I

В горе под башней были подземные ходы. Не крысиные норы, темные и узкие, не покинутаая медвежья берлога, но клетушки и переходы между ними, выложенные камнем стены, утоптанный земляной пол, ровный, пусть и прорвались где-то сквозь почву древесные корни. Здесь даже окошечки-бойницы были.

— Вот так крепость! — сказал Демьян. — Тут жить можно. Как в княжеских палатах!

Он первым спустился вниз, в подземное это царство, и так и шел первым. Собаки его сторонились, смотрели подозрительно, скалились, если Демьян на них смотрел. Собаки чуяли чертову суть, но все равно следили.

— Так мы и живем, — сказала Найдена. — По-княжески.

В клетушках стояли сундуки и лавки, прикрытые шкурами и коврами, на стенах висело оружие и звериные головы. Место было обжито: если не по-княжески, как Найдена шутила, так по-божески. Не бедствовали, вон, сколько добра! Иконы с золотыми накладами, рулоны тканей, чаши медные, серебряные, бронзовые зеркала...

Кася перехватила встревоженный взгляд Тонды.

О том ли он думал, что и она: что попали они в логово разбойников?

Как в рассказах Аники-Вельгемины! Тут тебе и волки, и люди лихие, облюбовавшие старую крепость себе под логово. Разбойников, правда, самих не видать: только Найдена с собаками и дед ее, к которому она вела гостей.

— Вот сюда, — сказала Найдена — и махнула направо.

Рукава-то у нее больно длинные, такие носят, когда никакой работы нет, чтобы руками делать.

И пахло от девицы вроде и маслом цветочным, дорогим, у матушки и сестер Каси такое было — один пузыречек на всех. А пройдет близко-близко — и чуешь за этим запахом что-то гадкое, будто тряпки на земле полежали, подгнили, а их тем маслом залили и надели потом на немытое месяц тело.

Они зашли в большую темную клеть с закопченым потолком. В углу горели лампады, семь огненных лепестков в красном и синем стекле. Со стены строго смотрели лики святых старцев Соломона и Николая, покровителя мудрецов и покровителя нищих, святая Серафима с бельмами на слепых глазах тоже тут была, и блаженная Ксения, к которой шли с покаянием в тяжких грехах. Были и другие, Кася их не знала, не встречала раньше.

Богатые были иконы, камнями драгоценными украшены и золотом. В большом городе в главном храме, белокаменном, добром, таким иконам место, а не в подземных лесных палатах!

Над очагом, выложенным серыми камнями, висели котлы, в которых что-то готовилось. Пахло мясной похлебкой, гороховой кашей и ягодным варевом. Вокруг котлов ходил с поварешкой старик, сухой, сгорбленный, как поломанное дерево, седой, с клочковатой бородой и блестящими залысинами.

Стоило им всем войти, как старик вскинулся, повернул лицо в их сторону.

— Найденка моя идет, — сказал он удивительно ясным, почти молодым голосом. — Гостей ведет. Хороши ли гости? С добром пришли?

Он улыбался: зубы во рту были крепкие, белые...

...жемчуг, а не зубы! страшные зубы!

И глаз один был слепым, белым, зато второй — Касе показалось, что этот живой глаз впился в нее, блеснул остро, обжег.

— Хороши гости, хороши, дедушка, — пропела Найдена и подошла к старику. — Говорят, на волков охотиться хотят, вот и заглянули на огонек.

Она обняла его, поцеловала в лоб, подхватила поварешку.

— Ты отдыхай, дедушка Хорь — проворковала она ласково. — Я покашеварю.

— Рукава не подпали, егоза! — с насмешливой строгостью отозвался Хорь и сел на маленькую скамеечку у стены. Посмотрел на гостей, сощурился: — На волков, значит, охотиться?

— Ага, — ответил Демьян. — Есть у нас девица, которой очень уж хочется себе в свадебные сани волчью шкуру кинуть, чтобы не замерзнуть, пока к жениху своему едет.

Старик покивал, покрутил головой.

— Мы тут обычно на зайцев охотимся и на лис. Иногда на птиц-голубиц, да и заблудших овечек в лесу находим. Но, — Хорь погладил бороду, щурясь на Демьяна, будто бы размышлял: помогать или нет. — Но приехал к моему сынку дружок, братец названный. Он как раз на волка решил пойти.

— Во как! — радостно сказал Демьян.

— Да ты раньше времени-то не радуйся, — оскалился старик и вдруг ловким, не старческим совсем движением схватил черта за ухо и что-то яростно зашептал.

Демьян завизжал по-звериному, перекинулся в мальчишку, закричал:

— Дядька! Дядька! Отпусти, отпусти!

Стал визжащим черным котом, потом — щенком, потом — забил по воздуху черный змеиный хвост, зашипело зло, а потом Демьян исчез — и стало в подземелье на миг темно и тихо, только рубиновые угли подрагивали.

Кася застыла, ни жива, ни мертва. Заозиралась — и увидела в углу, в том, который самый дальний от угла с иконами, черного, страшного — тот забился в земляную нору, дрожал там, доносилось едва слышное звериное повизгивание, будто Демьян плакал.

— Как же ты черта проглядела, Найденушка? — спросил дед Хорь ласково.

Живой его глаз в полутьме светился колдовской зеленью.

— А я не проглядела, дедушка, — ответила Найдена, наливая себе в глиняную миску густой похлебки. — Я сразу поняла, кто передо мной. Колдун, — она посмотрела на Тонду и улыбнулась ему, облизнула полные губы. — Который всех спасти хочет, а ему себя бы спасти надо. Девка-ведьма, — она сощурилась на Касю — глаза поблескивали огнем, будто угли в них отражались. — Которая косу отрезала, сиськи прикрыла и думает, что за парня сойдет. И черт. Обходчивый такой, ишь, угодливый. Хороший черт, ведьма, — обернулась она к Касе. — Почем отдашь?

— Не отдам, — процедила Кася.

Губы едва слушались. И Тонда рядом столбом стоял, только брови хмурил и челюсти сжимал зло.

Чарами их держали, поняла Кася, колдовством сковали, не двинуться, пока Найдена с дедом не разрешат. Вот так помог Богдан, женишок любимый! Из огня — в полымя кинул!

Найдена пожала плечами, отвернулась и достала откуда-то две деревянные ложки. Она протянула их Касе и Тонде:

— Разделите с нами, дороги гости, угощение, — проговорила она, кланяясь. — А как пообедаем — так поговорим.

Она взяла свою миску, глядя Тонде в глаза, села на рассыпанные по полу подушки и принялась есть, медленно, покачивая головой и мурлыкая от удовольствия, будто хотела показать, что бояться нечего, что вкусно.

— Зайцев сынок мой наохотил, — пробормотал дед Хорь. — Из зайца похлебка-то. Вы не бойтесь, от души угощаем.

Застучали ложки. Кася, которая не ела ничего, считай, со вчерашнего дня, с жадностью набросилась на еду. И правда — вкусно! Густо, горячо, пряно! Хлеба бы еще свежего, зелени... Кася довольно прикрыла глаза.

Старик усмехнулся, положил руку себе на грудь, будто проверял, бьется ли сердце, а затем тоже зачерпнул из котелка.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Вот теперь верю, что не со злом пришли, а по нужде. Вот теперь помогу вам. И ты, черт, иди сюда!

Демьян в углу заворочался, заскулил. Снова темнота сгустилась.

— Да не бойся ты, больше обижать не буду! — пообещал Хорь. — Только если сам меня обидеть не решишь.

— Я на рожон не полезу, — сказал Демьян и осторожно выполз из угла — в облике хмурого мальчишки. — Но и ты хозяйку не обижай.

Старик глянул на Касю, хмыкнул, но ничего не сказал.

— Так ты с разбойниками живешь? Им помогаешь? — спросил Тонда прямо.

И получил ложкой по лбу.

— Молча ешь, дурачина, — проворчал старый Хорь. — А то залетит муха в рот — и дыру прожрет!

Он засмеялся, а Кася хотела было спросить — какие мухи, зима на дворе! — но промолчала, чтобы тоже по лбу деревянной ложкой не получить.

После еды мысли в голове стали тяжелыми, неповоротливыми. Кася насытилась, пригрелась у очага, осоловела вся. Взяла у Найдены берестяную чашу с ягодным отваром, горячим и сладким, обожгла язык, охнула.

Дедушка Хорь глянул на нее коротко, глаза блеснули.

— Так как же так получилось, что девка косу срезала, парнем оделась и к нам пришла с колдуном и чертом? — спросил он, усаживаясь поудобнее — ждал, что сейчас веселую историю услышит.

Касю как за язык обожженый кто потянул:

— Я Мстишу Волчка убить хочу! — выпалила она и сама испугалась этого.

Закрыла рот руками, вытаращила глаза, посмотрела на Демьяна.

Тот горестно вздохнул и уронил лоб на ладони, спрятал лицо, прошептал что-то про дурных девок, которых пороть и пороть, пока думалка не отрастет, а только потом к людям выпускать.

Найдена заливисто засмеялась, а Тонда нахмурился и открыл рот, но закрыл его и лишь удивленно вращал глазами.

Колдовство — поняла Кася.

И так ей страшно было, а стало еще страшнее.

Дед Хорь усмехнулся:

— Ах, так вот на какого волка вы охотиться пришли! Добро!

Он смотрел лукаво, но не смеялся над ней, не осуждал, будто каждый второй, кого он встречал, хотел убить Мстишу Волчка.

— Так зачем, — спросил Хорь. — За что ты Мстишку убить хочешь?

Кася с шумом выдохнула и медленно вдохнула горчащий дымом, отдающий псиной и людским потом воздух. Рот как огнем горел, язык щекотало желание все рассказать старому Хорю. Вот взять — и выложить все, как было, и про Богдана рассказать, и про бабушку, и про то, как у Смерти в гостях была. И про то, как хотела Мстишу расколдовать, но не смогла. И про то, как он по снегу ее валял, и про то, как звезды в небе смеялись и как хорошо Касе было, когда думала она о Мстишиной смерти.

Но Кася молчала, прижав кончик языка к зубам, так меньше зудело желание рассказывать, чего не следует, и так лучше думалось.

— Личико он ей попортил, — проворковала Найдена. — Мне б кто лицо так — я б тоже захотела убить.

Вошли собаки, заскулили, притулились у колен своей хозяйки. На чужаков они даже не смотрели — только на котел с похлебкой. Найдена кинула им косточки — но не позволила сдвинуться с места, коротким свистом приказала сидеть, где сидели.

