Беру с берега песку, забываю всю тоску

I

Один парень на скрипке так хорошо играл, что повадилась ходить за ним русалка. Ходит и ходит, зла не делает, в ладоши хлопает, с другими девушками танцует. Сама — ну, девчонка как девчонка, только бледная очень и не смеется. А кто рядом с ней в хороводе стоял, те говорили, что руки у нее холодные, как у лягушки. Все лето ходила, а как листья попадали, пришла пора ей под воду. Тут и парень загрустил. Так загрустил, что скрипка расстроилась и жилы на ней разом все лопнули.

Прожил он осень в тоске, ходил к реке заполночь, на живых девиц даже не смотрел — говорил, смеются громко, невыносимо. А как пришла зима и река льдом покрылась, так он под лед и ушел, только шапка на берегу осталась лежать.

Отзвенела капель, отгремели поздние злые заморозки, исчез последний снег — долго он лежал по овражкам, ноздреватый, серый от грязи. С хрустом сошел лед, уплыл вниз по реке, а за ним прошел другой лед, ломаный, от которого вода казалась почти черной. Это растаяло море-озеро, лежащее к северо-западу от Старореченска. Прогрелась земля, напиталась весенними водами, зазеленели на ней стебли молодой травы. Потянулись из-под прелых листьев первоцветы, зашумели деревья, набухли на них почки, показались клейкие листики. Все, что было вот еще недавно таким пустым, таким прозрачным, хрупким, как ледок на лужах, как голый мокрый подлесок, все вдруг зацвело, запело, ожило, зашевелилось.

Маржана всю весну просидела за рукоделием, готовила себе приданое. Вышивала убор для иконки Святой Катерины, которую в руках понесет и увезет с собой в мужнин дом. Украшала платье, подбирала к нему ленты и бусины.

Василинка, узнав об этом, покривила губы и поудивлялась громко:

— Разве ж не может Томаш платье для старшей своей из Торжка привезти? Там мастерицы, говорят, хороши, волшебство творят!

Мила смерила ее недобрым взглядом, но промолчала от греха.

— Так Маржана сама хороша в рукоделии, — ответила Агнеша. — Иных мастериц перещеголяет. Что удивительного в том, что она сама хочет наряд себе справить?

Это было после Пасхи, мир тогда только-только начал робко зеленеть.

А сейчас, когда Кася с Агнешей шли к березовой роще, зелени было так много, что сердце сжималось. Трава рвалась ввысь, сочная, яркая, желтые звездочки цветов сияли в ней, шумела густая, недавно проклюнувшаяся листва. Деревья казались пушистыми, похожими на деток, которым по малолетству еще не стригли кудрей и не собирали их в косу или под платок.

Лениво текла здесь Лешачиха, кривая тихая река, высыхающая в жаркий год до ручья. Берега ее были высокими, заросли ольхой, осинками и шиповником, густым подлеском, пускающим в воду корни. Там, где Лешачиха выбиралась к пологим холмам и текла через поля, вдоль нее стояли стройные высокие березы.

Земля под ногами проседала, пахло влагой и зеленью. День клонился уже к вечеру, солнце золотило мир, безмятежно плыли по небу облачка. Было так тихо, что можно было услышать, как шелестят на ветру высокие травы, будто шепчутся между собой.

Кася шла за Агнешей и старалась не отставать.

Три дня назад они ходили сюда вчетвером, заплетали березовые веточки в косы и венки, Мила еще и ленту свою в них вплела, вон, синеет среди зеленых листьев и белых стволов. А потом что-то раскололось: Мила с Агнешей поспорили, вспылили по пустяку — и перестали разговаривать.

Кася пыталась их примирить, уговаривала, но без толку, сама от сестры получила — злые слова, сказанные в сердцах, все еще ранили чуть ли не до слез.

— Оставь их, — сказала Маржана, а мать кивнула:

— Как поссорились — так и помирятся, в первый раз, что ли, молчат друг на друга?

Вот так, казалось Касе, в первый. Чтобы наутро не помирились — в первый. И чтобы Мила заплаканная ходила — тоже в первый.

Кася смотрела на березовый веночек, который сама заплетала, держала в руках упругие темные ветки, на которых распустились нежные листья — ни один не завял! — вдыхала свежий вечерний воздух и думала о том, что ждет ее впереди что-то доброе, а радости от того на сердце — нет.

Венок Милы тоже не завял, не расплелся, так и висел кругом из гибких ветвей. И лента, повязанная рядом, казалась новехонькой.

Небо зарумянилось закатом, над лесом поднялся месяц, тусклый еще, похожий на серую косточку. Сумерки сгустились, и идущая от реки прохлада пробралась под платье.

— Пойдем уже домой, — сказала Кася Агнеше.

Та не отозвалась.

В полумраке белые березовые стволы и Агнешина рубаха почти светились.

— Ну ты чего? — спросила Кася, подходя ближе. — Оглохла, что ли?

Агнеша обернулась и шикнула на нее.

— Тихо! Не слышишь разве?

Кася прислушалась.

Шумел ветер, мягко ворковала река, шелестели березы вокруг, в воде что-то плескалось — рыба, наверное, но ни пения лягушек, ни утиного кряканья, ни даже кукушки не было слышно. Тихое такое, нежное предвечерье. Кася вслушивалась в эту тишину, потому что Агнеша стояла рядом, напряженная, как оттянутая в сторону ветка.

— Поет…

И правда — где-то вдалеке послышалась будто бы песня, тихая, печальная такая. Слов было не разобрать, но девичий голос то приближался, то удалялся, как ветер его сносил в сторону.

Агнеша схватила Касю за руку, сжала запястье так крепко, что больно стало. Она смотрела вперед, закусывая губы, выискивая того, кто ходил за рекой в этот сумеречный час, и казалась то ли напуганной, то ли просто встревоженной.

— Агнеша, — сказала Кася ласково. — Пойдем.

Ей самой стало тревожно. И потому что сумерки все густели. И потому что голос этот за рекой так и манил за собой — прислушайся, подойди ближе, может, разберешь, о чем песня! И потому что поднимался над полями туман, полз вдоль берега, и месяц в небе стал ярче, блестел серебром.

И потому что Агнеша, бойкая Агнеша, которая была Касе как еще одна старшая сестра, стояла вот так, держалась за Касину руку, а рядом с ними свисала грустно березовая ветка с высохшими, пожухлыми, мертвыми листьями.

Иссохся Агнешин венок, расплелся и облетел. Плохая примета.

— Агнеша, — сказала Кася еще раз, и та, наконец, обернулась.

