Где бодрый серп гулял и падал колос,

Теперь уж пусто все — простор везде, —

Лишь паутины тонкий волос

Блестит на праздной борозде…

Федор Тютчев

I

У одной женщины, Аксиньей ее звали, сгинул на чужой стороне молодой муж и так она тосковала, так горько плакала, что пить и есть забывала. Вот и повадился к ней летать змей огненный. В трубу печную нырял, об пол в избе ударялся и становился один в один муж пропавший, не отличить.

Перестала она плакать, начала спать и есть, зарумянилась, а змей стал у нее задерживаться едва ли не до самого обеда. Соседи его видели, удивлялись: что за мужик ходит, на Степана вроде похож, а вроде и не он, и стоит всегда спиной — ни разочка не повернулся!

Крикнешь ему:

— Степан!

Он в ответ пробурчит что-то и скроется в избе.

Змей все летал, раз, а то и два в седмицу зажигалось небо над Аксиньиной избой — и падал в трубу огненный шар, а потом в окнах искры вспыхивали и с утра у крыльца мужик стоял спиной к прохожим.

Спрашивали Аксинью:

— Кто там у тебя с утра ходит?

А она:

— Так то работники, землю вскопать надо.

Или еще отвечала:

— Дрова привезли и нарубили, вон, поленница свежая!

Или вообще смеялась и говорила:

— Никого там не стояло, это я половики повесила сушить!

Так время шло, соседи головами качали, перешептывались. Каждый знает: если огненный змей к бабе летать начал — то все, не отвяжется, пока всю не иссушит, пока не выпьет ее горе, а с горем — и жизнь. И надо бы помочь по-человечески, и боязно, чай — не родные, а родные будто и не замечают змея, живет себе спокойно на той же улице.

Сама же Аксинья и не думала чахнуть и сохнуть, только хорошела, веселела, будто и правда муж родной вернулся. Справила у дома крыльцо, заплатила работником хорошо, козу купила, кур. Ходила вся радостная, и приветливая, и веселая — вот как назло умирать не собиралась.

А сама про себя думала, как бы ей от змея избавиться. Аксинья была не дурой, быстро поняла, кто к ней по ночам наведывается, скинула морок, угощения змеева не пробовала, подарки старалась поскорее с рук сбыть, пока серебро не превратилось в засохшие листья и козьи шарики. Но не скажешь же нечистому, что ты его распознала, поняла, кто он: тут же примет свой облик, крикнет страшно:

— Ага, догада-алась!

И убьет Аксинью на месте или с собой утащит.

Потому решила она хитростью брать и завела корову неправильной масти, пеструю, а не рыжую. Такую, чтобы домовой возненавидел сразу и стал ее мучить. Корову жалко было, но Аксинье себя было еще жальче. Домовой, конечно, взбеленился, разозлился, корова мычала, плакала, а он чуть ли не на хребте у нее по ночам катался.

И вот прилетел змей, ударился об пол, Аксинья встретила его, приласкала, накормила и говорит грустно, со вздохом:

— Корову я новую взяла, а у нее молока нет. И хиреет на глазах. Может, больную подсунули?

Змей подумал, пока ел щи, глаза сверкнули золотым огнем.

— Нет, — говорит он. — Это у тебя домовой шалит. Корова не той масти, ему не нравится. Ты или продавай ее, а лучше — в отваре чертополоха веник вымочи и пройдись им в хлеву. Чертополох против нечисти — первое средство, приструнит.

Аксинья поохала, повздыхала, легли они спать, а наутро, как змей ушел, сделала, как он сказал. Но отвар не весь извела, оставила, и всю избу чертополохом увесила: и у двери, и у окон, и у печной заслонки.

Прилетел змей, кружит, внутрь попасть не может — злится, конечно. Упал у крыльца, ударился о землю — встал во весь рост, не человек вовсе, страшнее человека.

— Догадалась, — говорит. — Опомнилась!

Аксинья сидит в углу под иконами, метлу с чертополохом к себе прижимает, трясется.

А нечистый снаружи ходит, то в любви клянется, то золото обещает, то грозит избу сжечь, Аксинью достать, живьем растерзать и разнести ее косточки во все стороны, чтобы мать родная собрать не могла.

Так и ходил, пока утром петухи не пропели, а как пришел час — плюнул на землю:

— Вот как ты мне отплатила за добро и совет! Так оставайся одна со своими колючками!

Сказал — и исчез. И корова в хлеву умерла в тот же миг.

На земле с той поры пятно сухое осталось, ничего не растет, кошки и крысы обходят стороной. А у Аксиньи — пол головы седые и улыбка странная стала. Скажет кто при ней про пеструю корову — так сначала смеется, а потом плачет, слезами заливается, до икоты, пока кто над ней молитву не прочитает. Так и жила одна, пока не умерла от старости.

* * *

Дожди шли долго, дольше, чем следовало бы им идти в середине лета. Земля размокла, солнце то пряталось за тучами, и было холодно, как в начале осени, то выходило — и тогда от земли валил неприятный пар, от которого не просыхали толком ни волосы, ни белье, а в углах заводилась плесень.

Пахло дурно, и было муторно, от духоты голова тяжелела, по ночам Касе снились тягучие, липкие кошмары: то она тонула в болоте, то река, полноводная, чистая, вдруг заросла гниющей тиной, а потом полезли из воды мертвяки, утонувшие за год. Кася проснулась с колотящимся сердцем, долго вглядывалась в ночную темноту. Запах болота, гнилой воды, грибов, въелся в нос и выплыл вместе с Касей в душную, темную явь.

Река и правда зацвела. Девушки ходили купаться к Лешачихе — туда, где та разливалась в озерцо с песчаными берегами. Идти туда было неблизко, дальше, чем к березкам, но Кася видела там и Петру, и Ждану, и даже старика Рыцу разок — не поленился, доковылял. Вода в озере казалась темной от торфа, но не цвела и не воняла, а еще даже в эту страшную духоту оставалась холодной из-за бьющих на дне ключей.

И дорога до озера была красивая: сначала по полям, потом по лесу, хочешь — цветов наберешь, хочешь — ягод, когда пойдут. Вот так Кася однажды утром и шла с озера с подругами, сушила волосы, поотстала, потому что собирала раннюю чернику, водянистую еще, и поглядывала, не попадутся ли грибы, а у полей встретила Сенечку.

Кася не видела его с зимы, только издалека — так и не нашла повода зайти к Оксане в гости. Без тяжелой одежды, в простой своей рубахе и великоватых портках Сеня казался нескладным, как длиннолапый щенок-подросток. На голове у него была шапка, старая, с дырками, больше Сенечкиной головы и потому наезжающая на брови. Сеня поправлял ее и деловито хмыкал.

Увидев Касю, он застыл и как будто бы побледнел слегка.

— Здравствуй Сеня, — сказала Кася ласково.

— Здрасьте, госпожа Катаржина, — пробормотал мальчишка себе под нос.

Он молчал и смотрел на Касю как-то странно, испуганно почти, и то ли щеки надувал, то ли язык во рту перекатывал, как будто бы пытался что-то прожевать.

— Как матушка? — спросила Кася.

— Хорошо, — Сеня кивнул, а потом протараторил, едва не глотая слова: — Богдан вернулся, сказал, что на закате будет вас ждать у мостика, где кувшинки, вы знать должны, вот. Бывайте, госпожа Катаржина!

И он быстро, как заяц, исчез в кустах.

Кася удивилась бы, но в мыслях только одно осталось: Богдан приехал, значит, и батюшка с Маржаной вернулись!

Она припустила по дороге, забыв и про духоту, и про то, что недавно еще чуть не задыхалась от быстрых танцев, когда решила сходить с Милой на вечерние посиделки. Распущенные волосы, которые Кася только подвязала косынкой, чтобы совсем простоволосой не ходить, еще не высохли толком и били по спине.

Батюшка приехал! Маржана вернулась! Дома новости, угощение, радость!

— Ты куда? — спросила Агнеша, когда Кася поравнялась с ними.

— Мои вернулись! — бросила Кася на ходу и побежала дальше.

— Вот ведь несется, коза! — донеслось ей вслед. — Маржанке привет передавай!

— Переда-а-ам!

Дома, правда, она своих не застала: Маржана ушла в баню, Мила и Ясна с ней, отец — по делам в лавку. Кася потыкалась по углам, посидела с матушкой, нетерпеливо дергая ногой, выпрашивая, давно ли приехали, что привезли с собой, как добрались. Софья усадила ее на лавку в горнице, выдала чистый платок и велела как следует высушить волосы.

— Ветер нехороший гуляет, опять застудишься — мало тебе было что ли?

Кася сидела, как на иголках. Маржана вернулась из бани, пахнущая чистотой, мылом, травяным паром, румяная и счастливая. Она обняла Касю, посидела немного с ними, поела — время уже за обед пошло, а потом ушла в спальню.

Устала с дороги. Так устала, что не рассказала толком ничего: ни как жених, ни как дом, ни что видела в Торжке любопытного?

Отец на обед не пришел, видимо, дел в лавке накопилось немало. А значит — он там останется до позднего вечера и придет, когда остальные уже лягут спать. Если вообще в комнатах над лавкой не заночует.

Таков был Томаш, и перед тем, как бежать на встречу к Богдану, Кася в лавку зашла — обнять отца и поздороваться.

