I

Якуб приехал как обещал, ничто ему не помешало: ни дожди, ни лихие люди, ни болезнь. Было солнечно и тепло, будто бы лето решило задержаться, только деревья уже во всю желтели и по утрам стоял над рекой туман.

Маржана ходила то румяная, то бледная. Она успела дошить себе убор, и хорошо: от волнения руки ее, умелые и ловкие, стали будто чужими, пальцы не слушались, стежки ложились криво, хуже даже, чем у Каси. И мысли путались, и взгляд горел. Кася с Милой переглянулись и улыбнулись друг другу: вот тебе и сердце ледяное, пришло время — само растаяло.

Приехал Якуб с братьями, привез гостинцы, подарочки всем, а больше всех — будущей теще. Крепкий чай, сладости, жемчуг, серебряная утварь, книги, чего только не было! Он выкладывал все, Софья улыбалась, а Маржана смотрела внимательно. Сестры сразу поняли: не сам выбирал, невестушка подсказала, чем ее матушку задобрить. Самой Маржане Якуб привез новые сапожки из мягкой кожи, с вышивкой на голенище и блестящими латунными пряжками. Мила фыркнула, мол, мог бы и побольше подарить, но Якуб только усмехнулся:

— А что возить туда-сюда? Не к Маржане подарки приехали, она сама к ним поедет. Будет дома свои сундуки разбирать.

Он подмигнул невесте, а Маржана задрала нос.

— А сапоги новые в дорогу — дело хорошее, — сказал Микаш.

Он приходился Якубу младшим братом и Кася помнила, как он сидел и улыбался на сватовстве.

Казалось — то недавно совсем было, вчера ли, позавчера, двух дней не прошло, но нет. Не успела Кася моргнуть, не успела выдохнуть, не успела за руку сестру взять, а все, вот и свадьба. Уже готовят столы во дворе Томаша, уже доходят в печах пироги, уже лежат в церкви обручальные кольца, золотое и серебряное, оба — с маленькими круглыми гранатами, красными, как загустевшая кровь. Уже скатерти достали из сундуков, принесли утварь, сколотили лавки, чтобы всем хватило места. Завтра вернутся молодые из храма — и откроют ворота, пусть знает город, что Томаш щедр, пусть радуется за его дочь от чистого сердца каждый, кто зайдет во двор.

Вечером Маржана по обычаю ходила в баню с подругами и сестрами, Кася пела со всеми песни, смеялась, щурилась от влажного, густого пара, пахнувшего травами. Вместе со всеми помогала сестре расчесывать волосы, вместе со всеми подавала ей одежду, вместе с Милой надевала на Маржану чистую сорочку, мужскую, сворованную у жениха — тот, конечно, про обычай знал, и привез новую, оставил ее на видном месте, а Мила забрала. Кася была вместе с сестрой, жадно глотала последние часы перед тем, как станет Маржана кем-то другим, незнакомым. И казалось Касе, что хоть она и поет со всеми, смеется со всеми, двигается со всеми вместе, хоть рядом с ней сестры — на деле стоит она в стороне и смотрит как бы со стороны. Причитает со всеми, грустит о невестиной доле, о разлуке печалится, а в глазах у самой — ни слезиночки.

И в храме, стоя рядом с певчими, повторяя славу Господу, Кася чувствовала, что не здесь она, не со всеми, что мысли ее — в прошлом, в зиме еще, в том дне, когда матушка показала ей расшитый жемчугом венец. Или в будущем, которое не случилось пока, в котором она, а не Маржана, стоит у алтаря, прикрытая полупрозрачным кружевным полотном, и держит в руках тонкую свечу. Кася пела, а мысли ее блуждали далеко-далеко. И святые, суровые и грустные, смотрели на нее большими глазами со стен и потолка, и казалось Касе — знают, что у нее на уме, в душе и на сердце.

— Что, деточка, — спросила Ждана, когда они шли из храма. — Грустно тебе?

В носу все еще стоял запах ладана и свечного воска. Людей в храм набилась — тьма, и сейчас, на улице, почувствовав прохладу и свежесть осеннего воздуха, Кася поняла, что от духоты и переживаний у нее зарумянились щеки — аж жгло. Она прижала ладони к лицу, но пальцы тоже были горячи, не помогло.

Хотелось плеснуть в лицо ледяной водой из родника. И плакать тоже хотелось. И исчезнуть, сбежать куда-то. Грудь распирало чувством, но не радостью, а чем-то другим.

— Грустно, — не стала скрывать Кася. — Так грустно, тетка Ждана, что хочу смеяться и танцевать — а получается только со стороны смотреть!

Ждана обняла ее, Кася даже удивилась, но отстраняться не стала. Пахло от свахи вином, едва-едва, глаза от слез блестели, но улыбка была радостной. Чистой.

