Чужая артиллерия начала работать до света и работала по кварталам, до которых части не было никакого дела.

Прервать это было нельзя, уйти от этого было некуда, и участия оно не требовало. Часть в этот час не делала ничего.

Воронин по своим часам отметил не час, а сколько это шло.

За четверо суток до этого утра сделано было следующее. Одиннадцать ходок по кварталам со схемы. Первые наблюдения на девять квадратов. Три квадрата пришлось бросить, не дойдя: там уже работали, и работали не они.

Вторых точек — ни одной.

Второй промерщик, на котором стояло всё летнее ремесло, в городе не ставился: к тому часу, когда второй дойдёт, мерить будет нечего.

Ток кончился в ночь на двенадцатое. Не постепенно, а как кончается всё считанное: по расписанию.

Два места, довезённые Кондратьевым, Озерова считала на три ночи, и три ночи прошли. Осталось на приём — короткими окнами, по её расписанию. На передачу не осталось.

Передач у части не было восьмые сутки.

Значит, бумага пойдёт руками. Донесение вынесет человек, на левый берег, и уйдёт оно с чужого узла.

А место в обратной очереди даётся телом, не бумагой. Это он выучил на переправе и записал.

Юг отрезало первым. Переприёмы через мощный узел шли с батарей и дорожали всё лето; теперь их не было вовсе, и молчание Третьяка стоило уже не тревоги, а ходки.

Утром тринадцатого Воронин заполнял свой же бланк за минувшие сутки.

Бланк он написал сам третьего, первым утром в городе. Графа «ходка» в нём стояла. Обратной графы не стояло.

В своём бланке обратной графы не было. Дописать её было некуда: бумага своя.

На воде он завёл такую графу сам — под номер судна и фамилию старшины. Не помогло это никому. Тут и заводить было нечего.

Против части в графе «число выходов» стоял один. Он шёл через воду.

К девяти в штольню привели человека. Привели свои, с пристани, потому что девать его было некуда.

Он вывел своих раненых из квартала подвалами и вышел там, где выхода снаружи не было видно. Сержант, лет за тридцать, левое ухо стянуто ожогом, каска надета так, как надевают те, кто в ней спит.

— Сколько выходов? — спросил Воронин.

Не кто он и не откуда.

— В том доме — три. Два с торцов, третий в котельную, и его с улицы не видать. — Сержант присел у стены и провёл по кладке костяшками, снизу вверх. — А эта в полкирпича. Тут не пойдём.

— Фамилия?

— Костров. Василий Ефимович.

О домах он говорил не углами и не сторонами. Он называл их тем, что в них когда-то стояло и куда оно шло. Воронин не стал ни поправлять, ни переводить.

Объект, на который часть готовилась двое суток, был отставлен в тот же час.

Выходов три. В дом не пошли.

Никто этого не отметил. Разбирать было нечего: работа не состоялась, и в бумаге против неё стоял прочерк. Две ночи подготовки ушли в этот прочерк целиком.

Кондратьев в этот день заговорил сверх доклада — впервые с конца июля.

— Товарищ капитан. Как штурмовой группе брать объект, я знаю. Учили.

— Знаю, что учили.

— Только там объект — дзот. Амбразура, вход, перекрытие. — Он выложил на ящик три патрона, потом собрал обратно, не выкладывая четвёртого. — А тут дом. Четыре проёма, два марша, подвал и три выхода. Слово то же, а под него не лезет.

Распоряжений по части в эти сутки он не писал.

С Гридиным вышло иначе, чем он думал.

Подрывник в застройке нужен был чаще, чем в степи, и заряд тут ставили не в одиночку. Гридин взял на себя расчёт, место и удержание. Обжим, посадку капсюля и узел отдал второму номеру и стал диктовать вслух.

Вторым номером пошёл Савчук, который всю войну считал капсюли касанием и не вслух.

Теперь ему приходилось отвечать голосом. В застройке голос слышно за два проёма. Оба это знали, и оба на это пошли.