* * *

Перед закатом прошел короткий дождь и потому казалось, что небо горело от горизонта до горизонта. Капли висели на траве и цветах, с деревьев капало: заденешь ветку — получишь холодной воды за шиворот.

Но вот дышалось легче, чем с утра. Легче, чем до того, все эти душные дни. Будто и правда дождь принес с собой свежесть.

Кася не спешила, пока шла к ручью. Узкий мосток, перекинутый через него, прятался в зарослях камыша, несколько бревен и доски, положенные на них крестом, уже давно посеревшие, но все еще прочные.

Богдан ее ждал, лежал на животе, смотрел на текущую в реку воду, на листья кувшинок, на крупные белые цветы с желтой сердцевиной. Кувшинки скоро закроются, уйдут под воду. Останутся на ней только их широкие листья.

Кася шагнула к мосту, но не зашла на него — Богдан подскочил испуганно, но посмотрел на нее и усмехнулся.

— Здравствуйте, госпожа Катаржина, — сказал он и отвесил Касе шутовской поклон.

Кася приосанилась, подняла одну бровь.

— И тебе не хворать, Богдан. Зачем звал?

— Соскучился, — сказал он и развел руки, будто обнять ее хотел.

Между ними было расстояние в три руки, в два шага. Захочет Кася — убежит, захочет — бросится Богдану в объятия, прижмется в груди, как в песнях поют.

— Соскучился? — Кася наклонила голову набок. — Правда что ли?

Матушкин голос звучал в голове, матушкиным жестом она запахнула на груди легкую накидку.

— А то! — Богдан опустил руки и отступил на шаг.

Улыбка на его лице была широкой и искренней, не лихой и хитрой, нет — светлой такой, будто и правда скучал по Касе, пока ездил в Торжок.

— Разве ж было у тебя время скучать, пока работал?

— Так работа — днем, а по ночам лежал и думал, как там госпожа Катаржина? Тоскует ли без меня? Может, выходит на крылечко по вечерам и смотрит на небо, думает, как там Богданушка?

— Вот дел у меня других нет, — фыркнула Кася. — Думать о том, скучал ли ты по мне или чем другим был занят.

Голос ее был спокойным, но так сладко стало от мысли, что Богдан о ней думал. Кася едва сдерживала улыбку.

— Может, и нет, а как позвал — так пришла!

— Как пришла, так и уйду! — огрызнулась Кася и развернулась, сделав вид, что сейчас и правда уйдет.

Новые башмачки, отцом из города привезенные, впились каблуками в сырую землю.

Кася чуть не оступилась, потому что подошвы скользили по траве, а потом ноги подкосились по другой совсем причине.

Руки Богдана обхватили ее, прижали к теплому, горячему почти телу. Кася взвизгнула от неожиданности, попыталась вырваться, в голове зашумело и щекам стало жарко.

— А если не пущу? — шепнул Богдан ласково — и объятия разжал, но Кася так и осталась в кольце его рук.

Сердце билось, как птичье, быстро-быстро. Кася прижала ладони к щекам, всхлипнула от чего-то, засмеялась и легонько оттолкнула Богдана. Иди, мол, не трогай, никуда не денусь. Ее всю переполняло незнакомое прежде чувство искрящегося, теплого счастья, казалось еще чуть-чуть — не хватит ей сил это тепло в груди сдерживать, вырвется наружу и рассыпется Кася золотыми искрами по траве.

— Давай на мосту посидим просто, — сказала она — и голос уже не был спокойным.

— А давай, — Богдан смахнул с деревяшек невидимый сор. — Расскажу тебе, что в городе видел.

Ручей тек под ногами, говорил что-то на своем водяном языке, квакали по берегам лягушки.

Кася рассказала Богдану, как ходила к кострам — и как простыла после этого. Про отца Федора сказала коротко, так, между делом, будто не видела сама, а только слышала от других. Зато вспомнила девушку из Орестовки.

— Орестовка, говоришь? — Богдан почесал бороду. — Вроде есть такая, но далековато. Пешком пойдешь — замаешься, да и деревня там — три двора, два забора, одна коза ободранная. Но я не был, может, не знаю чего.

Кася сняла обувь и болтала босыми ногами над водой. Прохлада щекотала пятки, комарье лезло под юбку. Иногда пальцы задевали высокую водную траву, и тогда Кася одергивала ногу, думая про себя, что трава эта, растущая из воды, похожа на русалочьи пальцы.

Тянутся к ней — а достать не могут, играют, как играет кошка с пояском, свесившимся с лавки.

— Может, любимый у нее тут, — сказала Кася, глядя на темнеющую воду. — А, может, знаешь что?

Она повернулась к Богдану и сделала страшные глаза.

— Что? — спросил тот тихо.

И не в глаза ей смотрел — на губы.

— Русалка она! — выпалила Кася и отвернулась.

Богдан рассмеялся, хлопнул себя ладонью по колену.

— Скажешь тоже!

— А что? — возмутилась Кася. — Сказалась, что из-за реки пришла, сама холодная, тиной воняет, — правда от той девицы пахло тиной или нет, Кася не могла вспомнить, но ей казалось, что да. — К роднику отвела, а как я бога помянула, так сразу у нее важные дела нашлись. Как есть русалка!

— Ну, русалка, так русалка, — согласился Богдан. — Тебе лучше знать. А ты не разглядела, — спросил он вкрадчиво так, что Кася сразу заподозрила какую-то пакость. — Сиськи у нее большие были? А то я слышал, что у русалок… Ой!

— Девка как девка, — сказала Кася обиженно. — На меня чем-то похожа.

— Значит, красивая.

Кася задрала нос и хмыкнула.

В ручье что-то плескалось, пела невдалеке ночная птица. Солнце медленно садилось за рекой и в небе зажигались звезды. Одна из них, крупная такая, блестящая, как искорка, висела впереди.

— Ладно, — сказала Кася. — Что ты там в городе видел, рассказывай!

— Ох, что я только не видел! — Богдан взмахнул руками. — Птицу княжескую, паулину видел!

— Белого или синего?

— И того, и того. Ходит, что курица, а как хвост раскроет — так ух! Сразу видно, почему княжеская.

— Ну, да, они пушат свои хвосты, как все парни, когда перед девкой надо повыделываться! — Кася павлинов видела, а еще у Софьи было четыре павлиньих перышка, лежали на полочке, красивые — сил нет. — А что еще видел?

— Еще… — он призадумался, уперев пальцем себе в подбородок. — Еще серебряные блюда видел. Ходили с господином Томашем в гости, так хозяева нас угощали. Целый стол накрыли, а на нем пастила всякая, пряники, мед, хлеба, орехи засахаренные — чего только нет! И все на серебре и фарфоре. Я чашку в руки брать боялся, вдруг — расколется, если ее пальцем тронут? Тонкая, как косточка, эта фарфора!

— И что, прямо пастилу ел?

— А что еще оставалось, раз угощали?

— Может, и вина наливали?

— Господину Томашу наливали, но он нам пить запретил, все же по делам обедать ездили, не просто так. Но ничего, — добавил Богдан хитро. — Я потом разок в кабак сходил.

— Разок? — уточнила Кася.

— Ну, два раза, в один кабак, другой и третий, — признался Богдан. — Ладно тебе, что я, пьяница какой? Любопытно же в Торжке в кабаке побывать!

— И на девок посмотреть!

— Было бы время на девок смотреть… ой! — он согнулся, получив легкий тычок в ребра. — Да и какие там в Торжке девки, расфуфыренные все ходят! То ли дело госпожа Маржана!

Кася шумно, возмущенно выдохнула.

— Смотрел на нее и думал, вот, это наша красавица, и Катаржина такая же! Хороши у господина Томаша дочери!

Он шутливо льстил, а Кася шутливо же его подначивала, и от того становилось на душе очень тепло.

— Еще видел церкви из белого камня и каменные стены. Улицы узкие, людей — тьма-тьмущая, и все суетятся, носятся, толкаются. Вот где мы останавливались, там было тихо, все в зелени.

— В купеческой слободе вы останавливались, — сказала Кася, потому что сама там была.

— А как на ярмарку ехать, так чувствуешь себя, как крыса в мешке. И важные все такие — ужас.

— Не понравилось тебе в Торжке? — тихо спросила Кася.

— Жить там не стал бы, — Богдан запустил руку за пазуху. — Но раз господину Томашу надо туда ездить, то и мне придется. Я матушке подарок купил, пояс красивый, и девочкам привез сладостей, и Сене одежку… И тебе, Кася, кое-что привез. Дай руку!

В носу защипало от странной радости. Кася протянула ладонь — и Богдан положил в нее что-то маленькое, гладкое, теплое — нагрелось, небось, у его груди. Шнурочек со стеклянной бусинкой, маленькую подвеску. Такую можно и на шее носить, и в косу вплести, и к вороту приколоть булавкой.

— Красивая… — пробормотала Кася, не зная, еще сказать.

В сумерках цвета уже не разглядишь, но бусина была темной, поблескивала едва-едва и будто бы отливала красным.

— На свету завтра посмотришь — как самоцвет сияет! На самоцветы я пока не заработал, но вот ее увидел и подумал, что красивая, да… — он поднял голову — их с Касей лица оказались прямо напротив. — Прямо как ты. Давай, помогу завязать узелок?