В сумерках не было видно ни покрасневшего носа, ни мокрых от слез щек, но Кася поняла, что подруга плачет.

— Ох…

Она обняла Агнешу, не зная, что сказать, и почувствовала, как сквозь ткань на плечо льются горячие слезы.

Вот Маржана бы нашла слова, может быть, злые и острые, такие, которые все по местам тут же ставят, возвращают тебя к самому себе. Спросила бы строго, мол, неужели веришь в эти глупости, взрослая девка? А Мила бы пошутила, осмеяла бы глупое гадание, от которого никакого толка, одно расстройство. Было бы от того легко на душе.

А Кася стояла, как язык проглотила, и только гладила Агнешу по голове. Поди скажи, что глупости это, когда сама зимой гадала — и выбила себе жениха, а жених тот привязался и ходит за ней, к Томашу вон устроился помощником, глаза мозолит, улыбается, и у самой Каси сердце замирает и хочется в ответ улыбнуться? Глупости — не глупости, а вон, считай, сбылось. И покривишь сердцем, если сейчас скажешь, что чепуха все это.

— Ничего, ничего, — сказала Агнеша таким голосом, будто пыталась слезы свои проглотить и больше никогда-никогда не плакать. И повторила то, о чем Кася думала, будто бы мысль услышала: — Глупости все это.

Кася согласилась. Ворот рубахи, намокший от слез, холодил кожу.

— Давай посидим тут, — сказала она. — Послушаем, кто там поет.

— Так то русалка, — сказала Агнеша и вытерла ладонью слезы со щек. — Им сейчас самое время гулять.

— Русалка? — переспросила Кася.

Она удивилась, правда, не самой русалке, а тому, как легко Агнеша это сказала: смотри, мол, за рекой ходит нечисть, поет грустно, на глаза не показывается.

— Ты что же, не знаешь? — Агнеша оживилась, и теперь в ее голосе звучала хитринка. Та, с которой она подбивала подруг на шалости. — Лет семь уже тут бродит.

Семь лет назад Кася была маленькой девочкой, а бабушка Богуслава — уже старухой, но крепкой и еще не слепой. Кася любила сидеть рядом с ней на лавке и про русалок тоже слышала. Про девушек, утопившихся от несчастной любви или от большого горя, от страха, что остались они одни на целом свете, от беды, которую сердце не смогло вынести. И о тех, которых мать прокляла — выставила за дверь, сказала: “чтоб черти тебя забрали!” — и черти забрали. О детоубийцах еще и о прочих грешницах. Что просыпаются они все в начале лета и ходят между людьми, сами людьми прикидываются, а как посмотришь на них искоса — так волосы все в тине и у некоторых спины нет.

Но лучше не смотреть, чтобы они не поняли и не обозлились. Нежить, говорила бабушка Богуслава, бывает, к людям тянется не со зла, а потому что холодно им там, одиноко. Вот и выходят русалки с живыми девушками танцевать, рядом с ними сами живыми себя чувствуют.

И от того, что одиноко им в этом посмертии, от того, что не отжили они свое, не нагулялись, не наплясались, любили русалки и музыку, и наряды иногда воровали. Могли еще выпросить бусы или ленту — попробуй не подари! Тогда, пугала бабушка, злопамятная нежить заведет тебя в темноте в топкое болото или утянет на дно, когда будешь купаться.

Рассказы бабушки были страшными, рассказ Агнеши — грустным каким-то: не про русалку, а про несчастную любовь она рассказывала.

Трава уже вымокла вечерней росой и темно стало — а Агнеша все болтала, и болтала, и держала Касю за руку, и пальцы у нее были холоднючие, будто бы сама Агнеша стала русалкой. Мертвечихой то есть, утопленницей. Как та, которая за рекой пела.

— И вот она поехала в Торжок, а там ее любимый, вернулся из похода и женился на богатой купчихе. И стало ей так горько от того, что она ему отдала и сердце свое, и душу, и невинность, что прыгнула она в воду там, где они встречались тайно, и утонула. Матушка ее вернуть пыталась, но не удержала — и сама умерла. Ты знала, наверное. Тетушка Верна была такая. Добрая очень.

Кася кивнула, хотя в темноте не видно было кивка, а она сама такую тетушку не помнила. Горюющую старую вдову, у которой одна дочь осталась — и та утонула однажды летом, не потому что хотела — а потому что неосторожно решила ночью в омут полезть, — вот ее помнила, но кое-как. Вроде как вдова та и правда умерла, тихо, как жила, и в ее домик въехала новая семья. Чужаки, как Петра или Оксана с Яном.

— Если бы меня любимый так предал, я бы не стала топиться, — вздохнула Агнеша. — Но плакала бы очень.

— А я бы стала нечистью и ходила бы к нему по ночам.

— Кася!

— Что? — Кася фыркнула. — Нет, я бы никого так не полюбила, чтобы из-за него так убиваться.

Агнеша снова вздохнула, тяжело. Плакать, что ли, опять надумала?

— Вот полюбишь, Кася, тогда и поймешь, — сказала она срывающимся голосом.

— Ты на любимого загадала, что ли? — поняла вдруг Кася. — Ох, Агнеша…

Про любовь свою Агнеша ничего не говорила, но, может, не говорила Касе, а Мила знала все? Потому и поссорились, что парня не поделили? Или Агнеша Миле доверилась, а та, по привычке своей, растрепала кому не следует?

— Агнеша… Агнешенька! — Кася обняла подругу за плечи. — Слушай. Может, можно как-то откупиться от этого гадания? Ну, ленточку там повязать, попросить, чтобы плохого не случилось?

— Что ты такое говоришь! — Агнеша почти зашипела на нее. — Так нельзя делать! Только хуже будет! — А потом смягчилась: — А вдруг правда? Оставлю бусы, все равно старые, пусть русалка играет, а мне удача будет!

Агнеша пошарила руками по шее и ойкнула:

— Вот я растяпа… — пробормотала она. — Торопилась с тобой сегодня и бусики забыла.

— Не беда! — Кася потянулась к своему вороту. — Оставим мои. Русалке, наверное, разницы никакой? Я как бы за тебя отдам.

Не то чтобы она в русалку поверила, нет. А вот чтобы Агнеша больше не плакала —

этого хотелось. Может, думала Кася, смягчится она и на обратном пути все расскажет, и про любовь, и про ссору с Милой.

Бусы были дешевые, но любимые, Томаш привез их Касе, когда той исполнилось двенадцать — едва ли не первое ее взрослое украшение, от того дорогое сердцу. Красные камешки, маленькие, не бусины — а крошка, оставшаяся, пока делали что-то большое, были нанизаны на прочную нитку. Раньше Кася могла обернуть их вокруг шеи трижды, сейчас — только два раза.