К вечеру Воронин назначил на ночь число.

Три человека в проём, не больше. Выходов у остова — считать все, включая те, которых не видно. Шагов от пролома до марша — промерить своими и записать.

* * *

Вышли в час. Костров вёл подходом, не улицей.

Первый пролом прошли молча.

— Первый пошёл.

— Есть первый.

Воронин остался у пролома. Внутрь он не шёл и не видел там ничего.

До него доходил только отклик.

Второй пролом. Двадцать пять шагов.

— Второй пошёл.

— Есть второй.

Подвал взяли без работы.

— Подвал чистый.

Марш вверх, Кондратьев первым.

— Марш пошёл.

— Есть марш.

Площадка. Гридин щупал перекрытие ладонью.

— Держит. Идём дальше.

Второй марш, тот же порядок.

— Второй марш пошёл.

— Есть второй марш.

Верхнее перекрытие уцелело. Предмет был виден вниз.

Первый угол взяли снизу. Второй взяли сверху.

Две засечки на один предмет за одну ходку.

Воронин записал обе.

Дистанцию считали шагами. Записали своим числом.

— Сорок два до марша.

— Сорок два принял.

Отход назначен тем же маршем.

— Пошли обратно.

— Есть обратно.

Марш вниз. Площадка. Марш вниз.

Подвал прошли. Второй пролом прошли.

— Второй прошли.

Оставался первый пролом.

Отклика на него не было.

Воронин ждал восемь секунд. Считал сам.

— Первый.

Отклика опять не было.

У остова был третий выход. Со двора, за грудой.

Третий выход никто не считал.

Снаружи не видно. Изнутри не смотрели.

Оттуда и ударили.

На этот пункт отклика не было.

Список прошли весь. Все пункты закрылись.

Убыток пришёл оттуда, где номера не было.

Калинкина вынесли через первый пролом. На плащ-палатке. Живого.

Бедро и предплечье, крови много.

Считал он вслух до последнего. Потом перестал.

* * *

Утром четырнадцатого Воронин принёс Серову вертикальную пару.

Две засечки на один предмет, снизу и сверху, за одну ходку. Углы разные, ошибка сходится в пятно шагов на двадцать.

Серов посмотрел и карандаша не взял.

— Предмет один.

— Углы разные. Наблюдателей двое.

— Привязка у обеих к одному дому. — Он повёл пальцем по схеме, не касаясь её. — Дом снесут — обе засечки уйдут вместе с ним. По вашему же порядку от третьего: предмет и его состояние на число.

Две точки на одном предмете — одна.

Спорить было не с чем во второй раз за две недели. Правило, которое ему предъявляли, он написал сам.

Метод пришлось пересобирать за три дня.

Вторая точка перестала быть вторым промером и стала вторым ремеслом. Воронин давал этаж, проём, число выходов, дистанцию своими шагами. Костров давал то, чего снаружи не видно: что за стеной, куда она выходит, держит ли перекрытие, есть ли выход, которого не считали.

Совпадение двух разных ремёсел закрывало квадрат.

Дефект вылез сразу: у показаний Кострова не было единицы.

Он не мерил расстояний и не называл часов. Он называл место так, как оно называлось у тех, кто там работал, и место это для него стояло вечно, потому что стояло всю его жизнь.

Часть завела под это отдельную форму: заводское имя — дословно, как сказано, а рядом фамилия и помета.

Показание считается, когда показавший числится.

Костров в списке части не стоял. Он был сержант из чужого хозяйства, вышедший из квартала с ранеными и оставшийся, потому что идти ему было некуда.

Воронин вписал его в именной список.

В тот самый, где против двух фамилий с августа стояла нетронутая приписка Гужева. В тот, о котором его уже спрашивали — и спрашивали именно про людей, три месяца числившихся нигде.

Он это увидел раньше, чем дописал строку, и строку дописал.

Третью механику подсказала пристань.