— Ох, Касенька, — она прижала Касю к себе, как Маржана иногда делала. — Жаль с сестрой расставаться? Уедет далеко, да? Ничего, милая, ничего! Поплачь, если надо! Поплачь! А потом веселись от души, чтобы сестре тоже весело было, что ты радостная!

Кася почувствовала, как в груди что-то оборвалось, как натянутая слишком сильно нить, дзынькнуло, и сразу будто легче стало. И слезы брызнули из глаз, горячие и крупные, мир перед глазами поплыл.

Ждана остановилась, прижала Касю к своей груди. Над ухом зашелестели, застучали бусины — сваха на свадьбу, которую устроила, сама принарядилась, надела много ниток, алых, желтых, прозрачных, и рубаху с богатой вышивкой, и красную кичку. Бусы холодили щеку, Ждана гладила Касю по голове, ворковала что-то утешительное.

Вот потому, наверное, и плачут перед свадьбой, чтобы на свадьбе веселиться.

Кася вытерла слезы, проморгалась, посмотрела на Ждану.

— Полегчало? — улыбнулась та деловито. — То-то же! Беги к своим, дочка, я потом к вам зайду!

Во дворе у дома было уже шумно и людно. Кася взлетела по лестнице наверх, к матушке в светлицу, где меняли Маржане наряд. Там уже толпились девушки, и постарше, Маржанины подружки, и Мила, и Агнеша.

Агнеша поймала Касю за руку, шепнула на ухо:

— Василинку не видела?

Кася помотала головой.

Не до Василинки ей!

Потом было весело, громко и суетно. Во дворе выставили длинные столы, чтобы все гости поместились. Маржана с мужем сидели во главе, как царь с царицей, еще и в венцах. Оба смущались, краснели, радовались. Кася вилась рядом, обнималась с сестрой по любому поводу, пока Ждана не оттащила ее:

— Ты чего под ногами путаешься?!

— Я не путаюсь! — возмутилась Кася. — Я помогаю!

— Вот если помогать хочешь, то помогай, а не вертись! Маржанке не до тебя сейчас, видишь, сколько всего?

К молодым то и дело подходили гости, поздравляли, одаривали, как положено, шутили, подначивали. Пели вокруг песни, порывались Маржану обнять, коснуться алого пояса, чтобы потом год было им везение. Кто-то из парней даже шутливо обещал умыкнуть невесту со свадьбы, из-за чего Якуб побледнел и чуть не полез в драку, а Микашу пришлось его успокаивать.

Мать сидела в окружении других женщин, строгая, красивая, с новым жемчугом, который зять подарил. Когда женщины пели — Софья тоже песню тянула, щеки у нее нарумянились от вина и радостных материнских слез. Когда Кася подошла к ней, Софья приобняла дочь, ласково по голове погладила, но удерживать не стала.

Мила с Агнешей помогали разносить угощение. Кася сунулась к ним, зашла вместе в дом. Ясна поймала ее, покачала головой, дала в руки кувшин с вином:

— Иди, давай. Помогать кто хотел?

И Кася разливала гостям вино, смеялась со всеми, а потом танцевала со всеми, а потом подносила с поклоном хлеб отцу и городскому голове.

У Томаша в глазах счастье искрилось, расходилось лучиками морщинок, сияло ярко, и день был ярким, ясным, теплым.

По небу пролетел птичий клин и ветер донес их крики.

— Хорошая примета, — сказала Ясна, провожая их взглядом. — К дороге как раз.

Ждана посмотрела на нее искоса и покачала головой. Касе показалось, что сваха нахмурилась.

— Что-то засиделась я, — сказала Ждала. — Нужно за главным гостем сходить.

— За кем это? — спросила Агнеша.

— Так за Богуславой, — усмехнулась Ждана. — Надо же бабке родной показать, как внучка замуж выходит.

Софья услышала это, повернулась к Ждане, посмотрела холодно, но кивнула, будто бы давала свое дозволение.

— А можно я с вами? — спросила Кася.

— Что, надоело вокруг сестры ужом виться? Ну, пойдем, если хочешь.

И чего это Маржана Ждану так боится, думала Кася, пока они шли до дома Богуславы. Ну, громкая она, говорливая, хитрая, но она же сваха — ей другой быть нельзя. Ходит еще быстро, мелкими такими шажками: не скажешь, что торопится куда, а Кася за ней едва успевает.

Ждана по дороге напевала что-то себе под нос. Бусы на ее груди шелестели, бились друг о друга: шорх-шорх, стук-стук.

— А что, гусей увидеть — дурная примета? — спросила Кася.

— Что? — посмотрела на нее Ждана. — Каких гусей?