Пальцы его шевелились у Касиного затылка и от этого в животе что-то теплое будто бы зрело, пылало. Щекотно было немного, меж лопаток мурашки бежали, и еще не хотелось, чтобы оно заканчивалось, но что там делов — узелок на шнурочке завязать?

— Спасибо, — сказала Кася, трогая бусину, которая легла между ключиц.

— Да пожа… — договорить он не успел, потому что Кася набралась смелости — и поцеловала его в губы.

Она раньше не целовалась никогда и было это неловко, мокро и все же приятно. И мурашки по спине бежали, и мир вокруг будто бы взял — и перестал существовать со всеми его звездами, ручьем, ночной птицей в кустах и шелестом камышей. Ладони Богдана лежали у Каси на талии, жарко от них было — что от печки нагретой.

Касе казалось, что она все никак не распробует, что же в этом такого — в поцелуях тайком, а потом что-то щекотно коснулось ее босой стопы — и Кася, взвизгнув, отпрянула от Богдана.

Под мостом раздался еле слышный всплеск.

— Ты чего? — удивленно выдохнул он. — Кася? Что случилось?

Это веточка. Это просто веточка, растущая из ручья. Вон, колышется в сумерках, дрянь такая. Умела бы смеяться — смеялась бы над ними.

Руки все равно дрожали и ноги были — как тесто. Кася села назад и, по-дурному посмеиваясь, потянулась за башмаками.

— Ветка камышовая, — сказала она Богдану. — По ноге мазнула, а я испугалась, как дура. Пойду я, а то искать будут.

— Давай провожу!

Вечер был прохладный, свежий, с легким ветерком, хороший вечер конца лета. Пахло спелыми яблоками — в садах Старореченская уже зрел урожай, печным дымом, скошенным сеном, древесиной — кто-то решил сладить новенький пристрой, приготовил бревна. Под ногами сначала вилась узкая тропка, высокая трава щекоталась и кололась, а потом начался настил, а с ним — богатые улицы, высокие заборы, за которыми стояли крепкие дома.

Тут-то Кася и сказала Богдану, что дальше дойдет одна.

— Что, боишься, подружки увидят тебя со мной и от зависти лопнут?

— Нет, — Кася покачала головой.

— Матушка строгая наругает? — понял Богдан и признался полушутливо: — Сам твоей матушки боюсь.

Они поцеловались еще раз, потом еще, а потом Кася вырвалась и убежала к дому. Губам было щекотно, а на душе — как-то по-особенному легко. Петь хотелось или прыгать.

Собаки заворчали, когда она проскользнула в калиточку, зашевелились, но никто не залаял — чуяли, что своя. Дом казался спящим, ни огонька не горело. В матушкиной горнице ставни были закрыты, видимо, Софье было слишком холодно. На кухне трепетала легкая занавесь, от мух.

Кася прислушалась — тишина.

Спят что ли все?

Может, ее ищут, волнуются? Нет, тогда бы везде переполох стоял. Да и Мила не раз возвращалась поздно с посиделок или гуляний, а Кася сказала, что будет с ней. Сестра еще хмыкнула, понимающе бровями повела и палец к губам приложила: не выдаст, значит.

Большая дверь была закрыта. Кася шмыгнула, таясь, как мышка, на задний двор — там стояли скамьи, хлев, амбары, и через сенник можно было пройти в дом.

На крыльце сенника сидела Маржана. То есть, сначала было не понятно, кто сидит, Кася даже испугаться успела, что кто-то чужой пробрался во двор, но Маржана пошевелилась, подняла голову, поправила на плечах светлый платок — и даже в сумерках, уже совсем густых, можно было различить лицо.

— Ой, — сказала Кася и остановилась.

— Ах, Кася, — пробормотала сестра ласково. — Садись рядышком.

Кася опустилась на ступени, старые, гладкие, потемневшие от времени, с наростами мха в углах.

— Ты чего здесь?

— Не спится, — Маржана зевнула. — Весь день дремала с дороги, а ночью заворочалась, не смогла уснуть. Вышла воздухом подышать, послушать, как у нас вечером тихо. Не то, что в Торжке… А ты чего так поздно?

— Я с Милой гуляла…

— Так Мила уже давно как пришла, — Маржана обернулась к ней. — Пробралась тихонько, пока матушка не видела, и спать легла. Я думала, ты рядом с ней спишь.

Касю бросило в жар. Нет, никто не стал бы ругать ее за то, что она гуляла, хотя и про Богдана говорить не стоило, но вот вранье матушка не простит.

— Так я оторвалась от них, к реке ходила.

— Одна?!

— Одна…

— Кася, — Маржана будто стряхнула с себя ту полудрему, в которой она сидела до того, и стала строгой старшей сестрой. — Кася, ночью одна к реке…

— Так здесь же недалеко, — отмахнулась Кася. — И город у нас тихий. Духота такая стояла, а сегодня, вон, хорошо, прохладно, вот я и сходила свежесть вдохнуть. Не хотела сплетни слушать!

Сочинялось легко, как дышалось, Кася сама не заметила, что ее понесло. И про реку рассказала, и про то, как там рыба плещется, и как птицы поют, и что никого не встретила, и устала гулять, спать хочется страшно! Даже зевнула, чтобы звучало правдиво, хотя какой там сон — сердце от собственного вранья в груди колотилось бешено.

— Да, вечер хороший, — пробормотала Маржана.

Не ясно было, поверила она Касе или нет, но Кася решила, что поверила.

И прильнула к сестре, положила подбородок ей на плечо.

— Маржа-аночка, — протянула Кася. — А ты покажешь, что тебе жених подарил?

— А покажу!

— А расскажешь, что видела?

— Расскажу! — Маржана наклонилась к ней — голова к голове, и пахнет матушкиным маслом для волос сильно. — Что же ты тогда вечера не дождалась, убежала, такая любопытная?

— Так ты спала весь день! А я еще к отцу бегала! Он-то пришел?

— Пришел, — Маржана вздохнула. — Пойдем-ка спать, Кася. Завтра дел много. Бабушку еще навестить надо бы. Сходишь со мной к ней?

— Схожу!

Они поднялись с крыльца и отряхнулись, взялись за руки.

Бусина Богдана скользнула за ворот, холодная, как маленькая льдинка, обожгла кожу. Кася едва не ойкнула и подумала, что надо подарок как-то спрятать, чтобы не рассказывать, откуда он у нее.

Она посмотрела на небо, сизое, темное и тихо вошла в дом.

* * *

Бусина оказалась красной, как спелая, даже переспелая вишня. Как густая капля крови, как багровые угли в глубине очага. Кася повертела ее, посмотрела сквозь стекло на солнышко — и спрятала подарок в шкатулку. Потом придумает, что с ней сделать. Может, будет на шее носить, может — приколет булавкой к вороту.

Хороший подарок, хитрый. Красивый — чтоб девичье сердце дрогнуло. Но не такой, чтобы после него идти к родителям девушки. Не серебряные серьги, и не браслет с камушками, и не кольцо, просто бусина — вроде тех детских бус, которые Кася подарила березам.

Кася закрыла шкатулку — и все мысли о Богдане прогнала. Много чести о нем думать!

Весь день они с Милой вились вокруг Маржаны, слушали, спрашивали сами. Кася разобрала шелковые нитки, которые сестра привезла с собой с ярмарки, поохала, рассматривая дорогую ткань и шерстяное сукно — из них Маржана хотела сшить себе платье, в котором будет ходить первую зиму своего замужества.

К обеду вернулся отец — он казался усталым, но улыбался. В столовой собрались все вместе, и снова говорили, обсуждали новости, делились друг с другом тем, что произошло.

Свадьбу Маржаны договорились сыграть после того, как закончатся первые работы в полях. Жених приедет сюда, в Старореченск, три дня отгуляют здесь — потом уедут гулять в Торжке, и вся семья тоже туда поедет.

— Только бабушку нужно спросить, — Маржана бросила взгляд на Софью. — Согласится ли она так далеко ехать.

— Вот завтра и спросишь, — Софья сидела справа от мужа, прямая и строгая.

Кася слушала, как Маржана рассказывает о доме, там, в Торжке, новом, красивом, крепком. С широкой лестницей, с большим двором, со слюдяными окнами и искусной резьбой. Якуб еще не все там устроил, но уже сейчас можно было жить, и Маржана с предвкушением говорила о том, какие у нее будут занавески, какие половички, мечтала, как будет обживать этот дом.

Хорошая из нее выйдет хозяйка.

Отцовский взгляд, внимательный и строгий, скользнул по Касе и той показалось, что Томаш про них с Богданом все знает. Знает — и не одобряет.

— Теперь Миле нужно жениха найти, — сказал отец весело.

Смотрел он все равно на Касю.

— Чтобы тоже богатого только, — отозвалась Мила. — И веселого. С веселым-то лучше.

Отдадут Милу — Касина очередь придет.

А что тогда будет? Никому неведомо.

Кася покрутила в руках край скатерти, опустила взгляд. Вспомнилась отчего-то дорога сквозь заснеженное поле, та, которая убегала к лесу, терялась в нем. Вот так и судьба, подумала Кася, как эта дорога, бежит и теряется неведомо где.

И хочется бежать по ней, или ехать на санях, чтобы бубенцы и холод кусал за щеки. И страшно — тут-то, у родительского очага, теплее, спокойнее. Будто и не меняется ничего.

Только вот… только вот идет год, за ним другой, пройдет третий — узнает ли Кася родной дом?