Дед Хорь покачал головой:

— Так то ты, разбойная царевна, а тут, глянь, девчонка-то домашняя, даже сквозь чужие тряпки видно, что в любви росла и кроме любви ничего не видела. И вдруг — убить, — он посмотрел на Касю, сощурил колдуний зеленый глаз. — Я тоже его убить хочу, — сказал Хорь. — Я его уже травил, седмицы не прошло с последнего раза, глаз отдал за то проклятье, чтобы прочно легло... Значит, не взяла его моя связочка, не изничтожила.

В его голосе звучало что-то глухое, безнадежное, Хорь осунулся весь, сжался будто бы, посмурнел.

— Так это ты! — вскинулся вдруг Тонда и посмотрел на старика.

— Я, — признался Хорь. — А ты откуда знаешь?

Тонда не сразу сказал, собирался, зубы сжимал.

— Я ему шкуру зашил, — наконец, признался он так же глухо, как Хорь сетовал на невзявшее Волчка проклятие.

— Ты... Что?! — старик, казалось, вот-вот за сердце схватится.

— Шкуру сшил. — Повторил Тонда твердо. — Не добило его твое проклятье, Хорь. Бежал по лесу раненый — и от того злой пуще прежнего.

Хорь покраснел, потом побледнел, потом колдовской его глаз вспыхнул зеленым — и погас, будто не было больше той силы, что этот огонь держала. Он смотрел на Тонду, открыв рот, губы его дрожали:

— Как же... Как же так-то... Что же ты его не добил-то? — спросил он с отчаянием. — Как же ты сплоховал, а?

— Не мог я добить его, — признался Тонда.

Кася помнила, что ей Смерть сказала: не может Тонда живое существо убить. Даже Мстишу Волчка не может.

— Это я попросила, — выпалила она. — Мстиша к нам пришел, раненый, вот я и… Думала, что смогу расколдовать его, спасти княжича от проклятья. Ты прав, дедушка Хорь, я в любви росла и другого не знала. Ни тяжелой работы, ни страшного горя, ни обиды злой. Ни ярости, ни смерти.

Пусть думают, что она дура, чем о слабости колдуна узнают.

— А когда поняла, кто это, уже поздно было.

— Черта бы попросила, — процедил Хорь сквозь зубы. — За тебя бы все сделал!

Кася замотала головой:

— Нет, — сказала она. — О жизни, любви и смерти я его просить не могу. И не буду.

— Вот как... — протянул Хорь и замолчал, сжал губы в тонкую полосу.

Стало тихо, только собаки ворочались и зевали и потрескивали угольки.

— Гляньте, хитрая какая! — наконец, прошипела Найдена. — На елку хочет влезть и зад свой нежный не ободрать! Черта себе завела, колдовать научилась, а как решать что — так сразу ой, не могу я так… Спасу! Расколдую!

— Да ты меня знать не знаешь! — огрызнулась в ответ Кася. — Ни кто я, ни откуда, ни почему я тут оказалась! Я, может, и не просила о черте...

— Так отдай мне! Я-то ему получше применение придумаю!

— А вот не отдам! Он бабушкин!

— Эй, чертушко! Давай ко мне! Со мной-то веселее будет!

— А вот не пойду, — тихонько сказал Демьян.

Он превратился из мальчишки в мужика-возницу и сидел, натянув шапку на голову так, что только нос торчал.

— Больно надо с ведьмами еще связываться, — добавил он и снял шапку, начал ее заминать, складывать. — Отслужу этой — и стану вольным чертом. А ты, Найденка, меня бы не отпустила, все соки выжала бы, выпила. Я вас таких знаю, видывал, моего брата такая же ретивая мучила, пока не померла лютой смертью. Вот уж тогда-то он отыгрался, ох, как отыгрался...

И он посмотрел на побледневшую Найдену так, что даже Касе страшно стало.

— Хватит, — строго сказал Хорь. — Растрещались, сороки.

— Прости, дедушка! — вскочила Найдена и всплеснула руками. — Лучше скажи, чем помочь!

— Гостей устрой, — сказал старик. — Девку и черта ее. С колдуном мы поговорим еще, а эти двое пусть отдыхают. Вернется твой дядька Чугай — тогда и решим, что делать.

Найдена бросила на Касю раздосадованный, но не злобный взгляд. Ноздри ее расширились.

— И не ссорьтесь! — прикрикнул Хорь. — Чтобы ласкова была с девкой, понятно? Богатства свои покажи, спать уложи, если захочет, ты умница, разберешься. Что? — он с хитрым прищуром посмотрел на удивленного Тонду. — Не пленники вы, гости, я же сказал. И мы не разбойники, пусть и стало нам приютом старое их логово. Да ты, думаю, и не в таких местах бывал.

— Приходилось, — согласился колдун. — Только вижу, что не из доброты сердечной ты помочь нам хочешь.

— А я и не из доброты, — усмехнулся Хорь. — И ты не из доброты Мстишу зашивал, колдовство мое изводил. Но хотим мы все одного, значит, договориться надо, как бы вместе это сделать. Не прав я?

— Прав, — согласился Тонда и криво улыбнулся.

— Вот и славно, что понимаешь.

* * *

В Найдениной клетушке было окно, под самым потолком, закрытое шкурой так, чтобы мороз и снег не пробрались. К нему можно было подлезть, подставив сундук, что Кася и сделала. Отодвинула шкуру, высунулась: не окно — лаз в толстой башенной стене, а снаружи — крутой склон, древесные корни. Землей пахнет, прелью, снегом, дымом... И мокрым камнем, и зверем тянет от шкуры.

Внутрь холод этот, затхлость не лезут — маленькая печь, самодельная, из камней и железа, греет клетушку, а дым по трубе вверх уводится. Печь была беленая, с красочными узорами на боках. На тоже ней лежали шкуры: лисьи, барсучьи, волчьи, настоящее богатство!

Вот она — светлица разбойничьей царевны.

Разбойничьей ли? Почему ее так старик назвал, раз сказал потом, что они не разбойники? Кася не решилась спрашивать.

— Что? Сбегать не надумала? — спросила Найдена.

Кася спрыгнула с сундука, отряхнула о порты руки.

— Да куда мне сбегать? — сказала со вздохом. — От себя не сбежишь.

Вон, бежала Кася от мертвеца — чуть когти ведьмы-сороки ее не сцапали, сбежала от ведьмы — и Мстиша Волчок ее чуть не убил. Теперь надоело бегать.

Кася шмыгнула носом, но при Найдене реветь было стыдно, гадостно как-то. Назовет опять домашней девочкой, засмеет, скажет, мол, сопли на кулак наматываешь, дурочка. Потому пришлось осматриваться и разговаривать.

Демьян-пес спрятался в уголке, свернулся крендельком, засиротинился. Другие псы на него поглядывали недоверчиво, за своего не принимали — но и нападать не спешили. Может, не могли взять в толк, кто это: псом бегает, но псом не пахнет?

— Спать хочешь? — спросила Найдена.

Радушную хозяйку она из себя не строила, но и кусаться не кусалась.

— Хочу, — ответила Кася.

— Я тогда тебе покрывалку достану, — Найдена подошла к одному сундуку, самому большому, сдвинула замок. — Ух, тяжелый, зараза!

— Давай, помогу!

Вместе они подняли крышку, выпустили наружу пыль и запах трав, которыми переложили тряпичные богатства от насекомых. Кася чихнула, отмахнулась от пылевого облачка, а потом охнула — внутри-то лежали свертки тканей, разноцветье настоящее, и шерсть там была, и сукно, и даже парча!

— Где ж оно? — ворчала Найдена, роясь в этом всем. — О, нашлось!

Она вытащила плотное одеяло, сшитое из лоскутов, так, чтобы узорами цвета завивались. Одеяло было большое, Касе дважды завернуться — и еще останется. С лицевой стороны по краю еще плотная кружевная лента шла и маленькие бусины-камушки. И бубенцы на углах. И ткань с изнанки подобрана мягкая, теплая.

— Красивое такое... — пробормотала Кася.

— Нравится? — вскинулась Найдена. — Так бери! Дарю!

Она протянула одеяло Касе. Та отшатнулась.

— Нет, я...

— Бери, кому говорю! — Найдена шагнула вперед.

Кася попятилась.

— Да не могу я! — воскликнула она. — Куда мне?! Куда я его потащу?! Я даже не знаю, где завтра ночевать буду!

Если вообще — буду завтра живой.

— Ой, заладила! — Найдена ее как не услышала, зато ножкой топнула, губы скривила. — У меня добра полно, захочу — дядька Чугай еще добудет! Хочешь, серьги золотые подарю? Браслеты? Поясок с пряжечкой литой? — ее взгляд скользнул по Касе, задержался на сапогах, побитых, чужих. И Найдена, кажется, поняла. — Может, сапоги надо тебе? Одежку потеплее? Чего хочешь?

— А чего это ты такая добрая вдруг? — настороженно спросила Кася.

Найдена замялась. Взгляд ее закружил, забегал по комнате, щеки вспыхнули румянцем. Смутилась, значит. Замолчала.

Слышно было, как собаки за дверью поскуливают, просятся к хозяйке.

— Ты прости меня, Кася, за подначивания, — сказала Найдена, глядя куда-то в пол. — У меня подруг не было никогда, а хотелось... Ой, как хотелось!

Кася хотела спросить: как же так — без подруг остаться? Неужели других девушек рядом не было? Но успела только рот раскрыть: Найдена подалась вперед, схватила Касю за запястье, усадила на сундук, на который кинула то самое покрывало, чтобы мягко и тепло было.

— И я вот подумала… Ты ведьма, и я — ведьма, — сказала Найдена. — Ты — девица, и я девица. Давай дружить!

— Ну, давай, — ответила Кася и добавила не без едкости: — Только я девчонка домашняя, а ты — разбойная царевна.

Кася села на сундуке, выпрямив спину и подобравшись.

— Не боишься, что соплями да слезами тебе рукава парчовые испачкаю? Что ныть буду и канючить, когда пряничка печатного на завтрак не найдется? Что к мамке-папке запрошусь завтра утром?

Найдена посмотрела на нее, чуть откинув назад голову:

— Девчонка домашняя, говоришь, — ехидно протянула она. — В любви выросшая, иного не знавшая. У которой колдун в друзьях, черт в прислужниках и которая Мстишу Волчка убить пожелала! Нет, не боюсь! Не запачкаешь, да и канючить не будешь. Те, которые канючат, они досюда не добираются. Своим ходом не добираются, — поправила она себя.

И замолчала.