— Ну, клин в небе пролетел. Ясна сказала, что к дороге.

Губы Жданы сложились в тонкую усмешку, хитрую такую: мол, знаю я правду, но тебе не скажу. Мала еще.

— Так то приметы, Катаржина, их все толкуют, как хотят. Хороший человек о хорошем подумает, а тот, у кого на сердце дурное лежит, тот несчастье увидит. Вот пролетели гуси над свадьбой, где невеста сама скоро улетит в чужое гнездо — значит, и правда дорога ей предстоит. А уж какой та дорога будет — того тебе гуси не расскажут. Они вообще не говорят, только гогочут, — засмеялась Ждана.

— А если снится, что ты птица? — спросила Кася.

— Значит, растешь.

— Так я выросла!

— Ты-то выросла, — Ждана посмотрела на нее, измерила взглядом от пяток до макушки. — А душа твоя — еще нет. Вот и тянет ее, крылатую, в небо.

Желна с бабушкой уже ждали их. Нарядный, новый платок лежал у Богуславы на плечах, Желна тоже прихорошилась. Назад шли медленнее, и теперь Кася не отставала, а наоборот — забегала вперед и ждала, когда бабушка, которую подпирали с двух сторон служанка и Ждана, доковыляет. Касе было стыдно за то, что ноги ее так несут, но бабушка не злилась, только улыбалась, шутила про молодость, которой все легко — и танцевать, и бегать.

К воротам Кася подошла первой. Что-то было не так: смолкли песни, голоса зазвучали иначе, чужие какие-то голоса. Ждана с бабушкой отставали, и Кася опасливо заглянула во двор.

Первой она увидела лисью шапку, а потом и самого Лису. Стоял он к ней спиной, без шапки не узнала бы — одежда была другая, почти похожая на то, что носили городские парни, и волосы спрятал.

Кася замерла. Чего он пришел? И с кем он? Вон, еще трое — незнакомцы, все широкоплечие, с широкими клепаными поясами на животах.

Рука Жданы легла на плечо, Кася вздрогнула.

— Что, эти пожаловали? — спросила сваха, сверкая зубами в улыбке. — Чего испугалась? Это просто гости. Всех же звали, кто захочет прийти, вот и Щука своих парней привел. Вон он, с твоим отцом говорит.

Рядом с Томашем стоял человек, которого Кася прежде не видела. Был он не очень высок, ниже Томаша на полголовы, не слишком крепок, будто бы сутул. Светлые волосы поредели, сквозь них просвечивала розоватая кожа, лицо изъели то ли оспины, то ли мелкие шрамы. Щука улыбался дружелюбно, жал руки и Томашу, и городскому голове, кланялся Якубу, Софье, Маржане.

Софья увидела Богуславу, поднялась, с достоинством подошла ближе, протянула свекрови руку — поприветствовала, как хозяйка, повела к молодым.

Щука отошел в сторону. Понимал, видимо, что бабушка тут гость главнее, чем он. Кася видела его улыбку, добродушную, как у большого старого пса: такой спокоен до поры, не трогает никого, но как почует зло или услышит приказ хозяина — так улыбка превратится в оскал, а лень и спокойствие обернутся страшной силой, прытью, яростью. У Агнеши был такой, пока не подох — потравил кто-то.

Богуслава заставила Маржану наклониться, шепнула ей что-то на ухо, Маржана покраснела. Кася видела, как бабушка достала что-то из запазухи, сунула Маржане в руку, а та спрятала. Подарок, значит. Тот самый, который обещала и который держала в тайне.

— Здравствуй, Катаржина, — раздался рядом шепот.

Лиса.

Кася обернулась к нему, стараясь не выдать страх. Чего бояться — она у своего дома, рядом отец, сестры, матушка, соседи давно знакомые.

— И тебе не хворать, Лиса, — ответила Кася как можно холоднее и тверже. — Будь добрым гостем — я буду хорошей хозяйкой.

Лиса улыбался, смех дрожал на кончиках его губ, искрился в темных степных глазах. Он покачал головой:

— Буду хорошим гостем, буду, не шуток ради пришел, а по делу.

— А что за дело? — спросила Кася.

— Так свадьба же! Мы тоже подарки принесли, серебра невесте в ладони насыпали, не видела, что ли?

Кася не видела.

— Эх, жаль! — у Лисы прорезалась чужая речь, быстрый, наглый говор. — Обычай у нас такой, Катаржина. Если в городе свадьба — уважить невесту, поднести ей подарочек, чтобы взамен нашего Щуку поцеловала. Раз поцелует — значит, удача нам будет. А в нашем ремесле удача — первое дело.

Кася не стала спрашивать, согласилась Маржана или нет.

— Ну, так садись за стол, Лиса, — она указала рукой на лавку. — Угощайся! Мы всем сегодня рады!