Уедет Маржана, уедет Мила — что будет?

— Кася, ты чего? — Мила тронула ее за руку.

Кася поняла, что все смотрят на нее обеспокоенно, будто на больную.

— Что такое?

— Сидела — как спала, но глаза открыты, — сказала Софья. — Кася, что случилось?

— А, — ответила Кася и улыбнулась. — Так. Задумалась.

Вечером она уговорила Милу сходить с ней к околице. Мила фыркала, набивала себе цену — ей-то, наверное, хотелось к подружкам на посиделки, танцевать и шутить над парнями. Кася висла у сестры на руке, обещала отдать ей серьги, которые отец подарил на позапрошлые именины, они Миле нравились и она их часто выпрашивала поносить.

— Целые серьги, чтобы я с тобой гулять к околице сходила? — Мила удивилась. — Вот дурная!

— Ну надо мне!

— А одна что не сходишь?

И правда — можно же одной! Но Касе от одной мысли становилось почему-то холодно.

— Что там за тайна, Касенька? — Мила сощурила глаза, учуяла что-то, что сестра от нее скрывала — как лисица вся вытянулась, повела носом. — Ну-ка…

— Ладно, — Кася решилась. — Так уж и быть. Пойдешь — расскажу, как вчера с Богданом на мост ходила!

Милу уговаривать больше не пришлось.

Кася ей рассказала, конечно, но не все. Про бусину сказала, но не про поцелуи.

Поля лежали в тумане, виднелись скошенные снопы сена и уже уложенные скирды. В небо то тут, то там поднимались черные точки — грачи или вороны, налетели на землю, ищут, чем бы пообедать. Кася смотрела на дорогу, темнеющую между полей, дышала глубоко, чувствуя, как пахнет землей и дымом, и думала о том, что все будет хорошо.

* * *

Томаш построил своей матери хороший дом, крепкий, хоть и небольшой, одной Богуславе и двум ее служанкам достаточно. Стоял он не далеко и не близко: ровно столько, сколько нужно, чтобы никто не упрекнул Томаша в неуважении к родительской чести, ровно столько, сколько нужно, чтобы Богуслава не чувствовала себя одинокой. Ровно столько, сколько нужно, чтобы Софья оставалась хозяйкой в собственном доме.

Что там между ними случилось, между бабушкой и матушкой, Кася не знала. То было до того, как родилась она и даже до рождения Милы, но Кася, любившая одинаково и Софью, и Богуславу, мучилась порой от этого зазора, от острой неприязни между ними.

Маржана шла к бабушке с очевидной неохотой, долго собирала узелок с подарками, долго возилась — и это она-то, у которой все всегда решалось быстрее, чем успеваешь моргнуть. Спрашивала у Милы, какую ленту лучше повязать, расчесывала волосы нарочито медленно, переплетала косу трижды, в общем — тянула время и казалась при том не то задумчивой, не то встревоженной.

— Ты чего это? — спросила у нее Кася.

Она-то давно собралась и сидела на лавке, постукивая по полу каблуком от нетерпения.

Из окна тянуло прохладой и горьковатым запахом скошенной травы.

— Ничего, — ответила Маржана. — Дорогу из волос оставила.

То есть — пропустила прядь, пока заплеталась. Только вот Кася сидела позади сестрицы и видела, что ничего она не пропустила.

— Давай я тебя заплету?

Маржана не стала отказываться.

Они вышли, когда солнце уже высоко поднялось. Было ясно — и не скажешь, что недавно только стоял над Старореченском неприятный, липкий туман, от которого Софья маялась головной болью и пила свои травы. Такой и должна быть погода во время жатвы: ясной, сухой, чуть прохладной — до осенних холодов еще далеко, но они уже чувствуются по утрам, и ветер другой, и воздух пахнет иначе.

До бабушки дошли быстро, Кася что-то болтала, Маржана кивала и улыбалась, качала головой, но смотрела все время куда-то в сторону. У ворот Богуславы их встретила Желна, старшая бабушкина помощница, одинокая вдова, сын которой работал на Томаша. Она обняла Маржану, погладила Касю по голове, улыбнулась — и пригласила их в дом.

Внутри было темно, густо пахло ладаном и свечным воском, травами и тем запахом, который заводится в доме, где есть старик.

— Госпожа Богуслава отдыхает, — сказала Желна тихо. Голос у нее был мягкий, воркующий. — Посидите пока.

Она поднялась наверх, ступая мягко, почти нелышно.

Кася с Маржаной сели на лавку.

Дом был чистым, прибранным, казался даже пустым. В нем жили — но жили так тихо, что эта жизнь не нарушала покоя выбеленных занавесок и скатерок, не звучала веселыми разговорами, смехом и песнями. На столе, прибранном, хоть сейчас обед накрывай, вся утварь была прикрыта вышитыми полотенцами.

Раньше, в детстве, Кася бывала у бабушки часто, особенно летом. В доме Богуславы было будто прохладнее, чем у Томаша, и даже страшный полуденный зной не проникал сюда. И зимой, пока сестры ходили на святочные вечерки, куда младших если и брали, то с неохотой, Кася сидела у бабушки, рукодельничала или слушала, как Богуслава с другими старухами говорят о призраках, чертях и о временах былых. Потом, конечно, Кася выросла, и к Богуславе вот так, запросто, стала ходить реже.

А Маржана так вовсе бабушку то ли не любила, то ли боялась. Что-то у них случилось тогда, задолго до Касиного рождения, но о том молчали все трое: и Маржана, и Софья, и Богуслава.

Кася протянула руку и погладила пальцы сестры.

Маржана сидела с прямой спиной, строгая такая, хмурая, прижимала к себе узелок, кусала губы и думала о чем-то своем.

Ни слова они друг другу не сказали, пока сидели, а потом Желна спустилась:

— Идите, госпожа Маржана.

Кася хотела тоже пойти, но сестра ее остановила:

— Бабушка, наверное, устала, — сказала она тихим голосом. Таким, что и не поймешь, печаль в нем или холод звучит. — Не хочу утомлять ее болтовней. Подожди меня здесь, Кася.

И, не смотря на Желну, поднялась по ступеням.

Кася со вздохом опустилась на лавку.

— Ох, госпожа Катаржина, — засуетилась Желна. — Может, маковых лепешек хотите? Вы любите, я знаю!

Кася улыбнулась:

— Спасибо, я не откажусь!

Но даже маковые лепешки не слишком помогли: на душе все равно было тягостно, муторно как-то. Кася ела, болтала о чем-то своем, рассказывала Желне новости, а сама нет-нет, да поглядывала наверх.

Что ж такое с Маржанкой-то?

— Жених у нашей Маржаны, небось, красивый? — Желна тоже посмотрела на лестницу.

— Красивый, — согласилась Кася. — И богатый. И заботливый. Говорят, в Торжке уже дом устроил, только вот свадьбы и ждет.

Кася все ей выдала: и когда свадьба, и что будут здесь праздновать, а потом в Торжок поедут, и что она тоже собирается, и что пришла Маржана к Богуславе как раз по этому делу, узнать, как бабушка, готова ли.

Желна слушала, подперев ладонью подбородок, кивала, охала, ахала и все подкладывала маленькие сладкие лепешки и подливала Касе отвара из трав и свежих лесных ягод.

— А тебя-то когда сосватают, Касенька?

— Когда-нибудь сосватают, — отмахнулась Кася. — Сначала Милу, потом меня.

— Ох, и быстро же вы растете, детки, — Желна грустно вздохнула. — Вот такой крошечкой Маржаночку помню, а сейчас уже крылья расправила, вот-вот улетит!

Когда наверху стукнула дверь и раздались шаги, они обе замолчали, резко, будто их окрикнули. Маржана спускалась, бледная, уже без узелка. Приняла, значит, бабушка подарки.

Желна поднялась навстречу:

— Маржаночка, может, с нами посидишь?

— Нет, тетка Желна, — Маржана покачала головой. — Дел много у нас. Пойдем, Кася.

Кася увидела, как Желна сразу погрустнела, ссутулилась, опустила руки на передник.

— Спасибо, тетка Желна, за угощение! — сказала Кася и подошла, чтобы обнять служанку. — Я бы еще посидела. Может, зайду на днях?

— Заходи, заходи, деточка, — пробормотала Желна рассеянно. — И ты, госпожа Маржана, заходи.

— Зайду, если придется.

Они вышли за дверь и Кася на миг ослепла: таким ярким показался ей солнечный свет после сумрачного бабушкиного дома. Желна проводила их до ворот, молчаливая и грустная, даже не сказала ничего на прощание.

— Что за дела у нас? — спросила Кася, когда они отошли от ворот. — Срочные и важные?

— Срочные и важные, — ответила Маржана, не глядя на нее. — Занавесочки в новый дом шить пора.

— А что бабушка? Придет на свадьбу? Поедет в Торжок?

На бледных щеках Маржаны выступили красные пятна.

— Придет, если в здравии будет. А вот поехать никуда не поедет, далеко ей. Подарок мне обещала сделать, чтобы замужем хорошо жилось.

Сказала она про подарок так, что Касе показалось, будто бабушкино обещание Маржану напугало.

— А что за подарок?

— Знала бы я… — почти процедила Маржана, и Касе расхотелось донимать ее вопросами.