Демьян в углу встал, завертелся на месте по-собачьи, и лег на другой бок. Желтые его глаза мерцали в полумраке — следил, значит.

— Так что, найти тебе сапожки новые? — предложила снова Найдена. — Или, может, кафтан парчовый хочешь? Как подруге нежной, сердечной — подарю, что попросишь!

— Так, значит, и я тебе что подарить должна, — ответила Кася.

— Можно!

— Только нет у меня ничего, — сказала Кася — без грусти, просто как есть. Еще и улыбнулась — ждала, что Найдена скажет.

— Как — нет? — удивилась та. — Целый черт есть!

— Так Демьян мой друг, — ответила Кася. — А друзей не дарят и не продают. И не отдают никому. Да и дружба, — она спрыгнула с сундука и взяла покрывало в охапку. Ух, тяжелое! — Да и дружба, раз на то пошло, не подарками измеряется.

— А чем? — спросила Найдена.

Кася пожала плечами — как могла, покрывало чуть не выскользнуло из рук, пришлось наклоняться, подхватывать.

— Не знаю, — сказала она, тяжело дыша и пытаясь поправить прядку, слишком длинную, прилипшую ко лбу так, что щекотала глаз. — Может, вообще ничем ее не измерить. Спасибо за покрывало... разбойничья царевна. И за приют. Где лечь-то можно? А то глаза слипаются, сил нет…

* * *

Спала Кася крепко и снилось по началу ей хорошее, теплое. Может, в одеяле красивом было дело, может — устала ее душа так, что хотя бы во сне искала утешения. Были во сне и матушка, и отец, и сестры, и ребенок Маржанкин — весной народившийся, на Пасху. Кася смотрела на него, подержать просила, а Маржанка такая отпрянула, обхватила младенчика покрепче, лицо его от Каси отвернула.

— Ты кто? — спрашивает, а у самой глаза огромные, испуг на их дне плещется.

Тут-то Кася и проснулась. Не сразу — поворочалась, полежала с закрытыми глазами, пригрелась же, не хотелось вылезать.

Рядом кто-то ходил, песенку тихо пел: про широкую степь, у которой ни конца нет, ни края, и холодно в ней, и звезды острые светят, и смерть по степи ходит, волчьими глазами смотрит, железными клыками лязгает, воет жалобно.

— Развела тоски! — проворчало голосом Демьяна. Возницы Демьяна, взрослого. — Других песен нет что ли?

— Отчего нет? — ответила Найдена лукаво. — И веселые знаю. И... такие, что девкам знать не положено.

— Так спой!

— Душа не лежит к ним, — вздохнула Найдена с напускным сожалением. — Грустить хочется, плакать — хоть в песнях. Но не пора ли, — она подошла к тому уголку, в котором Кася спала, — хозяйку твою будить?

— Да она сама уже проснулась, — ответил Демьян.

Кася засмущалась, не нашла спросонья, что такого ответить, только рассеянно улыбнулась.

— Поднимайся давай, — сказал Демьян ласково. — Ждут тебя.

— Кто ждет? — спросила Кася.

— Господь с Богоматерью и святая Серафима! — выдохнул Демьян и добавил ровно и спокойно: — Чугай вернулся. Тонда с ним говорит, велел тебя привести.

Голос у него был почти веселый, не испуганный, но Кася все равно подскочила, заозиралась. Она попыталась отряхнуться, расправить одежду, помятую от дороги, от сна, пригладить пятерней растрепавшиеся волосы. Новый гребешок, подаренный колдуном, она с собой взять забыла.

Найдена заметила эту суету, скривила губы, повела презрительно глазами. Она сбросила с сундука, на котором сидела, овечью шкуру и открыла его.

— Выбирай! — махнула она рукой. — Что понравится — то твое!

Кася не стала воротить нос и скромничать.

Если в первом сундуке лежали ткани, то тут была одежда, разная, побогаче и поскромнее. Кафтаны, платки, юбки, сарафаны, мужские порты, женские платья, рубахи из льна и из шелка, платки, пояса — целый ворох всего. Не все было новым, попадались вещи с потертостями, заплатами, прорехами, даже с пятнами.

Кася вытянула рубаху, которая казалась ей впору, спросила:

— Откуда это?

Найдена ответила:

— Что в наследство досталось, что благодетели подарили. Не бойся, сирот не грабил никто, с мертвецов добро не снимал.

— Да, я слышала, что вы не разбойники, — ответила Кася.

Она приподняла цветастую шерстяную юбку, которая ей приглянулась, синюю, с пущенной по подолу широкой узорчатой полосой. Под юбкой пряталась старая тряпичная куколка, показавшаяся знакомой. Кася взяла ее в руки, чтобы рассмотреть.

— А это мое! Не трогай!

Найдена выхватила куклу, прижала к груди. Глаза ее недобро сверкнули, как будто бы Кася попыталась куклу украсть, а не просто любопытствовала.

— Больно надо! — огрызнулась Кася и тут же пожалела о резкости.

Подумала: а что, если эта кукла — все, что у Найдены на память о ком-то важном осталось?

А та сунула куклу себе за пазуху, посмотрела на Касю внимательно.

— Лучше порты бери. Вон те, красные. Их мой средний братец носил. И кафтан тот — тоже его, тебе впору будет. В платье на волков не охотятся, Кася. Особенно — на этого.

Демьян, который терпеливо ждал, сидя в углу, согласно хмыкнул.

— Давай, Кася, побыстрее наряжайся. Я за порожком подожду, — сказал он и вышел прочь, оставив девушек одних.

Чуть дрожа от холода и волнения, Кася переоделась в чужое. Пришлось подпоясаться ремнем, чтобы портки не слетели, а кафтан из доброго, теплого сукна был широковат в плечах. Найденин брат, когда носил эти вещи, был, может, младше самой Каси. Что с ним стало? Вырос? Погиб?

— Держи! — Найдена кинула ей сапоги, добротные, кожаные, с маленькими ремешками на голенище, чтобы затянуть под себя.

Когда Кася переобувалась, выронила ножик, замотанный в тряпицу. Она успела его поднять, но это не укрылось от Найдены.

— Что там у тебя?

— Нож.

— А зачем?

— А зачем нож нужен? Чтобы резать!

Кася заткнула нож за пояс.

— Я на волка с ним пойду, — сказала она.

Найдена расхохоталась. Замолчала она резко, посмотрела на Касю, наклонив голову к плечу.

— Правда, что ли?

— Ну, правда, — ответила Кася.

Свой платок она накинула на плечи, завязала узлом концы, чтобы не слетел.

Найдена подошла ближе, надела ей на голову шапку — темно-синюю, теплую, заломила лихо, положила руки Касе на плечи.

— Вот теперь — хорошо! На разбойницу стала похожа, — ухмыльнулась она довольно. — А про Волчка я тебе вот что скажу, — Найдена наклонилась к Касиному уху и прошептала. — Я слышала, что убить его может девка, которую он всего лишил. Что одна девка его создала ненавистью — другая убьет.

Она провела пальцами по Касиной раненой щеке, прошептала что-то — щеку обожгло, как лед приложили, и ноющая, саднящая боль, которая беспокоила Касю весь день, исчезла.

Найдена улыбнулась.

— Иди, — сказала она. — Не бойся дядьку, он добрый. Не обидит. А если кто другой обидит, так я разберусь.

* * *

Демьян похлопал Касю по плечу. Сказал:

— Вот теперь видно, что ведьма. Сама в красном, глаза злостью горят!

Прозвучало это самодовольно, будто бы это Демьян ее приодел и разозлил.

Кася сдвинула брови, стиснула зубы, кивнула, мол, пойдем. И они пошли.

Снаружи уже ночь была, в подземелье серый сумрак сменился непроглядной тьмой. Огонька, который Демьян с собой в фонаре взял, хватало, чтобы на три шага вперед видеть. Зато слышала Кася многое: шорохи, шаги, голоса чьи-то.

Вдалеке раздался смех. Ему неистово, с подвыванием ответила собака.

— Отстань от псины, Зван! — подземелье проглотило гневный оклик.

Зван ответил что-то, Кася не разобрала, что-то про "играюсь", "сама же лезет".

Кася пыталась посмотреть на обжитое подземелье новым, ведьминским взглядом, прощупать его ведьминским чутьем, но не получалось. Лес за башней отзывался, сама башня — нет. Она молчала, она стояла, застыв, как будто бы чья-то воля приказала ей оцепенеть или затаиться.

Демьян остановился у поворота.

— Ты, правда, не бойся, Кася, — сказал он тихо. — Я за тобой встану, ежели что, черный и страшный.

— Тебя, страшного, Хорь за ухо оттаскал, — напомнила Кася. — Забыл что ли?

— Так то я от неожиданности слабину дал, — пробурчал Демьян. — А теперь присмотрелся, собрался, сам кому хочешь ухо откушу. И ты, — он ткнул пальцем ей в грудь, царапнул сквозь одежду коготь. — Ты — ведьма. Брови сдвинула, губы скривила, зубы им показала — пусть тебя боятся.

Кася фыркнула в ответ, забрала у него фонарь и завернула за угол.

Ей было страшно, очень страшно. А когда ей страшно не было? С бабушкиной смерти — так все время в страхе жила, пора бы уже страху этому исчезнуть, истереться, потерять в цене и весе. Протух он, страх этот, испортился.

Проход в клеть Хоря завесили тяжелыми шкурами, которые едва пропускали звуки и запахи. Кася отодвинула их, вошла.

Жарко и весело горел очаг, пахло наваристой мясной похлебкой, подогретым вином и — крепко очень — куревом и мужским потом. На скамье у огня сидел человек, одетый в пестрое, с золотым кольцом в ухе. Он был невысок, широк в плечах и напоминал чем-то добродушного до времени медведя, вдруг прикинувшегося человеком. Он увидел Касю, сощурился, блеснули отблески огня в темных глазах.

— А вот и госпожа ведьма пожаловала к ужину, — сказал он громко и махнул рукой: — Проходи, красавица!

Кася осмотрелась, прежде, чем пройти к огню. Людей вокруг было немного: Хорь, сам Чугай, Тонда, который поймал ее взгляд и кивнул, незнакомый Касе седой, но не старый мужчина, очень худой, с тонким носом, изогнутым, как птичий клюв. А еще — Щука, который сидел от Чугая по правую руку, и степняк, в котором Кася не сразу, но узнала Лису.

Волосы его отросли почти до плеч, но в косы Лиса их пока не заплетал.

Сердце в груди заколотилось бешено, в ушах зашумело.

Кася облизала пересохшие губы.