Он покачал головой, цокнул языком.

— А ты мне вина поднесешь?

— Поднесу. Или сестра моя поднесет.

— А я из твоих рук хочу, можно?

Кася не стала отвечать, сбежала, сказав, что ей пора, дел много, она за помощницу сегодня, а потом сторонилась того угла, где Щука со своими засел.

Ей не нравилось, что они здесь. Гости — хорошо, гостей нужно привечать, но если гость — чужак, степняк, лихой человек, который стоял и улыбался, пока арбалетная стрела летела в яблоко, стоящее у него на голове? Так, будто привык смотреть в лицо смерти и не боялся ее совсем. Не принесет он с собой беды?

Что бы на этот счет Ждана сказала?

Она видела, как Софья с Богуславой сидели рядом, тихо говорили, даже не спорили. Видела, как Мила смеется и как Агнеша улыбается. Видела Василинку — она вдруг явилась, жалась к Агнеше, в ушах у нее блестели серьги, на плечах был платок, новый, Кася раньше не замечала. Видела, как бегают вокруг дети, как молодухи, не забывая трепать языками друг с другом, следят каждая за своими, чтобы не расшибся, не ревел слишком громко. Видела, как счастлив отец, как блестят его глаза. Видела, как Маржана говорит со Щукой, как спрашивает что-то у Якуба, стоящего рядом, тот хмурится, но кивает — и Маржана целует Щуку в лоб, ему даже наклоняться не надо, они почти равны. Кася отвернулась.

Золото заката потемнело, перешло в алый, запад загорелся, а с ним загорелись огни вокруг. Кася чувствовала, как от суеты, от пения, от смеха и разговоров начинает тяжелеть голова. Песни стали грустнее, тоскливее. На небе проклюнулся месяц, блеклый еще, как осколок облачка. Кася села между Софьей и Богуславой, прижалась к бабушке и смотрела, и слушала, и чувствовала, как засыпает, оглушенная этим днем.

Но из дремы ее вырвали голоса.

— Я когда ехали, коня видел, — с чувством сказал Микаш. — С белым пятном на лбу. Красивого. И сбруя красивая, дорогая. Вот бы знать теперь, чей такой красавец!

Он цокнул языком:

— Я б такого коня хотел!

— Лучше бы ты себе тут девку приглядел, — сказал кто-то и раздался хохот. — Брат вон женился, а ты на коней смотришь!

— Как степняк! — крикнули коротко, но на крикуна шикнули.

За столом зашептались, запереглядывались. Кася посмотрела в сторону чужаков — те казались спокойными, то ли не услышали выкрика, то ли сделали вид, что не слышат. Лиса снял шапку, она лежала рядом на столе, как свернувшаяся в клубок очень пушистая кошка, и тонкие черные косы снова рассыпались по его плечам. Он говорил со своими, может, и правда не услышал.

— Так далеко мне до сватовства, — отмахнулся Микаш. — А конь в хозяйстве нужен.

— Такой конь не для хозяйства, — раздался строгий голос Лисы.

Остальные притихли.

— Он для другого нужен, — сказал Лиса.

Слова он растягивал и говорил скупо — это вино спутало мысли, заставило язык спотыкаться. Или, может, тоже устал.

— Норовистый, небось? — осторожно спросил кто-то.

— Сойдет.

— И быстрый?

— Достаточно.

— Так твой, что ли? — Микаш хмыкнул.

— А если и мой? — Лиса повертел шапку, надел ее на голову. — Хочешь — приходи завтра, дам прокатиться.

— А приду!

— Добро! — Лиса выпил еще, вытер пальцами рот, махнул рукой разносчице. — Хороший праздник! — крикнул он. — За хозяев!

Когда совсем стемнело и начало холодать, и ветер поднялся, стали расходиться. Маржану с женихом провожали старшие — они ночевали в другой избе, вместе. Увели их с песнями, насоветовали всякого, от чего у Милы уши краснели, а Агнеша хихикала и прятала лицо.

Кася думала, что заснет, как только голова коснется подушки, но сон не шел. В комнате не было третьего дыхания. Кася ворочалась под одеялами, прятала нос, тянула ноги к груди, жалась к Миле, давно уже уснувшей, а Мила брыкалась во сне.

С улицы доносилось пение — кто-то еще гулял. Лаяли собаки и снова смолкали. Простучали лошадиные копыта, отзвенела сбруя, мужские голоса, приглушенные ночью, скрылись вдали. Кася вспомнила Лису, подумала — пойдет ли Микаш коня смотреть? Ей самой любопытно было, что там за конь, а еще больше — правда хотелось подглядеть за чужаками.