— Вот, держи, — она сложила прохладные бусы в ладонь Агнеши. Острые краешки покалывали кожу. — Оставь своей русалке — и пойдем!

* * *

Летние дни становились длиннее и жарче. Пошли грозы, что ни день — то грохотало вдалеке, на краю неба собирались темные тучи, доходили до Старореченска — и становилось посреди дня темно, как в сумерках. Ясна во время грозы сидела на лавке, испуганная, как дитя, и молилась, осеняя себя святым знамением.

Кася гроз не боялась, хотя знала, что молния может попасть в человека и убить его сразу. Отец рассказывал о таком: он видел мужика, который после молнии выжил, но небесный огонь оставил на его теле странный, жуткий даже след, переплетение красноватых линий, похожих на корни, проросшие под кожей.

Было дело — загулялась Кася, заговорилась с Богданом у реки. Богдан вызвался провожать ее до дома, а провожания такие — разговоришься и не заметишь, как свернешь не на ту улицу, а потом еще не на ту улицу, а потом вообще выйдешь куда-нибудь не туда, просто посмотреть, как течет красавица-река. На кувшинки полюбуешься, свежестью надышишься, не наговоришься — и вот вы уже бежите под дождем до дома. А капли падают — крупные, лупят по плечам, по макушке больно попадают, кажется даже, что не дождь это, а градины.

Софья посмотрела на Касю, веселую, вымокшую до нитки. Посмотрела на Богдана, такого же мокрого, тоже веселого, покачала головой и отправила дочь переодеваться, а Богдану велела у печи посидеть, просохнуть, как следует, и только потом домой идти.

* * *

Вечером Софья позвала Касю к себе. Ставни были открыты, кружевная занавесь покачивалась на ветру. С улицы тянуло свежестью после грозы, летними запахами и слышно было, как в садике у дома заливаются соловьи. Вечерняя заря растеклась на половину неба алыми отсветами, огнем горели облака — середина лета.

Матушка сидела у зеркала, расчесывала волосы. В горнице пахло маслом, которым она брызнула на щетку — травяной, горьковатый запах. От него волосы гуще росли, были крепкими, но пользовалась им Софья только летом, чтобы по холоду не мыть голову слишком часто. Среди темных прядей поблескивали тонкие-тонкие нити седины. В полумраке их было бы не разглядеть, если бы не серебристый отблеск.

Кася поставила свечу на стол.

— Матушка?

— Садись, Катаржина, — велела Софья.

Она отложила щетку в сторону и стала заплетать косы, обернула их вокруг головы, заткнула концы друг за друга и повязала сверху платок. И только потом обернулась к дочери.

На плечах Софьи была легкая накидка.

— Катаржина, — сказала матушка. — Давно ли вы с Богданом вот так гуляете?

— Мы не гуляем! — Кася почувствовала, как краснеет, и замотала головой. — Мы случайно встретились.

Софья отстранилась. Казалось, она смотрит на Касю чуточку сверху, как бы с прищуром, будто изучает ее, проверяет своим острым мудрым взором, не врет ли младшая дочь.

Кася не врала. Вот совсем не врала, только чуточку душою кривила.

Они и правда не гуляли с Богданом — в том смысле, в котором обычно девицы с парнями начинают гулять. Не договаривались о встречах, не обещали друг другу ничего, и тем более не обнимались за амбарами и под мостом.

Только вот Кася не раз думала, что Богдан как-то удачно оказывался рядом с ней, когда она шла от подруг, или от отцовских работников, или из храма, от бабушки или откуда-то еще. Кого-то другого это напугало бы, да и будь на месте Богдана кто-то другой, Кася бы разозлилась, засомневалась, забеспокоилась и рассказала бы все отцу или Агнешиному братцу. Но с Богданом было иначе. Кася ждала этих встреч, грустила, когда их не случалось или когда они длились меньше, чем обычно.

Не влюбилась ли она?

Нет, глупости! Если любовь — это топиться из-за кого-то, то это Касе не нужно!

— Случайно? — переспросила Софья. — И часто ли вы вот так случайно встречаетесь?

Кася отвела взгляд, выхватила алую полосу за окном.

— Часто, — призналась она и тут же спохватилась: — Но ведь Богдан работает на батюшку! Это же просто так получается, что нам где-то по пути или мы тут в саду встречаемся, когда он отдыхает…

Софья молча ее выслушала и покачала головой.

— Куда ты сегодня ходила?

— К Агнеше, — ответила Кася — это и правда было так. — Мы с Милой вместе ходили.

— Ходили с Милой, а вернулась ты с Богданом?

— Мила осталась.

Сестра и правда осталась в гостях у подруги до самого вечера. Как только они помирились, Милу от Агнеши было не выманить ничем.

— А Богдана по дороге встретила?

— У самых Агнешиных ворот.

Там, где он сапогом по лбу получил.

Врать матушке было совершенно невозможно: если слышалась ей ложь, то Софья смотрела так, что Кася краснела, бледнела, чувствовала, как сохнет во рту, и сама себя выдавала.

— И он, конечно, предложил проводить. А когда?

— Так после обеда!

Софья тяжело вздохнула.

— От Агнеши до нас, Кася, идти быстрее, чем вы шли. И грозу было видно.

— Мы на реку смотрели!

— И что, красивая река перед грозой? — Софья усмехнулась.

— Очень!

— Но Богдан краше?

Кася почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке, а на глазах отчего-то выступают слезы.

Матушка села рядом и обняла ее.

— Ох, Касенька, что с тобой делать?

Кася промолчала, глядя на свечу. В низеньком латунном подсвечнике уже скопилось восковое озерцо.

— Я знаю, что он мне не пара, — она повернула голову и посмотрела матушке в лицо. — И не позволяю ничего такого, и ничего не обещаю. Он сам за мной ходит, а я…

— А ты разрешаешь за собой ходить, — Софья сощурилась. — Приятно, когда тобой увлечены, Кася, а когда ухаживают красиво — еще приятнее.

— Мне Богдан ничего не дарил, — выпалила Кася, испугавшись, что матушка еще и в этом ее подозревает. — Так, один раз цветочков набрал, но я и сама их набрать могу на лугу. И угощал сладостями разок, но это же не считается?

Агнешин старший брат, Глебушка, на пасху им всем троим подарил серебряные подвески, маленькие, но красивые, настоящие крошечные иконки. Вот если бы Богдан что-то такое подарил, Кася бы не приняла. Такое от жениха принимают или от того, кто сам тебе — как брат, как часть семьи.