Чугай смотрел на нее, щурясь и раскуривая длинную тонкую трубку.

— Я, госпожа Катаржина, человек деловой, — сказал он. — Вокруг да около ходить не приучен. У тебя, я знаю, черт есть.

— Есть, — ответила Кася.

Она стояла напротив Чугая, переминаясь с ноги на ногу, и не решалась сесть на указанное место — рядом с Хорем и Тондой, слева от главаря.

— Почему отдашь?

— Не отдам.

— А если я очень попрошу? — вкрадчиво спросил Чугай. — Племяшенька моя, Найденушка, очень черта хочет завести. А ты, как я слышал, очень хочешь Волчка найти и убить. Может, сговоримся, а, госпожа Катаржина? Ты нам — черта, а мы тебя на волков охотиться возьмем.

Кася сглотнула.

Седой смотрел на нее из-под полуопущенных век, лениво, как дремлющий пес смотрит на гуляющих по двору котят. Лиса — с хитрой выжидающей ухмылкой, Щука — безразлично. Они то ли не узнали ее, то ли делали вид, что не узнали.

Живой глаз Хоря посверкивал зеленью.

— Я его отпустить обещала, — сказала Кася. — Как отпущу, он волен на службу наняться, к кому захочет.

— Вон оно как, — покачал головой Чугай. — И о смерти, я слышал, не просишь? Совестливая ведьма, ишь! В тебя такая, колдун?

— Не я воспитывал, — ответил Тонда и вдруг улыбнулся. — Но кого другого в ученичество не взял бы.

Кася почувствовала, как в груди теплее стало.

Чугай затянулся трубкой и закашлялся. Хорь подал ему питье, зачерпнув из котла.

— Я тоже совестливый был, — сказал Чугай, прочистив горло. — Пока беда за тощий зад не схватила. Хорошо быть добреньким, когда ничто жопу оттяпать не норовит, — он усмехнулся. — У Мстишки, вон, совести нет, давно Волчок ее сожрал, переварил и… кх-кххррр…

Он снова закашлялся, сплюнул на пол и зло отбросил трубку.

— Дрянь какую-то мне подсунул этот твой степняк, Щука, — проворчал Чугай. — Сам пусть ее жжет!

Лиса улыбнулся во весь рот, мазнул взглядом по Касе, подмигнул — узнал! узнал!

— Черта не продам, — сказала Кася, глядя на Чугая. — И приказывать ему убивать не буду. Но на волка охотиться очень хочу!

Щука с Чугаем переглянулись.

— Говори ты! — велел Чугай.

— Да что говорить-то, — Щука вздохнул. — Девка дура, видать. Мы, — он поднял на Касю взгляд, усталый настолько, что казался мертвым, — Мы все, и мои люди, и люди моего брата Волчка с осени гоняем по лесам. Людей его кого повывели, на площадях повесили, кого в суды передали, на том спасибо. А самого Мстишу ни железо не берет, ни колдовство.

— Или мешает кто, — пробормотал Хорь.

Тут уже закашлялся Тонда.

— И ты думаешь, ведьма, что пришла, ножкой топнула, в руки хлопнула, условий наставила — и мы поскакали снова его ловить? — голос Щуки становился ворчливым и яростным. — Нет уж, устал я!

Он хлопнул себя по бедру, встал и пошел к выходу. Только бросил напоследок:

— Хотите Волчка гонять по снегу — это без меня!

Повисла тишина. За Щукой никто не пошел, но и к разговору возвращаться не торопились. Кася покраснела: она боялась, что над ней посмеются, попытаются обвести вокруг пальца, скрутят их с Тондой и заставят ее Демьяна отдать. Но добрые люди, не разбойники и правда оказались не разбойниками — просто людьми, уставшими от зла, рядом с которым жили и которое долго не могли побороть.

— Да сядь ты уже, — сказал, наконец, Чугай.

И Кася села рядом с Тондой, вцепилась в козью шкуру пальцами, отвела взгляд. Ей было неуютно, неловко и душно от запахов и жара огня, но уже не так страшно. Демьян где-то в углу затаился, спрятался в тенях подальше от икон. Кася чувствовала его, но не видела.

— Прости моего брата, госпожа ведьма, — сказал Чугай, хотя в голосе у него сожаления не было — только усталость. — Тут каждый к Мстише княжичу свой счет имеет, а у Щуки этот счет за осень вырос.

— А у кого тот счет не вырос, — вскинулся седой и худой, с крючковатым носом. — У всех он растет. Надо тварь прижать! — и он ударил ребром ладони о другую ладонь.

И добавил что-то на чужом, лающем языке.

— Осади злость, Петер, — ответил ему Чугай. — Все устали. Щука прав, госпожа ведьма, — сказал он Касе, спокойно и ровно. — Не берет Мстишу ни железо, ни колдовство. Ранишь его, а он, паскудник, раны на себе лечит, от стрел уворачивается, уходит путями колдовскими от погони. Вот ты скажи, ведьма, если мы тебя на охоту возьмем, толк-то от тебя будет? Не станешь под ногами путаться и делу мешать?

— Не стану! — выпалила Кася. — Пригожусь вам!

— И говорит тогда зайчишка Васе-царевичу, — нараспев протянул Лиса, не сводя с Каси хитрого прищура. Добавил он пискляво: — Не бросай меня в куст, я тебе пригожусь!

Все засмеялись, кроме седого: тот стоял, прикрыв глаза, будто бы задремал.

Кася поерзала, почесала руку о жесткую шерсть.

— Я слышала, — сказала она, не поднимая взгляда. — Что убить его может девица, которой он зло причинил. А он моего жениха убил и упырем сделал. И на мне шрам оставил, — Кася коснулась щеки.

Чугай расхохотался, Петер — тоже, железным таким, каркающим смехом. Лиса улыбнулся, но не по-веселому, по-злому.

— Если б каждая девка, которой Мстиша жизнь испортил, легко убить его могла, давно бы Мстишу в земле черви доедали, — сказал Чугай. — Вот если б ты черта попросила Волчка прибить…

— Даже если бы попросила, — призналась Кася. — Не знаю, кто кого бы одолел. Демьян сильный, но и Волчок сильный.

Она видела, она знает. Раненого Мстишу Демьян прогнал, но про земли его говорил, что ему, черту, страшно по ним ходить, лежку Богдана-упыря искать.

Кася положила руку на нож, подумала — не сказать ли про него? Но не стала. Побоялась, что нож отнимут.

— Вот видишь, — сказал Чугай.

— Вижу, — понуро ответила Кася.

Петер хмыкнул, шмыгнул носом. Посмотрел на Касю — взгляд его был колючим.

— Что, ведьма, думала, юбкой махнешь — и за тобой пойдут, как миленькие? Не, — он оскалился в злой усмешке. — Устали мы. Не только Щука, все устали. Тошно от безысходности-то, — он отхлебнул из глиняного стакана, крякнул. — Раз не можешь предложить чего дельного, то зачем ты нам нужна? Только постель согреть, да и то…

Он добавил что-то на своем языке и вдруг закукарекал, осекся, вытаращил глаза. Глотнул вина — и поперхнулся им, закашлялся. Пришлось Лисе встать и по спине его похлопать.

Степняк перехватил Касин взгляд, подмигнул.

Кася вспыхнула, в ушах зашумело. Голова закружилась.

Тонда хитро улыбнулся, положил руку ей на плечо, шепнул:

— Тихо, Катаржина. Не натвори бед.

Кася заставила себя глубоко вдохнуть тяжелый, полный запахов и дыма воздух. Она снова прислушалась, не к людям вокруг — к башне, ушедшей в землю, к старым ее камням. Не было в ней привычной домашней нечисти, духов, привыкших жить рядом с людьми, но было другое, незнакомое Касе, но не злое — равнодушное к людям.

“Кто ты?” — спросила Кася. Но ей никто не ответил.

— Петер-Петер, — проворчал Чугай и Кася дернулась, чуть не вскрикнула — так странен ей был человеческий голос. — Доброе вино злой язык наказало. Не обижай мою гостью, — попросил он ласково, но за этой лаской будто слышалось медвежье ворчание. — Мы, может, люди чужие, но беда у нас — одна.

— Так разве ж я не прав? — нахмурился Петер. — Вон, Хорь колдовством только потрепал Мстишу, а убить — не убил. А тут — девчонка стриженая! Худющая! Подержаться не за что!

— И правда, худющая! — добродушно хмыкнул Чугай. — Но я слышал, что колдовство много сил требует, потому колдуны жрут за троих. И чем колдун лучше, тем он костлявее. Правду говорят, Тонда?

— И да, и нет, — спокойно ответил Тонда, но объяснять не стал. Другое сказал: — Послушай, Чугай, Петер прав: Хорь для вас свой, а нас вы в деле не видели. Да и за голову Мстиши, я думаю, царская награда уже назначена, может, и незачем его трогать. Но я видел его, знаю, что он одичал, волчьего в нем больше стало, чем человеческого. Знаешь, что это значит, Чугай-батюшка?

— Что? — сощурил глаза Чугай.

— А то, — сказал Хорь, помешивая в котелке варево большой деревянной ложкой. — Что будет он по лесам-деревням бегать, людей жрать. Просто так, потому что весело ему. Без людей-то, без золота по-человечески не перезимуешь, будет по-волчковому зимовать. И на нас он зол, меня — так точно запомнил, по следу пойдет, — Хорь посмотрел на Тонду, сверкнул колдовским глазом, покачал головой. — Жаль, не добило его мое заклятие.

Кася заметила, как Тонда сжал челюсти, как дернулась его щека. Как знать, не хотел ли он раненого, связанного магией Мстишу отвезти в город, отдать кому — под справедливый суд. А она полезла со своим ножичком!

— Так что сам думай, — сказал Хорь. — Три колдуна — все лучше, чем один.

— Два колдуна, — поправил его Петер. — И девка с чертом. Я предлагаю у девки черта отобрать, — добавил он. — И употребить с пользой. И черта, и девку.

Их с Касей взгляды встретились. Кася услышала, как из угла утробно зарычал Демьян, почувствовала, как напрягся Тонда — умеет ли он драться? Петер нагло улыбался, щурился зло, ждал, что она ответит. Чугай пусть и хмурился, но не спешил одергивать своего человека, а Лиса сидел и лыбился, будто ждал, чем все завершится.

Вчерашняя ярость, та, которая искрилась, как звездное небо, заклокотала в груди.

— Оцепеней, — приказала Кася и сжала руку так, что ногти в ладонь впились.