Она перевернулась на спину, посмотрела в темноту, заслонившую потолок, подумала, что Богдан не пришел на свадьбу. Мысль кольнула, как игла, которую забыла в шитье. Богдана она давно не видела, даже не думала о нем. Почти не думала. А сейчас вспомнила — и встал перед глазами, как живой, улыбается.

Кася вздохнула.

Слышно было, как по дому кто-то ходит, может, матушке не спится, может — Ясна доделывает дела. Кася вспомнила колыбельные, которые ей пели, подумала, что скоро Маржана будет петь их своему первенцу, а Кася приедет однажды и увидит своих племянников. На кого они будут похожи? На Маржану или на Якуба? Или, может, на Касю?

Темнота в спальне загустела, налилась теплом, Кася под одеялом пригрелась, наконец, и заснула. И не снилось ей в этот раз ничего — ни полетов, ни птиц, ни убегающей вдаль дороги. И Богдан тоже не снился.

II

— Пойдем! — нудела Мила. — Микаш и Лиса наперегонки скакать будут! Кася, пожалуйста, пойдем со мной!

Второй день свадьбы пролетел быстро, Кася моргнуть не успела. Ноги ныли от беготни. Во рту был привкус печеных яблок и меда, от рук пахло тестом для пряников — она все утро помогала Ясне, стряпала, готовила, отмывала посуду. Сама вызвалась.

Касе не хотелось идти праздновать. Ей хотелось побыть с сестрой наедине. А так, когда вокруг гудел пир, когда все стремились поймать взгляд Маржаны, схватить за руку, подшутить, обнять, дать совет или подарить что-то на счастье — так Касе казалось, что весь мир ворует у нее сестру, и Кася злилась. На Маржану злилась, на матушку, а больше всего злилась на Якуба, видеть его не желала.

Ясна видела ее ярость, терпела и не мешала, а когда Кася плакала украдкой, вытирая слезы рукой, Ясна делала вид, что ничего не заметила.

— Опять у тебя нос в муке, Касенька, — качала она головой. — Вот, возьми тряпицу, вытрись.

Но потом, ближе к вечеру, злость отпустила. Осталась только беспокойство: Касе казалось, что душу ее царапает коготочками крошечный зверек, кусается, пищит, а вырваться не может. И Кася не может понять, откуда беспокойство взялось. То ли устала она — от людей, от песен, от беготни. Или это потому что небо то хмурилось, клубились маленькие тучки, накрапывало мелко-мелко, то вдруг снова сияло яркое солнце? Или потому что впереди была неизвестность и Кася чувствовала ее остро и боялась ее?

И когда Мила начала дергать ее за рукав, ныть и просить пойти с ней посмотреть, как будут парни друг за другом гоняться, Кася вдруг взяла — и согласилась, хотя вчера еще никуда не пошла бы. Из гостей все равно остались старики, молодежь разбрелась — кто к реке, кто в лес, кто просто по улицам.

Пахло в воздухе дымом, дождем и мокрой древесиной. Поздние цветы, осенние, яркие, лезли из-за заборов. Медленно занимался закат, таяли в нем облака, ветер был свеж и почти холоден. Река волновалась, шла рябью, белыми барашками. Лодки раскачивались и бились друг о друга бортами.

— Буря ночью будет, — сказала Агнеша, кутаясь в накидку.

Ее брат Кутжа шел за ними. Молчаливый и уже почти взрослый, он как будто стеснялся трех девчонок, за которыми должен был присматривать. Кутжа сутулился, как все высокие и слишком худые люди, и красивым не считался. То ли дело их старший, Глеб! Тот самый, который сапог одалживал на гадание и подарки дарил. Да и младший из трех, Бася, красавцем рос.

— Ясна говорит, скоро дожди пойдут, — сказала Мила.

Кася не сказала ничего.

— Пойдут дожди — развезет дороги. И все, закончатся в Старореченске чужаки, — усмехнулась Агнеша. — До зимы, пока снег не ляжет.

— А правда, что война? — спросила Мила и втянула голову в плечи.

— Где? — спросила Агнеша.

— В приграничье. Я вчера услышала, пока эти за столом сидели. Ну, эти, — Мила кивнула, указывая подбородком вперед, туда, куда они шли. — Щука и его сынки.

Кутжа кашлянул. Кася вздрогнула. И подумала: правда что ли — сынки? Или просто назвались так? Она-то к ним вчера не лезла.

— Меньше слушай, что болтают, — сказал Кутжа. — Молва из искорки пожар раздувает.

— А что? — Агнеша остановилась и посмотрела на брата, заломив бровь. — Есть, о чем болтать?