И зачем сестра ее с собой звала тогда, раз так теперь отвечает? Или затем и звала, что боялась идти к бабушке, а с Касей и веселее, и не так страшно? Обида горло жжет, но проглотить ее можно, и Кася уговорила Маржану прогуляться, раз погода хорошая.

— А с шитьем я тебе помогу!

— Тебя к шитью подпускать близко нельзя, — проворчала Маржана, но к реке спуститься согласилась и даже повеселела будто.

Река была по-летнему еще синей, но берег за ней уже выцветал, как ткань, пролежавшая на солнце месяц по недосмотру дурного приказчика. Скоро вода потемнеет, станет будто бы глубже, нальется грозовым сизым цветом, вспыхнут огнем деревья, почернеют поля, а трава высохнет и поникнет.

А потом все скроется под снегом и льдом на долгие месяцы. И тогда будет веселье, румяные закаты, катания на санях, щеки, красные от мороза, долгие вечера с подругами…

Кася подумала, что осенью Маржана уже уедет — и в носу защипало.

Она на ходу обняла сестру, уткнулась носом ей в плечо и всхлипнула.

— Касенька, ты чего…

Кася хотела ответить, что грустно стало от мысли, как скоро они разлучатся и как далеко друг от друга окажутся, но не успела.

Их догнал Богдан. Догнал и встал напротив, в новом кафтане, с обстриженной красиво бородой, в шапке синей набекрень — и сияющий, как медная сковорода на ярмарочном прилавке.

— Здравствуйте, госпожа Маржана! — радостно сказал он. — И госпожа Катаржина!

— Здравствуй, Богдан, — отозвалась Маржана и почему-то сжала Касину руку — не ладонь, а там, где рукав запястье обхватывал.

Как детей за ручку ловят, чтобы в толпе не потерялись.

— Иду и вижу — не дочки ли господина Томаша идут? А и правда они! Гуляете, наверное?

— Домой уже идем, — ответила Маржана.

Кася удивленно на нее посмотрела — только что же к реке спустились и уже домой?

— Так, может, я провожу? Мне как раз в ту сторону надо.

— А разве в лавке у тебя дел нет? — спросила Маржана холодно. — Слышала, батюшка мой сегодня там весь день собирался сидеть, готовиться к осенинам.

— Так он меня отпустил до матушки моей сбегать, пообедать.

Богдан улыбался широко, но чудилось Касе в этой улыбке что-то незнакомое, наглое такое, едва ли не злое. Будто был у них с Маржаной спор — и все еще его не решили.

— Вот, значит, как… — пробормотала Маржана. — Так дом Оксаны и вовсе в другой стороне.

— А я крюк сделаю, погода хорошая, — он бросил взгляд на Касю и подмигнул. — Проверю заодно, что никто по дороге собственность господина не украдет.

Маржана вспыхнула и зло сверкнула глазами.

— Иди своей дорогой, Богдан, — сказала она голосом Софьи. — А мы своей пойдем. О девичьих делах поболтаем с дорогой моей сестрицей. А если пристанет кто, сам знаешь, как тяжела рука у дочерей Томаша. Вон, одна на тебе шрам оставила, так я второй добавлю.

Кася опешила, Богдан тоже удивился — аж отпрянул. На лице его мелькнула злость, улыбка стерлась.

— Понял вас, госпожа Маржана, — сказал Богдан сквозь зубы. — Ну, хорошего дня тогда!

Он приподнял шапку и быстро ушел куда-то в сторону.

Маржана смотрела ему вслед, сжимая Касино запястье так, что было больно.

— Маржана! — прошипела Кася, выворачивая руку. — Ты что творишь? Это же Богдан!

— И что? — Маржана обернулась к ней — злая, как черт, бледная, только губы будто в землянике измазаны.

— Он… — Кася запнулась: не говорить же, что она с Богданом гуляет. — Он же отцовский работник. Ну, проводил бы…

— Видеть его не желаю! — вскинулась Маржана зло, а потом сощурилась, глядя на сестру, будто бы догадалась: — А ты что же, часто ему позволяешь себя провожать, Касенька? Неужто гулять с ним начала? Ах, так вот, с кем ты тогда была, когда поздно вернулась.

— Да, гуляла! — выкрикнула Кася сестре в лицо. Щеки обожгло гневным румянцем. — На мосту с ним сидели! А что, нельзя? Я ж не замуж за него собралась, а так…

— Кася, — Маржана схватила ее за плечи и казалась уже не злой — просто взволнованной, будто боялась за Касю. — Касенька, — зашептала она яростно. — Он картежник, Кася, игрок! Якуб его поймал, пока мы в Торжке были, подослал своего человека, пока Богдан в кабаке сидел, хвастал, что работа у него богатая. Кася, карты хуже вина, злее разум дурят!

Кася замерла и почувствовала, как лицо горит и как стали вдруг ноги слабыми, а голова закружилась, мысли в ней перепутались.

— Что…

— Думаешь, новый кафтан ему отец пожаловал? А Оксане платья? А сапоги новые? Нет, Кася, отец ему хорошо платит, но не так, чтобы и на платья, и на вино хватало. Он за тем, видать, и пришел, чтобы скрыть от матери, где деньги берет. Если бы не Якуб, наверное, и не узнали бы так скоро… — Маржана помрачнела. — И неизвестно, какая беда случилась бы.

— Да разве же…

Касе хотелось спросить: да разве же может так быть? Вдруг они напутали что? Не так поняли, не за то приняли. Ну, сунулся один раз парень в карты, а потом понял, что не его это, и… Да что бы она понимала!

— Кася, если бы один раз то было, мы бы поняли, хотя отец строг, конечно, — Маржана отстранилась, но руки сестрицы не отпустила. — Сделал бы выговор, пожурил бы, ты знаешь. Так нет, все идет к тому, что он Богдана прогонит…

И она рассказала, пока тянула Касю к дому, как Якуб подослал к Богдану своего человека, и когда Богдан проиграл ему новый кафтан, тот дал ему в долг, чтобы отыгрался. И чем дальше она говорила, тем больше казалось Касе, что сердце ее покрылось льдом — и треснуло, разбилось в осколки, и не было у нее больше сердца.

II

С той поры Кася Богдана не видела и с ним не говорила. Не до того было, чтобы его искать, а он не спешил на глаза попадаться. Не караулил ее у дома Агнеши. Не встречался ей на улицах. Не попадался на рынке. Кася разок видела Оксану с двумя дочерьми, поздоровалась с ней и получила неловкий ответ. Оксана виновато потупилась, будто сжалась вся, схватила дочерей и сбежала, сославшись на то, что младшенькая болеет и работы по осени много, пора бы уже домой. Некогда ей с Касей разговаривать.

И Касе некогда. Кася все с Маржанкой ходит по делам невестиным, а если не с Маржанкой — то при матушке, занята, ни минуты свободной нет.

Ночи стали холоднее и в глубине их пряталась настоящая, густая темнота.

Урожай собрали, и поля вокруг Старореченска опустели. Деревья начали желтеть. После дождливого лета было много грибов. Старики говорили, что грибной год — к большой беде, молодые смеялись и вспоминали былое, когда грибы были — а беды не случилось, а дети несли и несли из леса тяжелые корзины. В городе пахло сушеными грибами даже сильнее, чем хлебом по утрам.

Небо тоже стало другим, опустилось ниже как будто бы, и по небу пролетали клином птицы. Иногда ночью, засыпая рядом с Милой, Кася слышала сквозь сон этих птиц, их крики, гомон, и, казалось ей, шелест крыльев, свист ветра там, в вышине. Касе снилось порой, что она сама превратилась в птицу, что ее крылья, пестрые, как бы совиные, упруго сминают воздух. Сердце уходило вниз. В груди становилось щекотно, будто бы поднимаясь все выше и выше, над городом, над рекой, над полями, охватывая их взглядом своих новых, птичьих, всевидящих глаз, Кася вбирала в себя весь мир, и грудь распирало от чувства, которому не было имени, но которое было прекраснее всего на свете.

По небу летели птицы, а по земле шли люди. Одни — с заработков, другие — на заработки. Торговые обозы, богатые и не слишком, останавливались на постоялых дворах, переезжали семьи со всем скарбом, тащили за собой скот, птиц в наскоро сколоченных клетках и домашнюю утварь. Иногда на день-другой появлялся в городе знатный молодец с провожатыми и сворой собак — и тут же исчезал, не задерживаясь, только топот копыт висел в воздухе да собачий лай: то старореченские дворовые псы прогоняли тонконогих пегих чужаков.

Вниз по реке спускались плоты, проплывали рыбачьи лодки. Появлялись в городе люди — и уходили, чтобы никогда не вернуться. Все двигалось, текло, как вода, менялось, как небо.

Близилась свадьба Маржаны, Кася льнула к сестре, предчувствуя разлуку, ходила за ней хвостиком. Потому и не узнала сразу, что вместе с птицами, с тонконогими охотничьими псами, с рыбаками и переселенцами занесло в Старореченск охочих до драк и золота людей.

Важные, как гуси, высокие, широкоплечие как на подбор остановились они в корчме у берега и заняли ее всю. Были они ленивы и веселы, одеты пестро, щегольски, так, как никто в Старореченске и окрест не одевался, вели себя по-хозяйски. Пили много, смеялись громко, пели бахвальные песни, подначивали и друг друга, и городских парней, волочились за девками, за теми, которые сговорчивые. Шума было много, но крови пока не случалось — главный над ними, Щука, своих парней держал хорошо.