Софья снова вздохнула.

— Нет, Кася, не считается. Богдан… — она помолчала немного. Кася видела, как матушкины губы шевелятся, будто бы она что-то говорит сама для себя. — Богдан толковый парень. Работящий и с головой на плечах. Томаш им доволен, но… — она снова замолчала. Думала о чем-то, что не хотела говорить. — Ты бы за него замуж пошла, если бы позвал?

Кася оторопела.

Нет, она знала, что рано или поздно отец сговорится о ее замужестве. И знала, что сговор этот он сделает, слушая саму Касю — за неприятного не отдаст, позволит, как Маржанке, к жениху присмотреться. Но у Каси даже на примете никого не было, не думала она о том никогда. Вот только Богдан появился — и глаза его зеленущие. Но замуж за него?

— Не знаю, — честно сказала она. — А вы бы отдали?

— Нет, — коротко ответила Софья. — Ты не пара ему, Катаржина, и сама это отлично знаешь.

— Значит, не пошла бы, — Кася пожала плечами, хотя казалось ей, что в животе что-то холодное зашевелилось.

И руки дрожали.

— Что, совсем-совсем не пошла бы? — хитро переспросила матушка. — А если бы колечко красивое подарил? И смотрел бы ласково?

— А толку в тех колечках и в глазах зеленых? Ходит за мной — пусть ходит, подойдет ближе — так я знаю, как и чем огреть, чтобы ходилку отбило, — Кася сама удивилась, как это вырвалось.

Может, хотелось ей, чтобы матушка услышала это? Чтобы поняла, что Кася — не из тех девиц, которые трепет душевный ставят выше голоса разума и родительской мудрости? И русалка вспомнилась, дурная утопленница.

— Мне нравится Богдан, — сказала Кася тихо. — Но, матушка, не ты ли нас так воспитала, чтобы мы почитали бога, родителей и о себе не забывали, а остальным не позволяли впереди прочего становиться? Вот я и помню. И не дам глупому сердцу забыться.

— Вот думала я, что у меня Маржанка такая одна, — прошептала Софья, обнимая дочь. — А ты туда же, Катаржина. Выросла на чью-то погибель умной слишком. Бедный, бедный Богдан!

— Чего это он бедный? — спросила Кася, вдыхая горьковатый запах трав от матушкиных волос.

Свеча почти догорела, выплеснулась, растеклась восковая лужица на деревянном столе. И за окном заря стала тонкой-тонкой полоской.

— А вдруг сам влюбился? Прикипел к тебе сердцем, а ты вот такая вот. Не девка, а камень, ни разбить, ни сдвинуть. Пнешь — только ногу сломаешь. Намучается он с тобой, помяни мое слово.

— И пусть, — прошептала Кася в ответ. — Сам виноват.

И улыбнулась, вспомнив, как Богдан на нее смотрел сегодня.

II

Священник в храме, куда ходила Касина семья, был старым, ехидным и многое прихожанам прощал. На те же девичьи гадания он смотрел, как на игру. Только, говорил отец Павел, играя — думать надо, как бы не заиграться и не оказаться посмешищем.

— Что крестьянкам впрок, девицам вроде вас поперек горла встанет, — ворчал он и щурился хитро. — Но раз душа просит, а дурного в том, чего она просит, нет, не нужно душе отказывать. Бог нас для радости создал.

Отец Павел яро не выносил пьянства, лжи и картежничества. Доставалось от него и мужьям, решившим поколачивать домашних, и зарвавшимся сплетницам, и драчунам, и неразумным девкам.

Свой приход отец Павел знал хорошо, и правда — как любящий, пусть и строгий отец. Он смягчал нрав Богуславы, который с возрастом портился даже быстрее, чем зрение, он же крестил всех трех дочерей Томаша. Софья порой пила с отцом Павлом чай. Вера ее бабушки, матери ее матери, знатной южанки, приехавшей за мужем глубоко на север, требовала личной исповеди, и пусть Софья принадлежала другой вере, поговорить со священником по душам помогало ей.

В Старореченске было несколько церквей, а в Торжке и того больше. Когда умер старый Василий, бедняцкий поп, как говорила про него Богуслава, вместо него приехал отец Федор. Вот они с отцом Павлом не сошлись никак.

Отец Федор был молод, худ, как жердь, с жидкой темной бороденкой. Жена его, Санна, похожила на святую с иконы, такая же строгая, бледная, с постным лицом великомученицы. Ходила она в строгом платье, с покрытой темным платком головой, молчала и не улыбалась. Но те, кто ходил в храм у окраины, поговаривали, что во время служения Санна на всех смотрит из угла так, что глаза едва не светятся, как у духа нечистого. Грехи ищет, наверное, высматривает, кто неправильно молится, неправильно себя святым знамением осеняет.

Санну не любили, отца Федора побаивались, но не уважали.

Когда на Купалу собралась молодежь гулять, были слышны недовольные шепотки. И у молодых, и у старых.

— А поп-то наш, гляди, смелый такой, вздумал музыку запрещать!

— Что, и к тебе ходил?

— Марику мою поймал на улице и давай ей говорить, что плясать у костра — грешно.

— А к девкам на улице приставать не грешно что ли?

— Марика очи опустила, говорит “да, отец Федор, буду плясать от костра подальше”, он и обиделся!

— На службе еще брехал, как пес, остановиться не мог…

— … все говорил, что от черта, тьфу, не к ночи…

— Не упомянут!

— От дурного духа все это, нельзя! В домового верить нельзя, в колдовство нельзя, обереги носить нельзя, праздники нельзя… и пляски!

— Что, и веселиться нельзя?

— Нельзя! Надо как его попадья ходить, будто кислого молока глотнула.

— Да ладно вам, сплетницы! Может, он добра желает?

— Боится, что парни сговорятся и побьют его за церковью. Чтобы не лез, куда не надо!

— Вот не думала я, а скажу: скучаю по старику отцу Василию! Золотой был мужик, хоть и вредный очень!

* * *

Томаш уехал по делам в Торжок, смотреть, как жених Маржаны дом обустроил. Маржана поехала с ним, Богдан — тоже. Отправились на возах, с лошадьми, не по реке. В Торжке шла летняя ярмарка, Софья попросила привезти ей бисер, Маржана знала, какой, а еще кружева и угощение. Мила бегала по дому и щебетала о новых лентах и ткани на теплое платье, а Кася вздыхала и не знала, что хочет.