И Петер оцепенел. Только глаза его расширились в ужасе.

Касю затрясло, зубы застучали друг о друга, колени ходуном заходили. Она попыталась разжать руку, но не вышло, тело будто перестало слушаться. Тонда схватил ее за плечо, встряхнул, прокричал что-то в лицо — Кася не слышала. Она смотрела на то, как пляшут старые камни, как сыпется труха и песок, как подпрыгивают Хоревы котелки и миски, дрожат огоньки у икон, шевелятся сами иконы.

Спящая башня отозвалась и ответила Касе.

Сверкнула колдовская зелень. Щеку и ухо слева обожгло — это старый Хорь подобрался ближе и отвесил Касе оплеуху.

— Прекрати! — рявкнул он — рот открылся широко, а вот голос прозвучал — как из-под воды. — Всех нас погубишь!

Кася была бы рада прекратить, но не знала, как. Зубы все еще дрожали, во рту появился привкус крови — то ли щеку прокусила себе, то ли язык. Башня ворочалась, тянулось из нее что-то чужое, старое, кем-то созданное, оживленное — вживленное в эти стены, чтобы стояли прочно, чтобы хранили тех, кто в них прятался.

Черный, страшный метнулся из своего угла, прошел сквозь Касю горячим вихрем — и тело стало вдруг легким-легким, пустым-пустым. Земля вздрогнула еще раз, успокоилась. Кто-то взял Касю за руку, сжал пальцы.

Кася сжала пальцы в ответ.

Чугай снял с головы шапку, вытер ею лоб. Посмотрел на Касю ошалело.

— Ты что творишь, дева? — спросил он.

— Я? — переспросила Кася и попыталась усмехнуться. — Ну так просили же показать, чего я могу. Вот я и показала.

* * *

К вечеру поднялся ветер. Он жалобно выл, попав в стены разрушенной башни, скрипели деревья в лесу, билась шкура, которой завесили окошко в покоях Найдены. Тянуло холодом, промозглым, влажным морозом, запахом прели. Кася ежилась, сидя на сундуке, и куталась в шубку, которую на ее плечи накинула Найдена. От недавнего колдовства знобило: оно высосало силы из Каси, до черноты в глазах, до онемевших губ. Горячая еда исправила дело, но теперь Кася была сонная, ленивая — и все равно знобило. Тонда сказал, что пройдет, но лучше поспать.

Демьяну — напротив, похорошело.

— Вкусно дед твой стряпает, еще хочу, — сыто улыбнулся он и погладил себя по животу.

— А я как стряпаю, чертушко, — улыбнулась Найдена в ответ. — Пойдешь ко мне служить — буду тебе похлебку густую варить, с травами...

— Нашла дурака — за стряпню служить ведьме, — огрызнулся Демьян.

— А за что ты служишь? — льстиво спросила Найдена.

— За душу, — сказала Кася со своего сундучка. — Берет он — и по кусочку от нее откусывает. Тут трижды подумаешь, прежде чем просить.

Найдена посмотрела на нее. Черепаховый гребень, которым разбойничья царевна расчесывала волосы, замер, не дойдя до конца светлой пряди. Глаза Найдены сощурились:

— И как это — душой платить?

Кася ответила не сразу, собрала мысли в одно, покрутила, чтобы понятнее объяснить.

— Больно, — сказала она. — Будто теряешь что-то важное и родное. Такой тоской пронзает, что хочется на месте умереть.

Найдена промолчала, Демьян — тоже. Только ветер снаружи выл и откуда-то из темных подземных ходов доносились приглушенные голоса и смех. Маленькая ватага Чугая, не разбойники — хорошие, усталые люди, отдыхала за картами, вином и разговорами. Тонда остался с Хорем, колдовские дела обсуждать. Кася хотела с ними остаться, послушать, о чем говорить будут, но Тонда велел ей поесть и ложиться спать. Не потому что тайны берег, а потому что Кася едва не падала.

— И я все думаю, — сказала Кася, глядя в пустоту. — А что будет, когда души у меня не останется почти? Когда всю истрачу, отдам Демьяну за его службу, что тогда со мной станет?

Ветер ударил — сорвал шкуру с окна, ворвался в полуподземную клеть, затанцевало пламя на светце. Найдена сорвалась с места, небрежно бросив гребень в сторону. Ветер разметал ее волосы, раздувал рукава, пока Найдена закрепляла шкуру на крючках, чтобы так не дуло.

Демьян поймал отброшенный гребень и теперь вертел его.

— Что станет, что станет, — ворчливо сказал он, глядя не на Касю, а на гребешок в своих пальцах. — Знаю я, что станет. Будешь проклятой жить, бездушью голодной по миру ходить. Вон, как Жданка, только еще хуже.

— А Ждана — она что, бездушь? — спросила Кася.

— Когда видел ее в последний раз — нет, не была, — ответил Демьян. — А сейчас — кто знает? Оставь ее, забудь. Если и встретитесь снова, обе другими будете.

— А кто это — Ждана? — спросила Найдена.

Она спрыгнула вниз и теперь снова сидела на сундуке, заплетала косы, посматривая на себя в зеркальце. Яркие ленточки, мелкие бусинки, бубенцы — россыпь украшений лежала перед ней в резной шкатулке.

— Ведьма у нас в городе была еще одна, она меня извести хотела, чтобы бабушкину силу отнять.

— Ты ее убила?

— Нет! — возмутилась Кася и призналась: — Я от нее сбежала.

— Ну и дура, — сказала Найдена, сердито поджав губы. — Я бы убила.

Кася вспыхнула, аж губы задрожали от гнева и жар к щекам прилил. Ничего-то Найдена про нее не знает, а вон — дурой назвала.

— Так бы и убила? — выдохнула она гневно.

Найдена на Касю посмотрела, бровь подняла, губы скривила:

— А что? Не веришь?

Кася хотела сказать, что нет, не верит, но осеклась. Это она не смогла бы нож в сердце беззащитного Волчка вонзить, а Найдена — она другая. Не написано же на лбу у человека, убивал он или нет.

— Не знаю, — прошептала Кася, и жар гнева стал жаром стыда.

— А я вот знаю, — сказал Демьян и посмотрел на Найдену насмешливо. — Насквозь вижу, что не смогла бы. Гонору у тебя, Найденушка, на трех ведьм, а если поскрести — так тоже сердечко мягкое, душа нежная.

Тут уже Найдена покраснела, подобралась вся, зеркальце в руке сжала, будто кинуть в Демьяна хотела, зло глазами засверкала — и отвернулась, хмыкнув, как записная красавица, с которой парень красивый гулять отказался.

Демьян на это громко рассмеялся, обернулся псом и свернулся в крендель. Нос хвостом прикрыл, уши сложил: уморили его говорливые девки.

Кася смотрела, как Найденины пальцы ловко заплетают пряди в косу, как пропускают между них ленты, одну тонкую золотую, одну голубую, пошире, как нанизывают на эти ленты бусины, как завязывают узлы. Найдена делала это вслепую, мурлыкая себе под нос песенку, в этот раз — веселую. Про любовь.

— Найдена, — попросила Кася. — А дай зеркало?

Найдена посмотрела на нее удивленно, моргнула, протянула зеркало:

— Ну, на. Только сама возьми, не хочу вставать.

Кася, все еще кутаясь в шубку, встала и подошла ближе. Взяла зеркало. Повернулась к светцу так, чтобы себя рассмотреть.

В зеркале была не та Кася, которая отражалась в замерзшей воде. Почти обычная, почти привычная, только усталая и похудевшая. Глаза казались такими большими на осунувшемся лице, как будто бы Кася не человек уже, а святая на иконке, изможденная страданиями, после которых умрет и вознесется на небеса. Рана на щеке, затянутая колдовством, превратилась в белый, грубоватый шрам, изогнутый полумесяцем. Кася аж зубами скрипнула.

— Кто тебя так постриг криво? — спросила Найдена, надевая накосник.

— Сама, — сухо сказала Кася.

— Оно и видно, — усмехнулась Найдена и предложила дружелюбно: — Давай, подровняю? Я умею, я братьев стригла, дядюшку и деду бороду оправляю.

Кася провела рукой по волосам. Ей-то казалось, что она все ровненько сделала, хорошо. Цепляется Найдена, из вредности, видимо.

Дружить она хочет, ага.

— Нет, — ответила Кася.

— Ну, как хочешь, — Найдена забрала протянутое зеркало и посмотрелась в него.

Собаки, которые дремали у порога, заворчали, заскулили, будто почуяли кого-то, кого то ли боятся, то ли сильно любят. Пес-Демьян тоже голову поднял, навострил уши, оскалился.

— Идет кто-то, — шепнула Найдена.

Кася подобралась вся, сердце в груди забилось сильнее в надежде — вдруг Тонда? Волнительно за него было, страшно.

Но нет.

— Степняк, — сказал Демьян.

Он все еще был псом, и голос, звучавший из пасти, отдавал рычанием.

Кася натянула шапку, спрыгнула с сундука, спряталась в своем уголочке и сделала вид, что дремлет.

А Найдена тут же засуетилась, по-девичьи совершенно: косы на грудь перекинула, платье поправила, села на краешек сундука с прямой спиной, зеркало в руку взяла, сделала вид, что только собой занята.

Черт все понял, усмехнулся.

— Неужто для него прихорашивалась?

Найдена задрала нос:

— Много ты понимаешь, черт, — огрызнулась она.

Демьян промолчал. Он поднялся, по-собачьи потянулся, зевнул, показал белые зубы.

Лиса пришел один, снял с головы шапку — она у него была новая, не лисья, но тоже меховая, богатая. Пригладил волосы пятерней, заулыбался.

Кася посматривала на него из своего угла. Кафтан на Лисе был тот же, что и в последнюю их встречу. Сейчас Кася разглядела, что он истрепался очень, завязки были оторваны и пришиты заново, ворот засален, подол прожжен. Пестрели заплаты, мохрились углы. Зато сапоги были чистыми, блестящими, будто вчера купил.

Были ли хоть раз на нем старые сапоги?

Кася судорожно выдохнула.

Лиса смотрел на нее тепло, хотя и не улыбался.

— Здравствуй, госпожа Катаржина! — сказал он и поклонился. — Вот так встреча!

— Здравствуй, Лиса, — ответила Кася, стараясь не выдавать смущение и страх.

— Я уж не стал при всех знакомством с тобой хвалиться, чтобы вопросов не было. Как тут оказалась, как занесло тебя из отчего дома в волчью глушь?

— Так уж вышло, — ответила Кася.