Были у них и кони, и оружие, и серебро, и шли они куда-то к западу, а что там, на западе, никто не знал. Только слухи ходили разные.

Нехорошие такие слухи, похожие на страшную сказку.

* * *

Зачем они тогда пошли на рыночную площадь, Кася не помнила. Таких походов было много, Маржанке то не хватало жемчуга, то бусин, то нитки правильные, нужные заканчивались, то ломалась любимая игла, то хотелось вдруг маковых лепешек или пирога с грибами свежего, или крендель сахарный. Поэтому они ходили, когда втроем, когда — только Маржана и Кася, потому что Мила гуляла с Агнешей или помогала матери.

Может, дело было не в иглах и не в лепешках, и не в жемчуге, который Маржана выбирала долго, внимательно, придирчиво даже. Да что жемчуг — она все выбирала так долго, что Касе в конце концов надоело ждать в лавках. Стала она выходить на крыльцо и, пока сестра решала, какую ленту лучше пустить на украшение платья, смотреть на город и на людей.

На торговцев снедью и попрошаек, клянчащих горбушку, старый пирожок или кусок лепешки. На собак, лениво гавкающих на обозы. На мужика, который показывал ученых петухов, умеющих считать до трех и играть в наперстки. Он врал, конечно, то ли из склонности к шутливому вранью, то ли из собственной глупости, и Кася не удивилась, когда один из игроков с мужиком подрался. Она слушала веселых и грубых уличных певцов, слушала нищих с голосами ангелов, поющих грустные песни о своей горькой доле, слушала, как ругаются извозчики, слушала разговоры прохожих: о том, что год неурожайный, если грибов не считать, и зима будет лютая, о том, что много идет через город чужаков, больше, чем обычно по осени, и чудно это, непривычно. Так ждать сестру было не скучно, и Кася поняла: потому и выходила Маржана из дома — тоже послушать, о чем говорят, посмотреть вокруг, а не только на стены и рукоделие, отдохнуть от свадебных хлопот. Чтобы не казалось, что жизнь мимо проходит, пока ты взаперти сидишь и дело делаешь.

День был теплым и солнечным. Гомон людских голосов поднимался над улицами, скрипели и хлопали двери, стучали о деревянные ступени каблуки, звенели монеты, кто-то пел, кто-то смеялся. Люди шли мимо — что река текла, пестрая, громкая, быстрая.

На миг Касе показалось, что в толпе среди прочих парней мелькал Богдан. Сердце рухнуло вниз, ноги чуть не подогнулись, в висках забилась горячая кровь — но это был не он. Кто-то чужой, незнакомый, пусть и похожий статью и рыжиной в волосах, прошел мимо.

Кася стояла в тени крыльца, у резного поручня, прислонившись спиной к шершавой стене, и сердце билось, как сумасшедшее. Когда Агнеша, румяная от веселья, подошла к ней, Кася рассмеялась, не в силах связать двух слов.

— Ты чего? — спросила Агнеша, хитро щурясь.

Словно чуяла, что от нее скрывают что-то такое, важное.

— Пить хочу страшно, от жары язык к небу присох, — соврала Кася. — Я Маржану жду.

Агнеша бросила короткий взгляд на приоткрытую дверь лавки:

— Что, у батюшки твоего ленты кончились? Раз вы к Стефану-купцу пошли.

Хитринка с ее лица не сходила.

Кася не стала ничего объяснять, только махнула рукой, и Агнеша рассмеялась.

— Пойдем, — сказала она. — Водички попьем.

И потащила Касю за собой, а Кася и не противилась особо.

Отошли они недалеко, ко входу в корчму чуть дальше по улице. Корчма была богатая, с вычищенным подходом и свежими мостками, крашеными столбцами на крыльце, живой маленькой елью, посаженной под окнами. Ставни были раскрыты. Отодвинув занавески, из окон высунулись постояльцы, а вокруг уже собралась маленькая толпа. Все встали полукругом.

— Зачем мы здесь? — спросила Кася.

— Увидишь, — сощурилась Агнеша и протянула ей черпачок с водой. — Весело будет!

Рядом с забором стояла бочка, к которой цепями крепились такие вот деревянные черпаки-гуси. Для людей сделали, чтобы в жару напились и хозяев благодарили.

Кася не стала брезговать. Вода оказалась свежей, чуть тепловатой, отдающей железом.

Кася огляделась и увидела Василинку — та стояла, приоткрыв рот, смотрела вперед жадно. В кулаке у нее были то ли орехи, то ли чищенные семечки, которые она потихоньку ела, не отрывая взгляда от того, кто стоял у крыльца.

На него-то все и смотрели. И Кася тоже посмотрела.

У чужака, молодого, безбородого, были золотые кудри, легкие такие: он качал головой — и волосы рассыпались, сияли на солнце. Кася залюбовалась, а потом охнула, прикрыв рот ладонью: парень повернулся и стало видно, что лицо его наполовину было покрыто страшными, глубокими рубцами, стянуто ими так, что уголок рта навсегда застыл в глумливой гримасе.

— Давай, красавица! — крикнули из окна корчмы.

Толпа подхватила, стала подначивать, смеяться. Кася вцепилась в руку Агнеши, Агнеша цыкнула, мол, отстань. Она вытянулась, чуть ли не на носочки встала, губу закусила. Ждала чего-то. И Василинка ждала, стояла, рот приоткрыв, глазела.

Парень улыбнулся широко. Он был высок и строен, в красной рубахе на широких плечах, с кожаной перевязью, на которой висели ножны.

Из корчмы выбежал мальчишка-слуга, юркий, как мышь, протянул что-то, завернутое в пеструю тряпку. В платок, разглядела Кася, в потрепанный, дырявый, выцветший платок вроде тех, которые отец подарил ей с сестрами. Платок сдернули, вытащили арбалет, маленький, чтобы с одной руки стрелять.

— Лиса! — крикнул золотоволосый чужак.

Голос его был хриплым, как у тех, кто слишком долго горланил песни или простыл. Крик прозвучал глухо.

— Идет он, идет! — раздалось из окон.

— Потерпи, красавица!

Кася поняла, что Красавицей зовут этого парня, со шрамами.

И раз он не огрызается в ответ, значит, не глумятся над ним, а прозвище это, привычное уже.

На крыльцо выбежал еще один чужак. Ростом с Касю, тонкий, как девица, в круглой меховой шапке — на плечо свисал пушистый лисий хвост с белым концом. Он сам был похож не на лису, скорее — на вертлявую чернявую собаку Муху. На локте у него колчан, а в полах широкой, будто чужой и от того слишком большой для него рубашки Лиса нес крупные красные яблоки, придерживал их слегка, чтобы не упали и не укатились.

— Вот, разорался! — бросил он беззлобно. — Нет в тебе терпения и смирения, друг мой.

Красавица улыбнулся и прохрипел, сказал медленно:

— Зато меткость есть.

Лиса снял шапку, бросил ее слуге, отдал колчан Красавице и подошел к глухой стене соседнего дома. Вдоль оградки пошел, раздавая яблоки девицам, которых заметил в толпе. Волосы у него были темные, заплетенные в множество тонких кос. Без шапки они рассыпались, разбежались, как маленькие змейки.

Кася прежде таких людей не видела: невысоких, с косами, с золотистой будто бы кожей, с темными раскосыми глазами. Лиса тоже был безбород, казался юным, почти мальчишкой, у которого усы над губой едва пробились.

Он встал лицом к стене, достал яблоко и надкусил. А потом поставил это яблоко себе на голову, выпрямился весь, раскинул руки в стороны — остальные яблоки, что в подоле остались, просыпались на землю — и через несколько долгих, душных от ожидания мгновений, тихих, потому что все вокруг застыло, звонко щелкнула тетива.

Короткая арбалетная стрела просвистела, сбила яблоко и ушла в стену.

Кто-то охнул, Василинка завизжала, Агнеша теперь уже сама вцепилась в Касино плечо, так сильно, что Кася поморщилась.

Лиса, как ни в чем не бывало, нагнулся, поднял с земли другое яблоко — и снова встал, но в этот раз лицом к Красавице и к толпе. Он улыбался, беспечно, как дитя, хитро щурился, ни капли, казалось, не боялся ни арбалета, ни стрел, ни смерти.

— Кто это? — спросила Кася Агнешу, привстав на цыпочки, чтобы на ухо.

— Чужаки, — ответила та.

Кто-то рассмеялся рядом, из окна донеслось глумливое, пьяное “Не промажь!”, снова щелкнуло, зазвенело, засвистело коротко — и еще одно яблоко, сбитое, покалеченное, покатилось по земле.

Толпа заволновалась, но в этом волнении звучала уже не тревога, а тот восторг, с которым встречают лихую доблесть, ярое безрассудство. Так толпа волновалась, когда на Масленице парни лазили по обледенелому столбу за мешком с монетами. Так подбадривали тех, кто сходился в дружеской перепалке, до первых ссадин, свороченных носов, синяков на скулах. Толпе нравилась опасность, нравилось смотреть, как играет с этой опасностью кто-то другой. Как поджигают рясу священника, а потом с криками “Хвост поповский подожгли!” и веселым гиканьем тащат его в воду, тушить и топить.

— А если подстрелишь его, шапку мне отдай! — крикнули из толпы.