Своих раненых снимали с квадратов и в ту же ночь везли за воду. Пока они ждали очереди, их можно было спросить: дом, этаж, час, когда накрыло. Фамилия и помета.

Ходки это не стоило ни одной. Работало ровно один раз на человека: назавтра переспросить было уже некого, потому что ночью его увозили за воду.

Калинкин ушёл обратной очередью в ночь на шестнадцатое.

С ним ушло донесение части за неделю. Сопровождающий получил место не по предписанию, а потому, что нёс носилки. Бумага уехала при раненом.

В именном списке Калинкин остался. В части его не было.

К двадцатому половину работы сделал противник.

Со дня штурма он занимал то, что стояло на схеме неперечёркнутым, и этим подтверждал квадрат за квадратом сам. Перечёркивал их Серов, чужой рукой, по правилу, которое Воронин придумал в июле.

Спрос от этого не уменьшился. Он вырос, и вырос быстро.

Просили объект за объектом, ночь за ночью, потому что часть давала то, чего не давали другие. Воронин отвечал не словами, а числом ходок, и число было меньше спроса всякий раз.

Озерова девятнадцатого перенесла точку и час, не спросив.

Право на это было вписано в распоряжение по части третьего числа, общей строкой, и она им воспользовалась. Воронин узнал постфактум, из журнала, и не сказал ничего.

Цена была рабочая: с этого дня он перестал знать, где она, ровно в те часы, когда это могло понадобиться.

Лыков считал окна приёма и остаток в банках, и счёт этот он вёл вслух, потому что вслух его слышала Озерова.

К двадцать второму окон осталось четыре.

* * *

Двадцать четвёртого Серов пришёл в третий раз, и Воронин выложил перед ним итог двенадцати суток, разнесённый по бумаге.

Ходок израсходовано девятнадцать: тринадцать на квадраты, четыре на вынос донесений, две на вынос раненых. Передач ноль. Квадратов на схеме перечёркнуто одиннадцать, из них работой части четыре, остальные семь — тем, что немец занял их сам и тем подтвердил. Людей в городе на одного меньше.

Серов прочёл всё это молча и в конце сказал только, что четыре — больше, чем даёт кто-либо ещё на этом берегу.

Потом он положил на стол новую заявку, и в ней стояли уже не квадраты.

В ней стояли дома. По номерам, по девять на неделю.

— Это втрое против того, что я могу, — сказал Воронин.

— Знаю. Я не прошу больше, чем можете. Я показываю, сколько просят с меня.

Единственный настоящий актив части на входе в город — место, откуда бьют по створу, взятое дважды и честно, с воды и с берега, — к двадцать пятому оказался привязан к дому, которого больше не было. Правило двух точек требовало времени. Привязка требовала, чтобы за это время предмет уцелел. В городе не выполнялось ни то, ни другое, и оба условия поставил он.

Про Семёнова напомнила бумага, пришедшая с той же оказией, что и заявка.

Это было дополнение к прошлогоднему запросу о прохождении службы — три строки, без срока и без требования ответить, просто уведомление, что запрос числится в производстве. Воронин прочёл, отметил дату и убрал в сумку — туда же, где лежали ориентировка и сложенный вчетверо лист.

В сумке становилось тесно от бумаг, которых нельзя было ни отдать, ни уничтожить.

Костров подошёл к столу поздно, когда Серов уже ушёл.

Он посмотрел на схему, взял карандаш и написал поперёк одного из квадратов заводское имя места — своей рукой, крупно и не по-штабному, потому что другого имени у этого места для него не было.

Воронин оставил слово на схеме — дословно, чужой рукой.

Он взял именной список, поставил против фамилии Кострова должность и число и пересчитал строки.

Схему он не свернул — она осталась лежать на столе, чужим словом кверху.

В списке стало тринадцать.

Из тринадцати в городе было девять. Один лежал за водой. Трое были на юге и не отвечали третью неделю, и вычеркнуть их было не по чему.