пришёл в штольню к десяти, без предупреждения и без сопровождающего.

Он был офицером связи с армейским разведотделом, то есть тем человеком, через которого часть теперь получала задачу и сдавала сделанное, и в этом берегу он жил не первую неделю: вошёл не пригибаясь там, где не нужно, и пригнулся там, где нужно, а карту придержал левой, потому что тыльную сторону правой кисти у него стягивал ожог.

Говорил он быстро и негромко, вопросы задавал не о том, что было, а о том, что из этого выйдет, и кружку с водой поставил на край карты, а не на карту, чтобы не дрожала на сквозняке от второго выхода.

Воронин доложил первое городское наблюдение — место, откуда бьют по створу, — и доложил его так, как оно было добыто, ничего не сглаживая.

Взял он его сам, с борта, по вилке: недолёт, перелёт, накрытие — единственный промер, который на воде вообще возможен, потому что ногами там мерить нечего. Вторую половину он добрал со слов старшины, возившего тут третью неделю и назвавшего квадрат словами; фамилия старшины стояла в журнале, и помета «со слов» стояла рядом, как он сам себе и предписал три дня назад.

Серов выслушал до конца, посмотрел на карту и карандаша не взял.

— С одной точки не перечёркиваю.

— Наблюдение и слова местного.

— Слова местного — это половина. Дайте вторую, и я перечеркну.

Он сказал это без нажима, как говорят вещь, которую повторяют по десять раз на дню и давно перестали объяснять, и Воронин спорить не стал: возразить он мог только тем же наблюдением, с которого начал.

Это было его собственное правило — то самое, купленное на меловом скате и отменённое им у себя тридцать первого.

Вторую точку он назначил на следующую ночь.

Старшины на следующую ночь на переправе не оказалось.

Сменился, убыл, ушёл с судном — сказать никто не мог, а спросить было не у кого, потому что на створе за сутки менялось всё, кроме самого створа. Фамилия в журнале осталась, и пометка «со слов» осталась рядом с ней, и обе они были в полном порядке; не было только человека, который за ними стоял.

Со вторым делом было хуже, и оно было своё.

Аппарат в городе был. Оператор был. Ключ был. Работать было не на чем, кроме остатка в двух банках, привезённых при рациях.

Ток стоял в списке последним.

Срезали не по редкости, а по линии — с хвоста, не глядя, — и линия прошла ровно по тому месту, куда он сам его и поставил.

Стационарного тока в городе не будет и не предвидится: движок остался за рекой, при чужом узле, а с ним осталась и августовская договорённость, потому что куплена она была под тот узел и под тот берег, и купить её тут заново было не на что.

Озерова пересчитала остаток к вечеру третьего.

Расписание, которое она переписывала в августе под ток, которого не надо экономить, годилось теперь только на растопку. Она принесла другое, переписанное под город: короче сеансы, реже окна, глубже молчание — и главное, с правом менять точку и час без запроса, потому что в городе точку не выбирают, а теряют, и запрашивать разрешение будет уже неоткуда и некогда.

Воронин прочёл и утвердил молча.

Потом вписал это право в распоряжение по части — не как исключение для неё, а как порядок, и без единого слова о том, что в августе она уже сделала так без спроса и он тогда промолчал.

Квитанция за двадцать третье пришла шестого.

Она пришла с номером не той передачи — той, что уходила пятого, короткой и пустой. За двадцать две минуты под наведённым пеленгом не стояло ничего.

Воронин сверил номера дважды, потом сверил в третий раз по аппаратному журналу, и убрал листок в сумку, к ориентировке, потому что делать с ним больше было нечего.

К седьмому место, откуда били по створу, он взял второй раз — с берега, по той же вилке, — и второй промер лёг ближе первого. Это меняло не настроение, а числа: расстояние, от которого он считал ходки и сроки, стало другим, а все прежние расчёты — вчерашними. Переприёмы на юг, и без того длинные, теперь шли с батарей, и каждая минута молчания Третьяка стоила дороже, чем неделю назад.

Кондратьев пришёл следующей ночью и привёз два срезанных места.

Часть работала в городе неполной пять суток, и эти пять суток были оплачены не сроком, а остатком: то, что Озерова считала третьего на неделю, к восьмому стояло на три ночи.

Гридин в эту ночь держал конец троса на пристани — левой. Правой он его не брал и ничего про это не сказал.

Восьмого Серов пришёл во второй раз и принёс схему города.

Она была своя, рабочая, потёртая на сгибах и подклеенная с изнанки, и перечёркнуто на ней было мало: три квартала на севере да полоса вдоль путей. Всё остальное стояло неперечёркнутым — и не потому, что там было тихо, а потому, что подтверждений с двух точек не набралось ни на один участок, ни у кого, за две недели.

— Держите у себя, — сказал Серов. — Мне носить некогда.

Воронин взял её в руки, и это была первая за всё лето вещь, которая пришла к части, а не ушла от неё.

— Задача на неделю: подтверждать. По два наблюдения на квадрат, откуда бы вы их ни взяли.

— Возьму.

— И вот что. — Серов уже поднимался и говорил в сторону выхода, коротко, как договаривают на ходу. — Вас сюда завели по задаче. Кто вас отсюда выведет, в предписании не написано. Я смотрел.

Он ушёл, а Воронин остался сидеть над схемой, на которой было перечёркнуто мало.

Ходка сюда давалась по задаче. Ходки обратно в бумагах не значилось.