Красавица перезаряжал арбалет и молчал. Он улыбался, но Кася не знала, улыбка это — или застывшая навсегда уродливая усмешка.

— Э, чего удумал! Зачем тебе шапка?

— Повешу на стену, — ответили с бахвальством.

— Так хорошая шапка, носить такую надо!

— Потому он и снял, чтоб не продырявили!

— Хорошая-то хорошая, но кому досталась, — сказал кто-то зло. — Степной собаке.

Раздался смачный плевок, кто-то засмеялся коротко и тут же умолк.

В Старореченске были привычны к чужакам, слишком много их ходило через город, но могли задирать их, выводить на драку, проверять на прочность, ставить на место, если чужаки зарывались или если хотелось их проверить. Правда, задиристость редко доходила до прямых оскорблений: вот ты, когда сам поедешь в чужой город, тоже будешь чужаком — кто знает, как к тебе там отнесутся? Не пойдет ли впереди тебя слава, мол, старореченские-то злы, обижают людей без причины, законы гостеприимства позабывали, так стоит ли к ним добрыми быть? То-то же! Шутки шутками, а по совести поступать нужно.

Но у этого чужака были раскосые глаза и мелкие косы, незнакомые обереги на шее. И пусть речь его звучала чисто, как будто бы их язык был его языком, сам он был не просто чужим, он был кем-то совсем другим, порождением дальних земель, может быть — и не человеком вовсе.

Давным-давно, до рождения бабушки Касиной бабушки, с юго-востока пришли всадники, такие вот, как Лиса — с черными косами, злыми острыми глазами, на тонконогих, быстрых конях. Они принесли с собой неволю, голод и пожары, а потом, когда казалось, что хуже уже не будет, пришла чума. Она была страшнее осады и плена, она убивала целые города. Говорили, что чуму несли в своих гривах степные кобылы, что жила она в духах ветров с востока, в сладковатом запахе дыма, идущего от кочевних костров.

Потому степняков не любили так же, как не любили колдунов-чернокнижников и темноглазых волохов-странников, лжецов и конокрадов. Никогда не знаешь, не оборачивается ли он охочим до девичьих прелестей змеем в полнолуние и не придет ли за ним вслед мор?

Но раньше Кася только слышала песни и сказки о степных разбойниках, жестоких и хитрых, о змеях-оборотнях, похищающих девок, о Золотом Хане и моровых поветриях, а сейчас один такой стоял перед ней, насмешливо смотрел, как в него целятся, и на голове у него было еще одно, предпоследнее оставшееся яблоко.

А за спиной Каси шептались, и шепот звучал все громче. Касе казалось, что он ползет по шее, зудит крапивным ожогом, обжигает уши, заставляет щеки гореть. Это был не стыд, нет, не смущение от крепких словечек — на рыночной площади не такое услышишь. Вокруг что-то назревало, приближалось грозовым облаком, как тогда, у реки, и Касе хотелось сбежать.

Но куда она денется? Вокруг сомкнулась толпа, люди встали плотно, притянутые зрелищем, и когда Кася попыталась отойти на шаг, развернуться — ее не выпустили, не заметили ни острых локтей, ни ладоней, не услышали голос, слишком тихий среди других голосов.

— Ты бы слова выбирал, брат.

— А то что?

— А то цапнет!

— Ишь, стоит, не боится.

— А ты бы от страха штаны себе испортил?

— Слыхал я, водится в степи лиса. Вонючая — сил нет! И трусливая!

— Выбирай слова, я тебе говорю!

— Цыц, разгавкались!

— Поговори мне тут еще!

Лиса то ли не слышал, то ли сделал вид, что ему все равно.

Щелкнул арбалет. Тетива звякнула, стрела улетела, только вот неизвестно — куда.

Яблоко упало на землю — Лиса пошатнулся, повернул голову куда-то, сощурился. Что-то привлекло его, заставило вытянуться, как пса, почуявшего хищника.

— Эх, промазал! — крикнули из окна с такой горечью, будто бы только что кто-то проиграл в споре половину своего кошелька.

— Мы так не договаривались!

Кто-то охнул, закричала визгливо женщина. Толпа зашевелилась, зароптала, колыхнулась, как вода.

— Что? Что? — заозиралась Василинка.

— Цыц! — громким шепотом приказала Агнеша — и подруга замерла.

Красавица опустил арбалет и сделал знак слуге собирать стрелы.

— Не промазал! — громко и медленно прохрипел он. — Попал, куда целил.

И кивнул на толпу.

Люди расступились, разошлись в стороны, притихшие и напуганные. Вперед вытолкнули мужика, тоже кого-то из пришлых. Он был не по-бедняцки одет, но слишком уж растрепан, будто с самого утра успел с кем-то подраться, поваляться на земле. Жиденькие кудри намокли от пота и липли ко лбу, лицо раскраснелось, испуганный взгляд метался туда-сюда.

Мужику сунули в руки шапку, высокий суконный колпак, красный, с желтым подкладом на отворотах. В колпаке застряла стрела, он был пыльный и грязный, весь в песке — среда снесла его с головы хозяина и протащила по земле, бросила кому-то прямо под ноги.

Красавица отдал арбалет и подошел по мосткам. Он прошел совсем рядом, Кася видела изуродованную щеку. Кожа будто поплавилась, как воск, стекла вниз по шее, под рубаху, а потом застыла буграми и рытвинами, лоскутами и шрамами.

Был он выше, шире в плечах, чем хозяин простреленной шапки. Тот чуть ли не присел, задрожал весь.

— Дай, — приказал Красавица и протянул руку. — Хорошая шапка. Моей будет, раз я ее сбил.

Он улыбался, криво, но как мог.

Кто-то заржал, кто-то попытался возмутиться, но его заставили замолчать.

— А если б ты его подстрелил, — сказали из толпы. — Если б убил?

— А я бы не подстрелил, — отозвался Красавица, отряхивая колпак о бедро. Стрелу он зажал в кулаке. — Я не убиваю, если не хочу.

Агнеша вздохнула и сжала Касино плечо снова. Ей тоже хотелось уйти, и Кася заозиралась, пытаясь найти между людскими телами ход для себя и подруги.

Лиса стоял у крыльца, живой, невредимый, уже в своей богатой шапке, стоял, привалившись к перилам, и жевал яблоко. Он поймал Касин взгляд, улыбнулся ей, подмигнул.

Кася отвернулась.

Вовремя — из-за толпы к ним пробралась Маржана, бледная, как снег.

— Пойдем, — сказала она и взяла Касю за руку, как будто бы той снова было пять лет.

Кася покорно пошла, даже с Агнешей не попрощалась. Только обернулась — но подруги не увидела, и Василинка тоже куда-то исчезла.

В голове шумело, мысли метались, как ласточки перед дождем.

Маржана на стала ругаться. Она отвела Касю в сторону от толпы, все еще шумной, но уже поредевшей.

— Нашла жемчуг? — спросила Кася робко.

— Нашла, нашла, — голос Маржаны звучал устало.

Взгляд блуждал, но не бездумно, а будто бы Маржана высматривала кого, чтобы не столкнуться случайно.

Они свернули с шумных улиц к окраине, дошли до маленькой часовни, поставленной у родника. Здесь было темно, пахло мхом и влажным деревом, грибницей, прелью. Родник пробивался из-под невысокого холма, заросшего леском, а за холмом было кладбище. Край города — потому здесь так тихо, ветер только шуршит в ветвях и вода журчит, даже птиц не слышно.

Над родником стоял резной деревянный навес, лежали рядом черпаки и висели выцветшие уже, потрепанные ленты, которые девушки оставляли с молитвой, в надежде на то, что сбудется тайное, сокровенное желание, о котором подруге даже рассказать не решишься. Отец Федор, говорят, ругался, снимал ленты — народной любви ему это не добавляло, а потом смирился, что прихожане оставляют роднику подношение — и отстал от них. Пусть верят девушки, во что хотят, главное — дурного не делают.

Ночь у костров его, видать, многому научила.

На дне каменной чаши видны были цветные стеклышки, мелкие монетки — их тоже бросали, как подношение, хотя можно было оставить пожертвование старушке, которая убиралась в часовне, получить взамен свечу или молитву в нужный час. Часовня посвящалась святому Пантелеймону-целителю и вода, бьющая из-под земли, считалась лечебной. Говорили, что поставили здесь часовню, когда заметили, что к роднику ходят пить лисы и другие звери из леса и полей и исцеляются. Правда то была или нет, никто не знал.

Дверь была приоткрыта. Из часовни тянуло ладаном, воском и дымом. Был ли кто внутри — не разглядишь, а мешать не хотелось.

Кася взяла черпак, набрала воды, выпила и умылась, протянула черпак сестре. Вытерла лицо рукавом. Они с Маржаной сели на скамейку, спиной к городу — лицом к часовне, и Кася положила голову на плечо сестре.

— Что там, у Жданкиной корчмы было? — спросила Маржана устало.

Кася только тут и поняла, что корчма была не чья-то, а Жданы, свахи. Точнее — ее мужа, но все знали, что Ждана в семья главнее. Как она скажет — так и будет.

— Так, — Кася пожала плечами, не зная, что сказать. — Они поспорили, что один с головы другого яблоко стрелой собьет.

— И как, сбил? И никого не покалечил, как я поняла? — так же устало спросила Маржана.

— Сбил. И не покалечил.

— И что, Кася, понравилось тебе на это смотреть? Как дурные мужики лихой удалью меряются?