В этом году Софья впервые разрешила ей пойти к купальным кострам за городом, и Кася надеялась, что встретится там с Богданом, а вон как вышло.

И не обидишься ни на кого. Толку обижаться?

А было все же обидно.

Кася все равно пошла, вместе с Милой и Агнешей. После обеда она возилась с венком, чтобы красиво было, вплетала в него и сныть, и ромашки, и васильки, и найденный мышиный горошек, даже из матушкиного садика с травами стащила пару веточек. И полынь нашла, так, на всякий случай.

Потому что полынь, рассказывала бабушка Богуслава, отгоняет любую нечисть.

День выдался знойным, суетным, полным тягучего ожидания. Шло все мирно, но будто бы не так. То ли отсутствие хозяина и старшей из сестер отдавалось в доме непривычной пустотой, то ли жгла Касино сердце обида на то, что и Богдан со всеми уехал. То ли был это страх перед новизной: раньше-то Кася на ночные гуляния не ходила, вот и боязно. У костров разные люди будут, кто из соседних деревень, которые к Старореченску жмутся, а кто и совсем издалека. Чужак да пришлый — хуже нечисти.

Как перед грозой было, но не на улице — а на душе.

Кася заплела косу с новой лентой, но завязала ее непрочно, так, для видимости — у костра можно было и простоволосой ходить. Надела новую рубаху и простую юбку поверх нее. Набросила на плечи платок, потому что к вечеру зной сошел и потянуло прохладой.

Солнце садилось, но было еще светло. Мила взяла слюдяной светильник и охапку свечей, Агнеша — деревянную дудочку. Василинка шла рядом и хихикала.

Вокруг горели огоньки, слышался смех и музыка, разговоры и песни. Остро пахло дымом и травами, которые бросали в огонь, рекой тоже пахло, тиной, водорослями, мокрой землей и гнилым деревом.

Кася вспомнила Святки, как они ходили гадать — и снова загрустила.

Подумалось ей, что вдруг случится чудо — и Богдан окажется среди гуляющих. Что вдруг он не уехал или даже вернулся тайком. Или поймал черта, как в бабушкиной сказке, и явился, все версты за миг преодолев. Кася вздохнула. Нечего о глупостях думать и тешить себя мечтами, которым не сбыться. Ночь хороша, месяц уже в луну вырос, располнел боками, висит в сизой дымке, блестит, как новая монетка, а под ним стелется не то дым, не то туман. Красиво.

Травы из венка щекотали лицо и шею.

— Красивый у тебя веночек, Касенька, — льстиво пропела Василинка.

Она сама была без венка, не умела их плести, все выходило криво и рассыпалось на травинки и цветочки, стоило на голову надеть.

— Сделать тебе? — спросила Кася. — Мне не сложно!

— А сделай!

И пока они шли к реке, к тому ее повороту, где горели костры и откуда слышалась веселая музыка и песни, Кася собирала вдоль дороги цветы, и колоски, и травы с прочным стеблем, чтобы все держалось лучше. Не было, правда, ни полыни, ни вьюна из матушкиного садика, которым Кася приловчилась обматывать веночки, чтобы не рассыпались совсем.

Тут пригодилась лента из косы, ею Кася перевязала Василинкин венок, скрепила концы узлом.

— На, носи!

И отдала, а потом поняла, что если Василинка пустит его по воде, то не видать ей больше ленты. Обидно стало, но ничего уже не поделаешь.

У реки Агнеша махнула рукой знакомым и как-то тихо исчезла, Мила — ушла за ней, бросила коротко, чтобы Кася ждала тут. Вот Кася и осталась одна с Василинкой и загрустила, не зная, куда себя деть.

Солнце давно скрылось и заря погасла, но было светло, не ночь, а затянувшиеся серые сумерки — никакого сравнения с яркими, морозными Святками, когда снег под луной искрит и от холода хочется смеяться. Над рекой низко стелился туман, плескалась в воде рыба и купальщики, кто-то пел похабную песню, а кто-то подпевал, подхватывал куплеты и смеялся над ними. Травяной дым от костров отгонял насекомых, но если чуть отойти — комарье налетало и жалило, куда дотянулось.

Подол юбки быстро набрался влаги от вечерней росы, венок от чего-то стал казаться тяжелым, так и норовил съехать куда-то, слетать с головы.

Кася села на старое бревно, брошенное невдалеке от костра, и со вздохом подперла подбородок ладонью. Василинка села рядом, такая радостная, раздражающе-вертлявая, похожая на щенка, виляющего хвостом в ожидании вкусной косточки или того, что его почешут за ушами.

— Кася, а давай танцевать! Кася, а там вон играть зовут в салки! Кася, а, может, пойдем к реке?

Она дергала Касю за рукав, хватала за руку, заглядывала в лицо, и Кася поняла, что Василинке тоже не по себе. Неужели в первый раз здесь? А ведь старше Каси на два года, родители не строгие, и нос задирает, важничает…

Мимо прошли девушки, кто-то задел Касю рукой и не заметил. За ними следом скользнули два парня, было слышно, как они обсуждают, что идут смотреть, как девки в реку полезут. Кася подтянула ноги к себе, обняла колени, вдохнула поглубже. Дым щекотал ноздри, музыка, которая еще недавно звала к себе, отзывалась в голове, как надоедливый комариный писк. И сами комары подобрались, кусали за голые лодыжки, лезли в нос и в глаза.

А сестра все не возвращалась и не возвращалась.

— Пойдем, найдем Агнешу с Милой, — сказала Кася, схватила Василинку за руку и потащила за собой.

Рука Василинки была холодной и влажной, пухлой такой, безвольной, как сама Василинка. Кася будто бы стала той девушкой, которую поставили присматривать за младшенькими на вечерках, следить, чтобы не разбежались, не поразбивали себе лбы и не полезли взрослым под руку.

Всюду вдоль реки горели огни, вокруг огней собирались люди, их было так много, шумных, чужих, широкоплечих парней и суетливых, веселящихся девиц, что кружилась голова. Кася искала взглядом сестру и Агнешу, ей казалось, что она их видит — вон, стоит у костра подружка, смеется, прикрывая ладонью рот, а присмотришься — нет, другая девушка, незнакомая.

— Потерялись, красавицы? — спросил кто-то и рука скользнула по Касиному плечу. — Так я помогу!

— Жениха ищу, — соврала Кася, чтобы парень отстал, а тот засмеялся:

— Ну, посмотри на меня, может, похож?

Кася посмотрела:

— Нет, не похож, слишком ты рыжий!

Парень рассмеялся, но не стал их удерживать.