Он вздохнул. Кася думала, что скажет сейчас — не твоего ума дело, девица, о войне рассуждать. Да и не видел никто из них войны. Грохотала однажды вдалеке, как гроза, но до города не дошла, замерла, истаяла где-то там, за лесами и реками. Дотянулась лишь голодом, и бездомных через Старореченск в тот год шло много. Кася маленькая была, не помнила почти ничего.

Кутжа не стал отмалчиваться:

— Слухи ходят, — сказал он, — что к северу Полесска лихих людей много стало. Грабят и режут, а тамошний князь, Мстислав вроде, молод и тому разбою потакает, — Кутжа презрительно сощурился и сплюнул. — Чуть ли не с него живет, а народ страдает. Вот и идет туда Щука помогать порядок наводить. Разбойник едет присмирить разбойников.

Он хотел что-то еще сказать, воздуху в грудь набрал, но замолчал, поджав губы.

— А что же они, сами не справятся, в Полесске-то то? — спросила Мила осторожно.

— А поди их разбери, — Кутжа повел плечом. — Не знаю я. Я ж сам там не был.

Они прошли еще немного молча, смущенные этим разговором. Агнеша попыталась затянуть что-то про осенние ярмарки, про дожди, но остальные поежились и беседу не подхватили.

— Я вот что думаю, — сказал Кутжа, остановившись, будто устал.

— Что?

— Расхотел смотреть на скачки?

— Да нет, — он махнул рукой, обвел их взглядом, решая, говорить или нет трем несмышленым девкам, что у него на душе. — Я думаю, они просто ограбить его хотят. Мстислава этого. Что зарвался он, заигрался с властью, и теперь на него все накинутся и на части растащат то, что он сам награбить успел. Землю поделят меж теми, кому надо, а Щука со своими золото унесет.

Голос его сломался, высох, последние слова прозвучали шелестящим шепотом, и Кутжа замолчал.

— Да что я с вами тут… — пробормотал он, глядя на притихших, напуганных девушек. — Идемте быстрее, самое веселье пропустим.

* * *

Щукинские остановились в подворье у самой границы города, с выходом к реке. Отсюда уходила к северу большая дорога, та, по которой от Старореченска можно было добраться до Торжка или, если свернуть на запад, попасть в Полесские земли.

Деревянные мостки закончились. Земля под ногами была влажной и скользкой. И на широкой дороге тоже блестели мелкие лужицы. Воздух был свеж после дождя, темнота опускалась мягко, умытое небо сияло.

На подворье веселились, горело много огней. На крыльце сидели музыканты, отдыхали и курили трубки, а за ними, из открытой двери, из закопченной глубины тянуло пролитым вином, людским потом, чесноком и рыбой, едким темным дымом, оставляющим черную копоть, если стоять рядом с ним. Пели там другие песни, смеялись иначе, громко и зло, бились о деревянный стол засаленные карты, звенели монеты, взвизгивали женщины, то ли радостно, то ли от боли, не разберешь.

Касе не нравилось здесь, она жалась к Кутже, держала Милу за руку, смотрела по сторонам.

Микаш с Лисой стояли во дворе, у коновязи. Они не спорили, наоборот — держались, как старые друзья. Был здесь Глеб, были парни, которые приехали с Якубом, был Красавица и вчерашние гости. И девушки тоже были, разные, знакомые и нет. Кася с удивлением разглядела Василинку в новом платке — она жалась к Красавице, прикрывала рот ладонью, когда он говорил ей что-то, позволяла себя тискать.

— Так вот, куда она пропадала, — пробормотала Мила, щурясь.

У Каси в горле как ледяной комок появился. Она сглотнула, но комок не исчез.

— Да, вот здесь она пропадала, — сказала Агнеша, приподняв брови.

Голос ее звучал холодно и спокойно.

— А родители знают? — жарко спросила Мила.

Было видно, как рвались из нее слова, гневные и злые. Не потому что хотела она Василинку унизить, а потому что боялась за нее.

Агнеша цыкнула на Милу, но на все вопросы отмахнулась — может, не знала ничего, может, не хотела говорить. Может, с самого начала хранила все в себе, переживала, но сделать ничего не могла, потому и смотрела на подругу сейчас с показным равнодушием.

Микаш подошел к ним, он не был пьян, но глаза сверкали лихим блеском.

Кася вспомнила арбалет и яблоки, огляделась, ожидая увидеть толпу, прилипшую к забору, вставшую по обеим сторонам от дороги, но не было никого. То ли дождь выгнал людей с улиц, то ли скачки наперегонки не были так занятны, как смертоубийство.

— Что, дал покататься? — спросила Мила.

Микаш улыбнулся во всю ширь.

Довольный такой, веселый.

Он нравился Касе, она даже подумала разок, что если бы Микаш ее позвал замуж — она бы пошла. И к сестре ближе, и человек добрый, видно по нему.

— Вот сейчас проверим, у кого лошади резвее, — сказал Микаш.