Кася вспомнила свист стрелы и то, как взвизгнула Василинка. И как у нее у самой сердце вниз упало, когда стрела, тяжелая, короткая, со стуком впилась в стену.

— Нет, — сказала Кася. — Не понравилось.

— А чего тогда пошла? — Маржана подняла бровь вопросительно и слабо улыбнулась. — Заскучала, пока меня ждала?

— Так Агнеша позвала…

Маржана вздохнула и покачала головой:

— Совсем я тебя замучала, сестренка, — сказала она. — Ты по подругам тоскуешь, а я тебя при себе держу…

Кася схватила руку Маржаны, сжала ее крепко, чувствуя, какие у сестры холоднючие пальцы, будто она в тот самый родник ладонь опустила и держала, пока суставы не заломило.

— И вовсе я не тоскую! Ты же уедешь скоро, а они тут останутся…

Маржана рассмеялась, клюнула Касю в макушку и достала новые ленты — показать. Мешочек с жемчугом она держала за пазухой.

— Якуб скоро приедет, — сказала Маржана. — Остановится у Жданы, пока готовимся, тут отпразднуем — и поедем к ним.

Она вздохнула, перебирая пальцами цветные ленты. Ими она вышьет подол зимнего платья, украсит по-своему, не как принято здесь, в Старореченске — так Софья показала однажды, а Маржана подхватила.

У Аники-Вельгемины лентами были вышиты цветы на теплой юбке.

Праздновать хотели во дворе у Томаша, открыть ворота и пригласить всех, кто решит зайти — столы были уже готовы, оставалось дождаться Якуба с братьями и отцом. И успеть до того, как начнутся дожди. Венчаться будут в храме у отца Павла, а жить, пока не уедут, у Жданы во второй избе.

Много же у Жданы добра оказалось!

— Поедешь со мной, — Маржана обняла сестру. — Погостишь у матушкиной родни. Погуляешь на второй моей свадьбе.

А потом уедешь назад — и зимой будешь уже без меня.

У Каси в носу защипало. Вот казалось бы: знала обо всем с зимы, готовилась, а все равно так быстро, так мало времени. Какие там подружки! Не до них. У Каси в груди — щекотная пустота, как подумает, что сестры больше не будет рядом. Будет — где-то там, далеко, жить себе, счастливая, в новом доме, с Якубом, а у Каси ее уже не будет.

— Касенька, ты чего?

И как выразить словами то, что на сердце? А никак! Нет таких слов, чтобы облечь в них мысли. Иногда слышишь песню и думаешь — это вот оно, это то, что бьётся в груди, когда смотрит Кася на дорогу между полями, когда снятся ей птичьи перья, когда думает она о том, что Маржана уедет. А как надо сказать, так язык что чужой.

— Ничего, — сказала Кася.

И хотела уже сказать сестре, мол, пойдем, насиделись, как появился Лиса.

Он подошёл к роднику тихо, и если бы не дыхание и не кисловатый запах браги, который тащился за ним вслед, Кася бы вообще не заметила, что рядом есть кто-то ещё. Лиса был в шапке, в длиннополом халате, который набросил на плечи, и вот сейчас, вблизи, было видно, что сапоги на ногах у него блестят новизной, а широкие штаны выцвели и потрепались.

Кася порывалась вскочить и бежать — ей почему-то не хотелось быть рядом с чужаком, но Маржана, почувствовав этот порыв, сжала ее руку. Сиди, мол. Не дергайся. Может, человек тоже пришел сюда ради водички — глядишь, похмелье снимет, не будет к вечеру маяться. Целебная же.

Лиса и правда припал к воде, выпил жадно три черпака.

— Прощения прошу, если напугал, — сказал он и легко поклонился. — Жажда проклятущая замучала.

— Прощаем, — ответила Маржана ледяным матушкиным голосом. — А родник — он для всех. Каждый, кто хочет, пьет.

— И дар оставляет, — Лиса достал из кармана монетку и бросил ее в родник — та плюхнулась звонко, засияла, как маленькая рыбка.

Он не спешил уходить, оглядывался. Темный взгляд был острым и внимательным, будто выслеживал что-то или прикидывал, он блуждал по деревьям, коснулся часовни — Лиса покачал головой — а потом вернулся к девушкам.

— А я тебя видел, — сказал Лиса Касе и улыбнулся. — Смотрела на нас. Такую не заметить — глаз не иметь, красавица. Сестра твоя? — он кивнул на Маржану. — Похожи как!

Говорил он ласково и тихо, как будто бы подманивал. И ничего вроде бы плохого, а у Каси щеки вспыхнули и вдоль спины пробежали мурашки, неприятные, липкие такие.

И было так странно не найти острого словечка, чтобы отстал этот чужак. Все слова из головы исчезли, как напугал кто.

— Сестра, — ответила Маржана.

Она устала и начала собирать ленты.

— Что же вы неприветливые такие? — расстроился Лиса и плечи его поникли. — Я к вам с душой… или надо было угощение принести? У меня тут было вроде…

Он пошарился по карманам, похлопал себя по бокам, а потом вынул из-за пазухи яблоко. Похожее на те, которые себе на голову ставил.

— Вот, держи, — он протянул яблоко Касе и та, сама не зная зачем, взяла.

Ее руку накрыла небольшая, сухая и мозолистая ладонь.

— Сладкое, — уверил Лиса, глядя Касе в глаза.

— Катаржина! — окрик Маржаны будто бы морок какой стряхнул.

Кася ойкнула, яблоко упало на землю, покатилось и с плеском ушло в воду, закачалось на ней.

Лиса снова покачал головой, поджал губы — он был расстроен.

— Ай-ай, не хорошо…

— Ты чего привязался? — спросила Маржана. — Других девок на площади нет?

Она злилась, ноздри раздувались, брови сошлись на переносице. Голос из холодного стал другим — с Богданом она говорила как-то иначе, будто бы знала, что прикажет ему — и он послушается, испугается. А сейчас, казалось, сама она была напугана и от того злилась, и голос срывался.

— Есть, — ответил Лиса с хитрой усмешкой. — Да эта больно в душу запала. Так смотрела на меня, — он окинул Касю взглядом с головы до ног и таким взглядом, что Кася покраснела совсем.

— И вовсе я не смотрела! — воскликнула Кася громче, чем хотела бы.

Этот крик что-то сломал. Что-то изменилось, незримое, но осязаемое. Все трое замолчали, глядя друг на друга, а потом хлопнула дверь часовни и кто-то едва видимый в сумерках спустился вниз.

— Вы чего разорались, как придурошные? — свистящим шепотом спросила старушка. — Вас что, не учили, что в святых местах нужно тишину блюсти из уважения и смирения?

Она опиралась на низенькую клюку, вырезанную из узловатого, затейливо изогнутого куска дерева. Выцветшие, но зрячие ещё глаза, окруженные сеточкой морщин, смотрели на Касю строго, а когда старушка перевела взгляд на чужака, стоящего с ухмылкой, будто ничего не слышал, глаза сощурились.

— Уходи отсюда.

— А то что? — спокойно спросил Лиса.

Так спокойно, что стало не по себе.

— Главе пожалуюсь, что за дочерьми его друга волочишься, когда они отстать просят.

— Так я спросить, не надо ли проводить…

— Уходи.

Она подошла к нему почти в плотную.

Лиса фыркнул и, порывшись в карманах, достал ещё одну монетку, бросил ее в родник к первой.

— Приходи к нам, Катаржина, — сказал он, посмотрев Касе в глаза. — В любой вечер. У нас весело. И сестру приводи!

И пошел прочь, только шагов через десять обернулся и крикнул:

— Мы у реки стоим, спроси Лису, там знают!

— Пошел прочь! — старушка-богомолка осенила себя святым знаком и повернулась к ним: — А вы что встали, рты разинули? Понравился вам колдун степной?

— Колдун? — удивилась Маржана.

— Вон, как головы задурил, ишь, — старушка пробормотала что-то тихо, то ли молитву, то ли заговор. — Глаза злые, косые, сразу видно — колдун. И говорит ласково, мягко стелет, — она посмотрела на Касю. — И в головушке сразу пусто стало, да?

Кася смутилась. Маржана взяла ее за руку, пойдем, мол.

— Спасибо, бабушка, — сказала Маржана и поклонилась.

— На благо, внученька, — богомолка подтолкнула клюкой яблоко, все еще плавающее в воде, и с удивительной для старости ловкостью наклонилась и достала его. — Не вздумай ходить! — пригрозила она Касе. — Эти тут проездом. Постоят, погуляют, наберут людей — и исчезнут, а тебе дальше жить.

Она достала нож, маленький, с кожаной оплеткой, села на скамью и принялась разрезать яблоко на дольки.

— Проездом? — спросила Кася.

— А то! Где-то полыхает, а эти идут на запах дыма. И других с собой тянут.

Кася бросила растерянный взгляд на сестру.

— Воевать они идут, — сказала Маржана глухо. — К границам. Там неспокойно.

— Одни разбойники других бить идут, — сказала богомолка и пробормотала что-то себе под нос.

— Внучка, возьми яблоко, положи птицам, — сказала она громче, не обращаясь ни к кому прямо. — У крыльца кормушка. Утомилась я что-то. А ты мне воды подай, — попросила она Касю. — И Богуславе передавай от меня добрый привет, когда увидишь.