— Удивила, конечно! Вот уж кого не ждал тут увидеть!

— А то, что я — ведьма, тебя не удивило?! — вскинулась Кася.

— Это нет! — спокойно ответил Лиса. — Я всегда знал, что ты — девица не простая. Простую я б не запомнил, — он сощурился и растянул губы в хитрющей улыбке и охнул, получив шлепок плоским зеркалом по плечу. — Больно!

Звякнули бубенцы, подвески, зашелестели бусы. Найдена встала, безмолвно бросилась к выходу, задрав подбородок и обиженно поджав губы.

Лиса схватил ее за руку, не дал уйти.

— И ты здравствуй, краса моя, — ласково сказал он Лиса и подвел девушку к сундуку. — Не дерись, прости, дурака!

Она села, не глядя на степняка, он тоже сел — на пол, прямо у ее ног.

— Чего пришел? — почти прошипела Найдена.

Глаза у нее стали злые.

— Как это — чего пришел? — изумился Лиса притворно. — Я, может, встречей с тобой и жил все те дни, пока мы по лесам бегали и в снегу вязли.

Он подхватил косу Найдены, пропустил между пальцев, полюбовался бисерным накосником. Найдена недовольно дернула плечом, зыркнула в сторону Каси.

— Я прям вижу, как ты ко мне рвался, — пробурчала Найдена.

Лиса улыбнулся, схватил Найдену за ногу, обутую в короткий сапожок, поставил себе на колени, по-хозяйски погладил поверх юбки. Посмотрел на Касю, подмигнул.

У Каси щеки вспыхнули.

— Отстань от меня, Лиса, — прошипела Найдена и ноги с коленей степняка убрала, отодвинулась.

— Да что ж ты неласкова, душа моя? — выдохнул он с обидой и деланно нахмурился. — Или появился кто? Колдун тот, баран седой? Так я его обрею!

Найдена засмеялась. Она протянула руку, ласково погладила Лису по голове.

— С тобой он сравнится разве? — сказала она.

Лиса руку перехватил, поднес к губам, поцеловал пальцы. Найдена вывернулась, будто обожглась, но по лицу было видно, что ей нравилось. Не будь здесь Каси — позволила бы Лисе и за руку себя подержать, и, может, еще что позволила.

— Не там соперника ищешь! — рассмеялась Найдена.

— А где его искать?

Найдена засмеялась, наклонилась ниже, прошептала что-то Лисе на ухо. Тот ухмыльнулся и снова за руку ее взял.

Кася встала. Она хотела выйти, чтобы не мешать им. Пес-Демьян заворочался, лениво поднялся, зевнул, показав клыки.

Лиса отвлекся от Найдены, посмотрел на черного пса:

— И черт здесь.

Демьян заворчал. Он подошел к Касе, ткнулся носом в руку, встал рядом с ней, отгораживая.

— Не ворчи, брат, я с миром пришел, — сказал Лиса. — Не трону твою хозяюшку, если она сама зла против меня не удумала.

— Да я ж тебе разве брат? — спросил Демьян-пес и улыбнулся зубастой пастью.

— Все мы братья, кто под ночным солнцем ходит, — уклончиво ответил Лиса и посмотрел на Касю. Руку Найдены он все в своей руке держал, ласкал ее, водя большим пальцем по ладони.

— Ты куда это, Кася? — спросила Найдена сладким голосом.

Кася поняла, что она злилась: то ли на Лису, который вроде к ней пришел, а вроде и с Касей говорит больше, то ли на них обоих за это нечаянное знакомство.

— Освежиться хочу, — сказала Кася и накинула на голову платок. — Душно. Демьян, пойдем со мной.

— Ну, иди, — сказала Найдена, глядя Касе в глаза. — Только далеко не уходи, мне дядька не простит, если сбежишь!

— Не сбегу, куда мне! — отозвалась Кася и нырнула в темный подземный ход.

Там она остановилась, прислушалась. Голоса были едва слышны, но она смогла разобрать, о чем Лиса с Найденой шептались.

— А мы у ее сестрицы на свадьбе гостили в начале осени. Хорошая свадьба была, добрая. Жаль, примета не сбылась.

— Это какая еще примета?!

— Что если невеста дядьку Щуку поцелует — удача нам будет в делах. Эх, не было удачи! — Лиса вздохнул. — Ну хоть ты меня, поцелуй!

— А что мне будет? — засмеялась Найдена.

— А чего хочешь?

Вместо ответа раздался шепот, шорох, хихиканье.

— Чего стоишь? — проворчал в темноте Демьян. — Нравится слушать, как другие милуются? Так лучше посмотреть! Хочешь?

— Нет! — вспыхнула Кася. — Ты чего?

— Так не подслушивай!

Кася запахнула поплотнее на груди Найденину шубку — и пошла прочь. Никто ей не препятствовал, никто не мешал. Демьян шел рядом, глаза его слабо светились во тьме и этого было достаточно, чтобы не споткнуться о ступеньку или корень. Черт ворчал, жаловался, что из теплой клети его, сытого, потащили незнамо куда, а когда Кася велела ему замолчать, обиделся.

Они вышли из подземелья и зимняя ночь встретила их.

Ветер стих, успокоился, рваные тучи медленно плыли по звездному небу. Остатки разрушенных стен бросали на снег резкие тени.

Демьян по-собачьи потянулся, выставив вперед лапы и оттопырив зад, махнул пушистым хвостом.

Кася привалилась спиной к холодному камню, вдохнула колючий морозный воздух, прикрыла глаза. Мороз касался щек, лба, остужал их, забирался в ноздри и прогонял запахи подземелий, дыма и людей. Зимняя ночь была Касе — что сестра родная, будто бы в ней, в этом мире из теней и серебра и был исток новой Касиной силы.

Скрипели деревья, в лесу что-то ухало, шелестело, стучало — лес был живым, даже сейчас, в мороз. По-звериному жарко дышал рядом Демьян, фыркал и потявкивал. Он бегал вокруг, рыл носом снег, будто пытался в нем что-то найти.

Кася присмотрелась к нему. Сквозь собачью тень проступало другое, чертова суть, страшная, лучше не смотреть долго.

— Что, хозяюшка? — спросил Демьян. — Научилась сквозь личину заглядывать?

— Не знаю, — ответила Кася. — Наверное, да.

Он хмыкнул, будто бы довольно.

— Страшный я?

— Очень! — вздохнула Кася. — Жуть берет!

Демьян поднял голову. Глаза огненно сверкнули во тьме.

— Могу и красавчиком стать. Хочешь?

Он начал меняться: встал на задние лапы, вытянулся вверх, перетек из пса в человека. В молодца — стройного, молодого. Кася видела его четко, будто не было вокруг ночного мрака, будто стояла лунная, светлая ночь.

Чернявый, с лихим изгибом бровей, с улыбкой острой и кривоватой, он казался знакомым. На нем был красный кафтан, один в один тот, что на Касе, на голове сидела шапка с пером сойки, в ухе блестела тяжелая золотая серьга.

Ужас, как красив!

Демьян протянул руку, поманил к себе.

— Нравлюсь? — спросил он.

— Нравишься, — призналась Кася. — Хорош собой, не можешь не нравится.

Вперед она не пошла, руки в ответ не протянула, осталась на месте. Тогда черт к ней шагнул, обнял за пояс, притянул к себе. Жаром от него веяло, как от печи, и пахло смолой и пламенем, солью и железом. Касе казалось, от от запаха этого, от объятий чертовых внутри у нее что-то натянулось и зазвенело тревожно, разлилось под сердцем предчувствие страшной беды.

Будто потянуло Касину душу во все стороны, вот-вот расколется, разобьется, станет чертовой пищей, а Кася станет бездушью. И будет ей от того хорошо, как Мстише хорошо с Волчком, только останется ли что от самой Каси?

— Пусти меня, Демьян, — сказала она твердо.

— Что же так? — усмехнулся он у нее над ухом.

Сердце екнуло сладко, заныло, но Кася знала, кто перед ней. Не парень красивый, ладный и добрый, а черт — черный, страшный и злой.

Он улыбался, улыбка та была — как его голос, тогда, в первый раз, когда она его услышала. От такого голоса и от улыбки такой становилось тепло и сладко, щеки горели, губам было жарко, в груди — тесно. И стыдно, как от подслушанного в темноте разговора двух полюбовников.

Демьян улыбался — а Касе казалось, он обещает ей вовсе не жаркие объятия, нет, другое что-то, гораздо большее. Будто бы примет она его улыбку эту — и никогда больше не будет одинока. Не будет ни страшно, ни холодно, ни горько — пока Демьян рядом.

А без него — что?

Кася моргнула, стряхнула с себя морок.

— А вот так, — сказала она. — Не затем ты мне нужен.

Раздался смешок — не раздосадованный, довольный.

— А нужен ли? — спросил Демьян.

И Кася не знала, что ей ответить.

* * *

Подземные ходы после искрящейся, ясной ночи, после свежего мороза, кусающего за щеки, казались промозглыми и слишком темными. Кася нехотя спустилась, дошла до Хоря — думала, посидит с ним и Тондой, послушает, о чем колдуны говорят.

Но Тонда спал, только макушка кудрявая виднелась из-под одеяла, да и Хорь был ей не слишком рад.

— Иди, внученька, иди, — бормотал он, подталкивая ее к выходу. — Девке с девкой ночевать.

Кася ехидно подумала, что Найдена, видать, не согласна с дедушкой, но про Лису не рассказала. Не ее тайна. Раз уж хочет Найдена быть подругой, то и Кася поступит по-дружески, не предаст.ё

— И черта своего забери!

Черный пес зевнул с подвизгиванием и шумно отряхнулся. Шерсть полетела во все стороны.

Найдена и Лиса не спали. Они сидели рядом, шушукались, а когда Кася зашла, переглянулись. От улыбок, которыми они обменялись, Кася почувствовала себя лишней, той, кого обсуждать будут, стоит за дверь выйти. Может, уже обсудили.

— А вот и Катаржина вернулась, — оскалился Лиса. — Где была?

— Снег потрогала, — ответила Кася.

— И как? Холодный?

Найдена хихикнула и вышла прочь, сказавшись, что проголодалась, да и горло смочить хочется чем-то сладким.

Кася осталась с Лисой наедине.

— Так что у тебя за счет к Мстише Волчку, Касенька? — спросил тот и прежде, чем Кася рот открыла, махнул рукой, мол, молчи! — А, понял я. За Богдана мстить решила.

— Допустим, — Кася сощурилась.

Значит, про Богдана он помнил.