Когда они встали рядом — конь под Лисой стоял спокойно, под Микашем приплясывал, волновался — двор притих. Музыканты все еще сидели на крыльце, курительные трубки сияли в сгустившихся сумерках, как хищные огненные глаза. Небо было низким, на западе сквозь облачную мглу проступала кровавая полоса.

Раздалось резкое “Пошел!” Микаша, рядом с ним — “Алга!” Лисы.

Брызнула грязь, дождевая водица, копыта затопали, рванул ветер — Кася почувствовала его дыхание на щеках, жар больших лошадиных тел, терпкий животный запах.

Она замерла, глядя, как отдаляются всадники, как они превращаются в темные пятнышки, теряются вдалеке. Топот стихал. Вокруг стояла тишина, только внутри, в самом подворье смеялись и говорили.

— Как бы головы не свернули оба, — ахнула женщина рядом.

— Тю! Не свернут! — ответили ей.

— Вон, дорогу развезло, поскользнется — ноги переломает!

— Да что ты наговариваешь, дурная! — прошипел кто-то и сплюнул на землю.

Женщина замолчала.

Кася всматривалась в темнеющую даль, ждала, когда снова покажутся крошечные всадники, вслушивалась, не раздастся ли топот. Ветер нес в себе другие звуки: лай собак, блеянье коз, россыпь неразборчивых разговоров. Ветер доносил запах дыма — в полях жгли все ненужное, отслужившее, запах застоявшейся воды, подгнившего дерева, мокрого сена, хлева, размокшей грязи. На небе за облаками начали зажигаться звезды.

Всадники возвращались.

Кася вздрогнула, когда почувствовала, что рядом с ней кто-то есть, близко, ближе, чем подхожил Кутжа. Она повернула голову и воздух вышибло из груди.

— Богдан.

Он стоял рядом, от него пахло хмелем, дымом, табаком, он был теплый, нет — горячий, как стенка у очага. Он смотрел на Касю, склонив голову, на голове была шапка, новая, а кафтан был старый.

— Здравствуй, госпожа Катаржина, — тихо сказал Богдан.

Смеялся над ней, дразнил.

Касе хотелось вскочить и ударить его кулаком в грудь. Хотелось кинуться на шею. Хотелось сбежать подальше, стать холодной, как Маржана, гордо вскинуть подбородок, смерить взглядом, таким, чтобы все веселье сбивал, всю спесь.

— Ты тут, значит? — сказала она — тоже тихо.

— Я тут. Значит.

Они замолчали.

Всадники становились больше и больше, слышался топот, кто-то один отставал.

Все смотрели на дорогу, ждали. Никому до Каси дела не было.

Никому — кроме того, кто рядом стоял.

— Кася.

— Что?

Он наклонился, близко-близко, к самому уху:

— Я уеду со Щукой, — сказал Богдан.

Кася вздрогнула, когда его дыхание коснулось кожи. Мурашки побежали по спине, губы задергались.

— Третьего дня до рассвета мы снимемся и уедем.

Всадники ближе, видно, что у первого — мелкие косы, они вьются в воздухе, как многохвостая плеть.

— Приходи на мост, Кася, к ручью, — шепнул Богдан. — Хочешь увидеть меня, попрощаться — приходи на то место, где мы…

— Едут!

— Третьего дня. До рассвета. Я буду ждать, пока колокола не прозвонят, а потом уйду. Придешь? — он положил Касе руку на плечо.

Она дернулась, сбросила тяжелую, горячую ладонь. В сердце что-то дрогнуло от этого, заныло больно.

— Кася. Придешь? — еще тише спросил он.

Она кивнула, прикусив губу.

Богдан отошел на шаг, в тень, в сумерки, исчез, а Кася застыла и слезы, которые ей хотелось выплакать, тоже застыли.

Лиса пришел первым, Микаш, смеясь, следом за ним, никто не сломал ног, не поскользнулся, ничего не случилось. Только Софья ругалась, когда они с Милой вернулись домой, и на них обеих, и на Микаша.

* * *

Утро третьего дня было мокрым, холодным и чистым. Ночью лил дождь, шебуршал, шептал что-то. Кася долго ворочалась, не могла уснуть, а когда уснула — сон был тревожным, путанным. Снилось ей, что бежит она и все никак добежать не может. Петухи кричат, колокола звонят, матушка в спину смотрит, на небе зарницы и радуги, а под ногами — вязкая грязь.

Скачет мимо Лиса на своем коне, смеется, кричит:

— Ушли мы, Кася, поздно бежать!

Вот такое снилось, горько от него было, от этого сна.

Кася проснулась, испугавшись, что проспала. Собралась быстро, даже косу не стала переплетать. Выскочила из дома в седую предрассветную тишь. Помчалась к ручью мимо спящих еще дворов.