— Ну, иди, ищи!

От него пахло брагой, и от других тоже. Василинкина рука стала скользкой от холодного пота, Кася почувствовала, как сжались ее пальцы, дернулись, чуть не исчезли.

— Касенька-а-а, может, пойдем дальше сидеть на бережку?

Может, правда, стоило остаться на месте, дождаться, пока сестра со всеми перездоровается и вернется? А у Милы много знакомых

— Сама же хотела танцевать пойти, — прошипела Кася в ответ. — Передумала?

— Страшно-о…

— Вот и мне страшно, — ответила Кася. — Но если уходить, надо Миле сказаться, а то искать будут.

Сказала — и не Василинке, а себе самой. В полумраке, полном огненных отблесков и чужих теней, пологий речной берег стал сам на себя не похож. Знакомое место, которое Кася не раз видела днем, да и вечерами тоже, исказилось, как наложил кто на него страшное заклятие вроде тех, из-за которых путники в лесу плутают. Казалось, недалеко Кася с Василинкой отошли от бревна, а вернуться к нему не получилось. Вроде вот только что были у воды, ушли в сторону — и снова к ней вышли.

Река текла рядом, она была черна и спокойна, поблескивала и шептала что-то. И месяц с неба куда-то делся. Может, наползла тучка на него, а, может, кто украл. Без месяца совсем темно стало, смотришь на тот берег — а там сплошная, тяжелая темнота, ни огонечка, ни отблеска.

Василинка промочила ноги, случайно ступив в реку, и теперь хныкала.

— Ну так сними обувку, — посоветовала ей Кася.

— А вдруг ноги пораню?

— Тогда не ной.

— Вон, смотри, толпа! — сказала Василинка, забыв о промоченных ногах.

И правда, как дитя: увидела яблочко красивое, потянулась — и забыла, о чем думала.

У одного из костров, большого, и правда собралось много людей. Только вот музыки не было слышно и песен тоже, и никто не танцевал. Всматриваясь в лица, выглядывая из-за чужих плечей, Кася подобралась поближе, так, чтобы разглядеть, что там происходит.

— Это что, священник явился? — громким, испуганным шепотом спросила Василинка.

И правда — священник, долговязый, в черной своей рясе и колпаке. Кася почувствовала, как Василинка дернулась, заметила, как она сразу потупила взгляд, попыталась отойти, спрятаться, но тоже побоялась — вцепилась в Касину руку еще крепче.

— Пойдем, Касенька, отсюда!

Кася и сама была бы рада уйти, но углядела в толпе Агнешиного младшего братца Басю, он стоял в сторонке, опирался на бочку, которую кто-то прикатил сюда, чтобы было, на чем сидеть, и пил что-то из бурдюка. Кася хотела подойти к нему, но для этого нужно было обойти костер, а вокруг были люди и они тоже беспрерывно двигались. Кася слышала, как священник с парнями спорит.

— Да ладно тебе, отец Федор! Не молимся мы чертям да бесам, просто веселимся!

Кася замерла, хотя Василинка тянула ее в сторону.

Различать слова было сложно — со всех сторон доносились то шепотки, то взрывы смеха. Кася слышала обрывки. То, как ругался отец Федор, как голос его, и без того высоковатый, взлетал выше и выше, становился тонким, визгливым. То, как смеялись вокруг него парни, как спрашивали, а не знаком ли сам отец Федор с чертями, раз они ему всюду мерещатся. Кто-то пошутил, мол, теперь-то понятно, чего Санна такая кислая, станешь с кислой миной ходить, раз такое каждый день в уши льют!

Кася попыталась свернуть, выбраться из толпы, но пламенный спор, видимо, притягивал людей, как огонь мотыльков, а варенье — ос, и они с Василинкой то и дело натыкались на спины, локти, плечи, улыбки, ноги, колени.

— Чего вы тут шастаете! — прикрикнул кто-то. — Не мешайте слушать!

Кася знала, что отца Федора не любили, слышала про него не то, чтобы нехорошее, но обидное. Батюшка Павел злословию не потакал, но Кася знала, что кто-то из прихожан того храма, где встал главой отец Федор, стал ходить в другие, и в их, к отцу Павлу, тоже.

Она погладила взволнованную Агнешу по руке, выскочила в просвет между людскими телами, и замерла.

На полянке у костра стоял отец Федор и трое парней, все — незнакомые. Может, чужаки, а может — городские, старореченские, просто из тех, кого Кася прежде не видела. Они окружили отца Федора, все трое, кто-то приобнял его, примирительно улыбаясь — в световом круге все лица казались злыми, а улыбки виделись лихими насмешками. Кто-то протянул ковшик:

— Держи, батюшка Федор, угощение наше!

Священник протянул было руку, но помедлил. Кася понимала, что в ковше — хмель, и выпить его, отведать угощение было бы для отца Федора чем-то сродни обману. Не он ли говорил, что хмель пить — грех? А откажется сейчас — и что будет? Вон, как парни на него смотрят, ждут, не оттолкнет ли угощение, не обидит ли их? А если обидит? Поколотят? Засмеют?

Отец Федор взял деревянную ручку ковша и резко как-то дернул головой, будто бы сам с собой боролся, и опрокинул ковш себе в рот. Парни засмеялись, по толпе пронесся одобрительный шепоток.

— Нормальный мужик этот священник!

— И ничего он не оглобля в рясе!

— Давай, батюшка Федор, к нам! — выкрикнула какая-то девица. — Купаться пойдем!

Главный из трех заводил хлопнул отца Федора по плечу, тот аж согнулся, и забрал ковш.

Кася заметила, как из толпы выбежал юркий, невысокий парнишка и вытащил из костра длинную тонкую ветку, тлеющую на конце. И пока отец Федор кашлял, а народ вокруг него ободряюще посмеивался, подначивал беззлобно, палка эта оказалась прямо у конца поповского облачения — и оно сначала задымилось, начало тлеть, а потом занялось ярким рыжим пламенем.

Отец Федор не сразу понял, что горит. Первым это заметили девушки, которые толпились за его спиной. Они зашушукались, завизжали. Кто-то засмеялся, кто-то отпрянул, но ни один человек не бросился помогать.

Виновник бросил палку и исчез в толпе, как не было его. И спроси кто потом Касю, помнила ли она, кто это был, она бы не сказала — в переплетении теней и отблесков костра разве запомнишь случайное лицо?

— Глядите, попу хвост подожгли! — крикнула девица.

Может, та же, что звала отца Федора купаться.