Лиса погладил подбородок, на котором пробивалась клочковатая нестриженая борода, посмотрел на Касю почти с уважением. Но оно мелькнуло и тут же сменилось хитрым ехидством. Лиса покачал головой, жалостливо сказал:

— А дома тебе не сиделось, красавица? Мамка с папкой переживают, небось. Может, вернуть тебя им? Награду получу, а то и тебя в жены.

Он белозубо улыбался, смотрел на нее беззлобно, будто бы ждал, что скажет, как себя поведет. Будто бы пробовал Касю на прочность.

А ее как под дых ударили, больно стало, аж зубы заскрипели от злости и обиды. Кася прошипела:

— Будь моя воля, я б с ними и осталась, так Богдан сам ко мне ходить стал. Мертвый, — сказала она твердо, глядя в темные раскосые глаза. Ярость внутри, вспыхнувшая, как искра, упавшая в пучок сена, так же быстро затихла. — С собой звал. Не мстить я иду, Лиса, мне все равно было, жив Волчок, мертв Волчок, повесит его Щука, шкуру снимет и шубу из нее сошьет, — Кася схватила воздух ртом, будто вздохнула горько. На деле — дыхания не хватило, на столько-то слов. — Я хотела Богдана упокоить, чтобы больше не донимал. И так уж вышло, что для этого нужно от Волчка мир избавить. Вот как я здесь оказалась.

Лиса снова покачал головой, на этот раз — так, будто сочувствовал ей.

— А что, — спросил он. — Проще способа нелюбимого жениха отвадить у ведьмы не нашлось?

— Нет! — огрызнулась Кася.

— Могла бы на другую девицу его перевязать, — сказал Лиса. — Пусть бы за ней ходил, а не за тобой. Или вообще подчинить себе, заполучить в слуги упыря. Знаешь, какие из них слуги получаются? Ух, голодные и злые, выносливые, если кормить вовремя. А кормить можно и курьей кровью, и козьей, ну, или врагов своих им скармливать. Не, — протянул он, чуть запрокинув голову, будто свысока на Касю смотрел. — Плохая из тебя ведьма выходит, Катаржина. Слишком добрая. Собой жертвуешь там, где могла бы других не жалеть.

— Значит, буду плохой ведьмой, — ответила Кася и тоже подбородок задрала.

Лиса рассмеялся, а Кася подумала, что и Тонда тогда — плохой колдун.

Демьян помалкивал, хотя Кася чувствовала, каким-то новым, особенным чувством, что черт ее даже не злится, нет: что ему Лиса не нравится, что он бы с радостью Лису укусил за что-нибудь, а лучше унес бы подальше и там бы оставил.

Вернулась Найдена, принесла с собой вино, карты и три чарки. Сказала, что играть хочет, чтобы вечер скоротать, и разговор о Волчке был оставлен, почти забыт. Кася от вина и карт отказалась, ей хотелось спать, мысли в голове путались от усталости. Найдена огорчилась, поджала губы.

— Скучно вдвоем играть!

— Так не играй, спать ложись! — сказал Лиса, и Надена дернула плечиком, отвернулась от него.

— Так я с вами поиграю! — сказал Демьян. — Ух, я поиграю! Сил нет, как хочу играть!

Он превратился из пса в незнакомого Касе мужичка, невысокого, щуплого, в натянутой по самые брови красной шапке.

— Я знатный игрок! — сказал он басовито. — Мне только покажи карты — сразу руки чешутся!

Он и правда почесал мясистые белые ладони, несоразмерно большие для такого маленького взрослого тела.

— А что, душу ставить надо, раз с тобой играем? — спросил Лиса.

Кася, завернувшись в одеяло, не видела его лица, только голос слышала, и ей показалось, что он звучал настороженно.

— Да заче-е-ем! — протянул Демьян. — На щелбаны будем.

— Скучно! — фыркнула Найдена.

— Так от тебя ставкой поцелуй! — расхохотался черт и в ладоши захлопал.

— Обернешься королевичем — поцелую! — сказала Найдена.

— По рукам!

— Нет, я так не хочу! — сказал Лиса. — Давай на услугу.

Кася натянула одеяло на голову, сжалась в теплой темноте, вся в нее укуталась. Сон пока не шел, но голова и правда отяжелела. Но тут она подобралась, вся в слух обратилась: что черт скажет?

— Ты, брат, забыл, что я и так в услужении. И хозяйка моя меня пока никуда не отпустила, — сказал Демьян строгим голосом. — Услугу поставить не могу, а вот клад один, богатый, тебе раскрою. Но и от тебя потребую не меньшего? Согласишься, брат?

Он говорил это "брат" с нажимом, вернул Лисе его же слово.

— Например?

— На ушко скажу. Иди сюда.

Что-то зашуршало, закряхтело, ударилось. Раздался резкий вдох, потом Лиса сказал:

— По рукам!

И они ударили рука об руку.

Зашелестели карты, заплескалось вино. Кася перевернулась на бок, обхватила руками колени. Она начала засыпать, пригревшись, и тихий разговор за игрой ей почти не мешал. Или это чья-то воля убаюкивала ее?

Один раз Найдена резко вскрикнула, выругалась зло. Проиграла, видать.

А потом, когда все уже легли спать, когда огонь в очаге превратился в мерцающие угольки, когда Кася уже видела сон, глубокий и добрый, как матушкино благословение, Найденины псы заворчали, затревожились и вдруг тихо, тоскливо завыли.

Кася проснулась, вынырнула из доброго сна, осмотрелась: тихо было кругом, только Демьян-мальчишка сидел и угольки палочкой ворошил.

— Спи, — сказал он. — Спи, хозяюшка. Я обыграл степняка, а девице вот проиграл, но потом отыгрался.

С Каси сон как рукой сняло.

— Как — проиграл?! Что?

О том, что он выиграл, она даже не подумала.

— Да ничего такого, — сказал Демьян. — Коня снежного своего поставил, а она возьми — и оставь меня в дураках. Ничего, конь поцелуя красавицы стоит, — добавил он мечтательно.

Кася не знала, что и сказать, только вслушивалась в зимнюю ночь. Лиса, к счастью, ушел. Найдена сопела во сне, потрескивали угольки в печи, шумел за стенами ветер. Пахло пролитым вином, человеческим потом и дымом.

Кася вспомнила, что ее разбудило.

— Собаки выли, — сказала она.

— А, — равнодушно махнул рукой Демьян. — Это мертвец за стенами ходит, мается. Спи, Кася, не бойся. Башня его не впустит.

II

Найдена разбудила Касю, когда уже рассвело. Было зябко, пахло дымом, сквозь окно-бойницу лился яркий солнечный свет.

— Пойдем, — сказала Найдена. — Дед просил воды принести. И собак покормить надо.

Кася зевнула. Тело затекло, отяжелело и никак не хотело просыпаться. Идти куда-то? Делать что-то? Нет, хотелось заползти под одеяло и дальше спать.

— Может, черту твоему поручим за водой сбегать? — спросила Найдена.

Шутила она или нет, Кася не поняла.

— Не надо, — Кася села, уперевшись руками в пол. — Умыться бы.

— Вот принесем воды — и умоемся. Родник рядом, спуститься только надо.

По лесу с Найденой Кася ходила, все еще сонная, зевала то и дело, ежилась. Взбодрилась только у родника: Кася умылась, стерла с лица остатки сонной тяжести и повеселела. Вода показалась ей теплой.

Родник вытекал из-под горки, бежал вниз темным, незамерзающим ручьем. Его заботливо огородили деревянными брусьями, выстроили для воды крошечный домик.

С еловых веток вокруг свисал седой зеленоватый мох, похожий на нечесаную бороду. Найдена сорвала клок, спрятала за пазуху. Они понесли тяжелые ведра к башне, наверх. Найдена ловко обходила корни и валуны, Кася — спотыкалась то и дело, вода выплескивалась, разбойничья царевна презрительно кривила губы:

— Да что ж ты неуклюжая такая?!

Иногда воздух теплел, как будто бы из леса вырывалось чье-то дыхание, а снег под ногами становился рыхлым и мягким, липким, подтаявшим. Под ним прятался мягкий зеленый мох, древесная труха лесная прель. Кася проваливалась почти по колено, портки намокли, в правом сапоге тоже хлюпало. Ладони ныли от тяжелых ведер.

— Давно вы живете здесь? — спросила Кася, чтобы хоть что-то спросить, а не идти молча.

— Давно, — сказала Найдена. — Года четыре уж как. Вот начал Волчок лютовать совсем, так мы тут спрятались.

Кася удивилась: ей почему-то казалось, что Волчок был всегда, давно. Но ведь правда, она сама видела: молод был Мстиша, когда Витушка его прокляла.

— До того я у дядьки в усадьбе жила, — сказала Найдена. — Мой-то дом по Мстишиному указу еще раньше спалили вместе со всем добром. До того, как он Волчком стал. Отец мой, говорят, ему дорогу перешел, но я маленькая была, бестолковая, и ничего не помню.

У Каси заныло сердце. Губы сами сложились в печальное "О!", захотелось обнять Найдену, утешить.

— Только не жалей, — Найдена обернулась, глаза у нее были злые-презлые. — Ненавижу, когда жалеют. Меня дядька как забрал, вытащил из подпола еле живую, так все баловал. То сахарное яблоко подсунет, то гостинец привезет. Он же с торговыми обозами ходил охраной, пока они, обозы эти, тут были.

Найдена встала у большой лохматой ели, поставила ведра на землю — отдохнуть решила. Кася повторила за ней. Руки ныли, на ладонях остались красноватые полосы, пришлось разминать.

— А что же тогда тебя Хорь разбойничьей царевной зовет, раз вы не разбойники?

Найдена ухмыльнулась:

— А потому что я злая, — ответила она. — Говорю же, дядька забрал, баловать пытался, а я все рвалась княжича убить. Придумала себе, что стану разбойницей, соберу ватагу — и убью Мстишу. Тогда еще не Волчка.

— Значит, это ты придумала? — поняла Кася. — Про то, что его убить может девка, у которой он отнял что-то?

— Не что-то, — поправила ее Найдена. — Не просто что-то, а все, всю жизнь. Придумала, да, — она откинула косы за спину. Звякнули бубенцы. — Но кто знает, может, что ведьма придумает, во что поверит — то правдой станет. Меня так дедушка учит, — Найдена сощурилась, вздохнула. С явной неохотой она подняла ведра. — Что ведьмой быть — это миру свою волю диктовать. Слабую ведьму мир пережует и выплюнет, а с сильной будет считаться. Пойдем, нечего трепаться. И так время потеряли.