Туманная дымка набивалась в ноздри, липла на волосы и одежду. Ногам было холодно, щекам — горячо. Небо бледнело.

Когда Кася добежала — успела! — на востоке прорезался нежный, румяный рассвет.

— Пришла, — выдохнул Богдан.

— Пришла, — кивнула Кася.

Платок, наброшенный на плечи, сбился и чуть не слетел, когда Богдан ее обнял. Был он каким-то другим, не похожим на себя, взрослым, важным, печальным даже. И рубашка новая. И нож на поясе висит.

Кася вспомнила, как они сидели здесь летом, все вокруг было зеленое, птицы пели, а сейчас — тишина, жухлая трава, листья на деревьях желтеют и ручей потемнел, степенно течет, тихо, водоросли в воде колышатся.

— Кася, — сказал Богдан и посмотрел ей в глаза. — Я зимой вернусь. Когда вернусь — пойдешь за меня?

Горло перехватило, язык во рту деревянным стал.

— У меня будет, что отцу твоему сказать, — Богдан отвел с ее лба прядь волос. — Вернусь с деньгами. Не отпустит — сбежим!

Кася подумала, что она не хотела бежать — неправильно это. И не в деньгах вовсе дело, а в том, что…

— Кася… Касенька…

Он поцеловал ее в макушку, прижал к себе, сердце под щекой билось гулко, часто, бешено. И Касино сердце о ребра колотилось, еще немного — выпрыгнет. Во рту горько и сухо было, в голове — пусто.

Пальцы Богдана ловко завязали узел на ее груди, чтобы платок не слетал.

Где-то залаяла собака.

Потом — спустя вечность, кажется — раздался колокольный звон.

— Пора, — сказал Богдан, отстраняясь.

— Пора, — кивнула она.

Он смотрел на нее таким долгим, ждущим взором, а Кася не знала, что сказать, что сделать. И поцеловались ведь уже.

— Возвращайся, — выдохнула она, наконец, потому что других слов у нее не было.

Богдан улыбнулся.

Он ушел, не оборачиваясь, а она стояла на мостике и смотрела ему вслед, пока спина Богдана не исчезла за ивовыми зарослями. Тогда Кася сорвалась с места и побежала назад.

Но не домой, нет. Домой не хотелось. Домой было нельзя — там и матушка, и Мила, они будут спрашивать, а что ей ответить?

Бабушкин дом стоял тихо, но внутри уже все проснулись. Желна, копавшаяся во дворе, испуганно посмотрела на Касю, влетевшую в ворота, растрепанную, молчаливую.

Бабушка сидела на лавке, трогая рукой вышитую подушечку.

— Кто здесь? — спросила она, обернувшись на шум.

— Это я, я! — выпалила Кася и упала рядом.

— Катаржина?

— Я!

Рука Богуславы прошлась по ее лицу, мягкая, как тесто, едва теплая.

— Ты почему плачешь? Ну, девочка, — Богуслава обняла внучку, позволила ей уткнуться заплаканным лицом себе в плечо. — Отчего слезы? Расскажи мне!

И Кася рассказала. И о прощании этом. И о том, что Богдана отец выгнал за игру. И о том, что не знает она, что у нее на сердце делается: матушка говорит, надо о другом думать, а Касе не думается, у Каси мысли соскальзывают, разбегаются, как муравьи. И о том, что не знает Кася, как ей быть.

— Ох, девочка, — пробормотала Богуслава, гладя внучку по растрепанной голове. — Люб он тебе?

— Да! — выпалила Кася.

И сама только сейчас осознала: не врет, не врет она, Богдан и правда в сердце запал.

— Впервые кто-то так люб? Ну, плачь, давай, здесь есть, о чем плакать. Жар сердца — он такой, Кася, бывает, греет, как солнышко, а бывает — хуже пожара, все в нем тонет, все горит, все в уголь превращается и в дым. Ты плачь, слезы надо выплакать. Первая потеря — она не самая страшная, но горькая — страх!

Кася плакала.

Она слышала, как зашла Желна, как загромыхала утварью, но бабушка шикнула на нее — и Желна исчезла. А потом вернулась, принесла воды, подала Касе — холодную, отдающую железом, зубы сводило.

Кася наплакалась до икоты, до слипшихся ресниц.

А бабушка сидела над ней и говорила, говорила, пела ей колыбельные, как маленькой, сказки рассказывала. Страшные — и добрые тоже. От того становилось легче, будто трогал кто-то Касю мягкой, теплой лапкой, по голове гладил. Она так и задремала на лавке у бабушки и проснулась, когда за ней пришла матушка.

А на следующий день Маржана с мужем уехали и Кася поехала с ними.