Кася услышала, как засмеялась рядом с ней Василинка, визгливо, надрывно, согнулась, уперевшись ладонями в колени. Венок слетел с ее головы на землю. И в самой Касе зрел смех, тот самый, который рвется из тебя, когда видишь чужую беду. Будто бы если засмеешься — беда эта на тебя не перекинется, не тронет, не обожжет болью.

Кася закрыла рот ладонью, не позволяя смеху выплеснуться. Ей было не весело, а горько.

Толпа вокруг зашевелилась, закружилась, кто-то убежал, кто-то потянулся ближе.

— Тушите его, тушите!

— Нет, оставьте, пусть горит!

— На землю его вали! Лови, а то убежит!

За чужими спинами Кася видела, как мечется несчастный отец Федор, пытаясь сбить пламя.

— К реке беги, дурила!

— А я говорила, отец Федор, пойдем купаться!

— Тебе, дура, что, смешно? — крикнул кто-то зло.

— Еще как смешно! — ответили ему звонко.

Все ринулись к реке, и Василинка тоже. Ее венок остался лежать на траве, по нему прошлись ноги, множество ног, и когда Касю кто-то толкнул и она упала прямо в траву, испачкав рукава и больно ударившись ладонями о землю, аж засаднило, венок этот оказался прямо перед ней. Концы вымокшей ленты безвольно поникли, цветы были раздавлены, травы ободраны. Кася подтянула к себе ноги, морщась от боли, попыталась стряхнуть с ладоней землю и налипшие травинки. Она хотела бы встать, но не могла — так и сидела, сжавшись, пока мимо сновали чужие тени.

Все побежали тушить священника. Или топить, кто их разберет.

От обиды на Василинку — и за венок, и за смех этот дикий, на глаза навернулись слезы. Кася вытерла их — песок оцарапал щеки, чуть не попал в глаза. Стало совсем горько, в носу защипало от жалости к самой себе. Кася опустила лицо на колени и расплакалась.

— Эй, ты чего? — раздалось рядом и кто-то тронул Касю за плечо.

Запахло травяным дымом и почему-то речной водой, так, как тянуло от прохладного омута жарким летним вечером.

— Обидел кто-то?

Кася подняла голову.

Рядом с ней сидела девица, тоже в рубахе, тоже темненькая, как сама Кася, но без венка на голове. Лица в темноте было не разобрать.

— Н-нет, не обидел никто. Упала.

Не скажешь же ей, что из-за паленого попа расплакалась вдруг?

— Просто упала? Давай помогу, — девица протянула Касе руку и помогла встать.

Кожа у нее была прохладной, будто только после купания.

Ноги у Каси дрожали и внутри будто бы скрутило все. Хотелось уйти поскорее.

— Я искала сестру.

Девица наклонилась и подняла Василинкин венок, покрутила его в руках и надела себе на голову.

— Кого? Может, я знаю?

— Милославу.

— А, Милку? Ты Милкина сестра Кася? Пойдем, отведу тебя к сестре!

— А ты кто?

— Я с Орестовки, — сказала девица. — Это за рекой.

Имя она не назвала, отмахнулась.

Отца Федора вывели из реки и начали стягивать с него обгоревшую, мокрую рясу. Смотреть на это было стыдно, стыднее, чем смеяться.

Кася отвернулась и не смотрела.

Новая знакомица повела ее в сторону. Она болтала о всяком, будто пыталась Касю отвлечь, рассказывала про Милу — и только хорошее, и про саму Касю, как оказалось, что-то знала.

— Сестра у вас замуж выходит, — сказала она. — Слышала, добрый у нее жених.

— Добрый, — отозвалась Кася.

— Значит, все хорошо у нее будет.

После слез очень хотелось пить. Девица это как почувствовала.

— Пойдем, тут родник есть, — она потянула Касю в сторону. — Только светильник возьму.

Откуда у нее в руках взялся светильник с лучинкой, Кася не поняла. Девушка держала его осторожно, прикрывая лопухом, маленького огонька едва хватало, чтобы не подвернуть ногу, споткнувшись о ветку или корень. Звезды с неба тоже светили, отражались в реке, и месяц снова появился, повис в вышине, но половина неба была беспросветно черной.

Где-то вдалеке загрохотало.

Грому ответил ропот и смех. Кто-то завизжал, затянул песню. Кто-то с громким плеском ринулся в реку.

— Гроза за рекой идет, — сказала девица. — Скоро прольется здесь и все разбегутся.

У родника почва была топкой, травой и влажной землею пахло сильнее. Кася чуть не поскользнулась, спускаясь к воде. Родник вытекал из-под крутого бережка, вода выбила себе выемку в земле и ее бережно обложили камнями, чтобы получилась чаша. Тонкая ледяная струйка в каменном желобе бежала дальше к реке.

Вода была такой холодной, что сводило зубы и пальцы немели, сладковатой, вкусной. Кася зачерпывала ее горстями, пила, пока не напилась вдоволь, а потом умылась и осенила и себя, и родник святым знаменем в благодарность.

Родники, говорила бабушка, все из-под земли текут там, где бог им велел.

И у каждого есть рядом святой дух, значит, надо сказать спасибо, если уж взял свое.

Кася обернулась к своей проводнице.

— Спасибо, — сказала Кася, подняв голову.

Она умылась водой, стерла с лица соленые слезы и песок, и сразу стало веселее.

— То не мне, — отозвалась сверху девушка, как показалось — грустнее, чем прежде. Будто всю ту радость, что была в ней, вдруг стерло, как след на береговом песке. — Водице студеной спасибо. Пойдем, покажу, где твоя сестра, Катаржина.

— Пойдем, — ответила Кася и протянула руку, чтобы забраться назад на берег.

Девушка помогла ей и тут же отстранилась.

Она замерла рядом, смотрела на Касю как-то грустно, держа перед собой лучинку.

Блеснула молния, яркая, долгая, небо надвое разрезала, и Кася вдруг рассмотрела бусы на чужачке — дважды обернутая вокруг шеи ниточку с острыми темными камешками, не бусины — а крошка, оставшаяся после того, как сделали что-то большое. Во тьме не различишь, черные или красные, но Касе показалось, что блеснуло красным, и сердце в груди замерло.

— Найдешь Милу у третьего костра направо, — сказала девушка, когда отгрохотал долгий, раскатистый гром. — А мне пора, — она протянула Касе лучину и лист лопуха. — Не хочу, чтобы гроза по дороге застала!

Она исчезла в темноте так быстро, что Кася не успела моргнуть, а потом налетел ветер — и погасил огонек. Холодный ветер, предгрозовой. Лопух от него не спас. Ветер толкнул Касю в спину, мол, иди скорее, ищи сестру, сама же хотела отсюда побыстрее уйти?

Кася сорвала венок с головы и с размаху бросила его в воду. Вода плеснула, закачались в ней звезды, раздался откуда-то переливчатый смех — но этого Кася уже не слышала.

* * *

Все вышло не так, не весело, как хотелось, и Кася загрустила. И заболела — попала под дождь, промокла, продуло ее ветром, начался жар — два дня она провалялась в горячке, два дня смотрела странные, путаные сны. Про бусики свои, про русалку с другого берега, про Богдана, которого искала на празднике и не могла найти.

Софья, сидевшая у Касиной постели оба этих дня, потом ее спрашивала, не случилось ли чего дурного?

— Нет, — сказала Кася, морщась, потому что ее заставляли пить горький, пахнущий анисом и грибами лечебный отвар, чтобы в груди не проросла злая болезнь.

С ней самой и правда дурного не случилось, если обиды не считать.

Но от праздника этого осталось у Каси пятно в памяти, похожее на липкий след от прогорклого, испорченного жира на столешнице. Ей хотелось бы смыть с себя это, оттереть, как бывало в бане оттираешь от себя дорожную грязь или пот, если долго-долго болел. Но не получалось, не забывалось.

И баня тоже не помогла: Кася ходила туда с матушкой и сестрой, как только смогла на ногах держаться. Телу стало легче, а на душе все еще чувствовалось это пятно.

Про то, что отца Федора сначала подожгли, а потом чуть не утопили, все знали и в Старореченске долго еще посмеивались над этим, как над хорошей шуткой. Одной Касе казалось, что не было в том ничего смешного.

Ходили слухи, что городской голова пытался было искать виновников, но не преуспел. Да разве найдешь их? Те, на кого сам отец Федор указал, отнекивались, мол, они не делали дурного — наоборот, сначала огонь сбить пытались, а потом подняли попа и потащили в воду, тушить. Неужели он такая скотина неблагодарная оказался? Разве по божески на добро так отвечать? Да и кто поджигал? Вокруг костры, поп хватил хмеля, видать, не уследил и махнул подолом по горящему.

А потом гроза всех разогнала и не до того было, чтобы за отцом Федором следить. Разве ж они ему пастыри?

Ну, очнулся в канаве голым — случается. Главное, живой и целый, даже бока не помяты.

Василинка вела себя как ни в чем не бывало. Будто не бросила Касю одну, не побежала с криками смотреть, как отца Федора окунают в реку.

Кася и так ее не слишком любила, терпела по доброте, а тут и вовсе перестала одергивать Милу, когда та придумывала Василинке обидные прозвища.

— А чего мне ее жалеть? — сказала Кася, когда Агнеша спросила, почему она с Василинкой не разговаривает. — Я ей венок сплела, лентой своей завязала его, а она? Бросила его, как только нашла себе занятие повеселее!

— Да будет тебе из-за венка злиться!

Но Кася злилась не из-за венка.

Отец задерживался в Торжке. Прошло несколько гроз, одна за другой, потом было тепло, а потом лето вдруг разразилось дождями и стало холодно, будто осень уже на пороге. Дороги развезло — вот и не ехал никто. Только письмо пришло от Томаша, что все хорошо, чтобы семья не беспокоилась.

Оксану Кася видела время от времени на улицах или у торговых рядов. С зимы она успела похорошеть, появились у нее новые наряды, простые, но красивые, по-вдовьему завязанный платок тоже был новым, красно-черным, с бахромой и кистями на концах.

— Здравствуй, Касенька, — сказала Оксана, когда они столкнулись лицом к лицу у прилавка со сладостями.

— Здравствуйте, тетка Оксана! — ответила Кася и улыбнулась.

Оксана улыбалась в ответ. Ее бесцветные глаза сияли, морщинки вокруг них казались совсем другими, не было той усталости, которую Кася видела зимой.

— А я вот… младшим угощение выбираю, Сенечка мой совсем взрослый стал, надо с именинами поздравить.

Кася купила им в подарок пряники, сказала, что от отца с матушкой — те часто дарили семьям работников что-то на праздники.

— Приходи к нам вечером, если хочешь, — сказала Оксана, пряча сверток под мышкой. Она не стала отнекиваться — взяла с благодарностью, хотя по лицу было видно неловкость.

— А вот приду! Если не усну. Я в грозу простыла сильно, — пожаловалась Кася. — С тех пор сплю, бывает, что кошка, днем и вечером. Сижу-сижу, а потом раз — и сестра меня тормошит, говорит, что задремала.

— Это болезнь еще не ушла, — Оксана сочувственно поджала губы и покачала головой.

Она переминалась с ноги на ногу, будто бы хотела еще что-то сказать, но не решалась.

— От батюшки письмо пришло, — сказала Кася.

— Я знаю, знаю, — Оксана закивала. — Мне госпожа Софья передавала весточку, что задерживаются. Ох, переживаю я, конечно, за Богданушку, как он там, в большом городе?

Их с Касей оттерли от прилавка, чтобы не мешались другим покупателям, и Оксана засобиралась домой, спохватившись, что надо проверить, как там девочки. Кася пошла за ней, все равно по пути было, и Оксана продолжила говорить.

— Я же вижу, что госпожа Софья не беспокоится, значит, и мне не следует! Томаш опытный в делах, если задержались, значит, надо.

— Батюшка Богдана хвалит…

— И хорошо, хорошо! Мне-то он не говорит. Сыновья такие, знаешь, Кася: их них клещами не вытащишь, если что не так, а Богдан и хвастаться не приучен. Вон, как купил мне платок и ткани на платья, так я поняла, что все хорошо. А до того молчал и молчал. Пошел к Томашу — а мне не сказался!

Она ничего не говорила ни про зимние их дела, про разбитую бровь Богдана, про шутливое жениховство. Кася видела, что говорят с ней не как с девицей, на которой сын жениться собирается, а как с дочерью хозяина. Значит, про их с Богданом встречи Оксана не знает. Может, тот и правда молчит при матери и в свои дела ее не посвящает. Воспитали так?

— Пойду я, Касенька, — на повороте Оксана тронула Касю за рукав. — Хочешь — приходи вечером, будем ждать. Где живем — знаешь, а двери для тебя всегда открыты!

— Хорошо, тетка Оксана! Смогу — зайду к вам!

Но в тот вечер зайти не вышло — Кася опять заснула, а когда проснулась — была уже глубокая ночь, за ставнями шелестел дождь, а рядом мирно сопела Мила.