Кася поспешила за ней.

Лес вокруг был удивительно спокоен: поскрипывал, шелестел ветвями. Не было в нем ни напряженной тишины, ни чужого, выжидающего взгляда, ни мороков, от которой мир плывет и рассыпается. Застучал дятел — Кася остановилась, прислушалась. Это звук показался ей добрым знаком: течет тихая жизнь, все будет хорошо.

— Чего встала? — проворчала Найдена, обернувшись. — Дятла не слышала никогда?

— Лес добрый, — ответила Кася.

Найденины глаза сверкнули, губы дрогнули:

— Добрый, — согласилась она. — Пока ты гостья наша.

— Опять выдумываешь? — отмахнулась Кася.

Она приноровилась идти, да и склон стал пологим, под ноги легла тропка.

— Нет. Башню-то нашу колдуны строили. Была она им крепостью, в ней жили, в ней колдовству учились. Мне дедушка рассказывал, его-то наставник из тех колдунов был, последний. Он и сказал, как башню найти и как в нее войти, чтобы не угробиться.

— Так а почему тогда от нее только камни и подземелье осталось? — спросила Кася.

— Потому что колдуны между собой перессорились, — раздраженно ответила Найдена. Ей не понравилось, что ее перебили. — Передрались и разругались. А когда колдуны ругаются — искры вокруг летят. Вот они ее и разрушили, чтоб не досталась никому. Только подземелье и уцелело. А в подземелье том, глубже, чем мы, живет душа колдуна, первого самого. Он после смерти велел себя закопать под башней. Вот он и сторожит, чтобы незваные-нежданые до нас не доходили.

— Ну так я же дошла, — фыркнула Кася. — И нашла вас.

В то, что в башне что-то есть, она верила, сама же в том убедилась. В остальное, особенно — в мертвого колдуна, не слишком. Кася помнила, как сама дурила голову Анике-Вельгемине, и не удивилась бы тому, что Найдена намеренно врет и запугивает ее, то ли хвастаясь перед чужачкой, то ли просто развлекаясь.

— И как, легко было найти нас? — спросила Найдена ехидно.

— Ну, да. Демьян помог.

— Вот! — довольно сказала Найдена. — Черт тебе помог. А не помог бы — не нашла бы нас.

Кася не стала ничего отвечать.

Хорь встретил их наверху вместе с собаками. Старик щурился на свет и кутался в побитую волчью шубу. Выглядел он недовольным. Еще бы: пришлось подниматься, ползти по ступеням вверх, самому собак кормить. Те вились вокруг него, виляя хвостами и выпрашивая добавки. За этим всем наблюдала с разрушенной стены пестрая сойка.

— Все! Нет у меня ничего больше! — ворчал Хорь. — Ну-ка! Пшли вон!

Собаки отскочили на пару шагов, но далеко не ушли — заметили хозяйку, бросились к ней, чуть не сбили. Вода из ведер выплеснулась на снег. Найдена упала на колени, засмеялась, обняла ластящихся псов, потрепала за ушами. Заворковала над ними ласково, как старшая сестра над маленькими еще братьями.

Сойка резко что-то крикнула и улетела, мелькнув ярким пятном.

Хорь опирался на сучковатую палку.

— Где гуляли? — резко спросил он. — Столько времени...

Он хмурился, зло щурил глаза, слепой и зрячий, поджимал губы, но Кася видела, как сквозь напускное недовольство проступает нежность, когда Хорь смотрел на собак и Найдену. Он любил внучку, родная она была или нет.

— Прости, дедушка Хорь, — сказала Кася, ставя ведра на землю. — Это я медленно хожу, не привыкла в гору.

— Да куда ты ставишь! — махнул он рукой. — Вниз неси!

Кася послушно донесла ведра до Хоревой клети-норы, а потом так же послушно помогала ему. Старик, который был в башне и за кашевара, и за лекаря, и за колдуна, если то требовалось, принял ее помощь как должное, будто другого не ждал. Кася кромсала корешки, перетирала травы в глиняных ступках, следила за тем, чтобы из Хоревых котелков и горшочков ничего не сбежало и огонь в очаге не погас. Поначалу неласковый и ворчливый, к обеду он перестал скупиться на похвалу и только охал:

— Хороша девка! Руки из нужного места растут и голова светлая! Смотри, Найдена, возьму ее в ученицы вместо тебя, — пригрозил он внучке.

Найдена хмыкнула, задрала нос:

— Больно ей то надо, у нее есть, кому учить! — и покосилась на Тонду.

Тот сидел и снова из дерева вырезал зверушек. На возню вокруг он и глазом не вел, только изредка перебрасывался с Хорем словом-другим — и возвращался к своему занятию.

— Учиться всегда полезно, — сказал колдун, не отрываясь от деревяшки, которую в руках вертел, будто не знал, что с ней делать. — Тут одно узнаешь, там другое, глядишь — поумнеешь.

Найдена хмыкнула, но отвечать ничего не стала.

Кася, которая помогать вызывалась не по доброте, а из корысти — вот подобреет старик и можно будет у него и про башню спросить, и еще про что выведать — улыбнулась ласковой, тихой улыбкой.

— Давай постель твою на снегу выбью, дедушка, — предложила она. — И оладий напеку.

И стрельнула взглядом в сторону Найдены, разве что язык не показала.

— Для оладий яйца нужны и мука, — вздохнул Хорь. — А у нас круп осталось — птица не наестся. Надо Чугаю в села идти. Что, не привыкла к такой жизни-то, Катаржина? — лукаво спросил он.

— Не привыкла, — не стала врать Кася.

За работой полдня пролетело — как миг. И хорошо, думала Кася, выметая из Хоревой клети сор — уж как справилась. И хорошо, рассуждала она, пока вытряхивала свое покрывало на снегу, больше дел — меньше дурных мыслей в голову лезет. И хорошо, вздохнула она и легла на снег, посмотрела в небо, синее-синее, ясное-ясное, все равно не понятно, что дальше делать. Вот как скажет Чугай: идите на все четыре стороны, гости дорогие, помогать вам не станем — и что тогда делать?

За Волчком бежать, вот что. Богдану покой вернуть.

А потом?

— Что, хозяйка? Отдыхаешь?

Демьян-мальчишка навис над ней, взявшийся из ниоткуда, и Кася чуть не вкрикнула. Один из псов тоже подбежал, проверить, чего это глупая девка на снегу лежать вздумала, обнюхал Касю, начал копать большими когтистыми лапами, тыкаться носом ей под бок.

Кася села, осмотрелась. Погладила пса, который вроде и сунулся за лаской, но отскочил, стоило коснуться ушей, залаял звонко.

— Отдыхаю, — сказала Кася. — Думаю.

— И о чем же думают, на снегу валясь?

— О всяком, — отмахнулась Кася и встала, отряхивая с себя снег.

Порыв ветра зашевелил верхушки деревьев. Посыпались камешки со стен, где-то закричала сойка.

— Пойдем, — сказал Демьян. — Лиса уговорил Щуку. Твоя взяла.

Кася замерла, не поверила. Потом поверила — сердце сжалось. Нет, не от радости, сложно назвать это радостью. Просто все вдруг решилось, неизвестность впереди исчезла, судьба легла одной ясной дорогой — и Касе стало вдруг легко-легко, аж в животе защекотало и губы свело судорогой.

— Ты не радуйся, они разговоры еще говорить будут, — проворчал Демьян. — А вообще не думала ты, Кася, — добавил он, когда они спускались в подземелье, втроем, вместе с псом. — Домой вернуться? Может, без тебя бы все решилось?

— Думала, — ответила Кася. — Только я слово дала, нельзя его нарушать.

— Гляньте, совестливая какая ведьма! — с притворным изумлением воскликнул черт. — И что? Решила, как будешь Мстишу Волчка изводить?

— Ты подержишь, а я в него ножичек воткну, отсеку Волчка от Мстиши — и конец тому придет.

Черт остановился. Обернулся к Касе. Спросил:

— Ты шутишь сейчас?

Кася пожала плечами.

— Может, шучу. Может, не шучу. Не знаю, Демьян, — призналась она. — Там решу, когда найдем его.

Демьян покачал головой, цокнул языком — и ничего не ответил.

* * *

Щука был хмур и желчен, щурился зло, не улыбался. Смотрел на Касю недоверчиво и пил из глиняной чашки пахнущий горечью травяной отвар. Это для здоровья, как сказал Хорь, потому что здоровье Щуку подводило — потрепал его Волчок осенью, а зима потом добавила. Вот и болела у Щуки душа и нрав портился.

Чугай напротив — был весел как будто бы, но веселье его отдавало чем-то нехорошим.

— А вот и ведьма пришла! — сказал он, хлопнув себя по бедру большой, как медвежья лапа, ладонью. — Вот что, Катаржина! Одолжишь мне черта своего для общего дела? След найти?

Кася оторопела, заморгала. Она войти-то не успела, не успела привыкнуть к дымной темноте, в которой сидела ватага Чугая — тут и Петер был, и Лиса, и незнакомые Касе прежде мужики, такие же хмурые, как Щука, и недобрые на вид. Не хотелось без черта совсем оставаться, как будто бы случись что — и не сможет Кася сама себя защитить.

Тонда перехватил Касин взгляд, кивнул.

— Одолжу, — сказала Кася. — Если сам пойдет.

Демьян-мальчишка вышел вперед, по-взрослому поправил на голове шапку: глядите, мол, вот он я.

— Это что, и есть черт? — спросил кто-то.

— Не похож! Заморыш какой-то.

— Заморыш заморышем, а нос тебе откушу, — сказал Демьян строгим, взрослым голосом и глаза его сверкнули. Он повернулся к Чугаю. — Что нужно сделать? Волчий след поискать? Про убежища вызнать?

— Правильно понял, — сказал Чугай, одобрительно кивнув. — К ночи обернешься?

— Закат погаснет — вернусь, — ответил черт.

— Добро! — кивнул Чугай.

Но Демьян не двинулся с места. Он повернулся к Касе, спросил:

— А плату мне с кого брать? С тебя или с... — черт посмотрел на Чугая и наклонил голову: — с тебя?

— С меня, — выпалила Кася.

Черт хмыкнул.

— Тогда я пошел.

Он стал черной тенью и улетел прочь.

В подземных покоях будто вихрь пронесся, сухой и горячий, ударил в лица, взъерошил волосы, а потом повеяло холодом. В очаге огонь вспыхнул на миг, будто бросили в него пороху.

Кася ждала, что станет больно, что заледенеет все внутри, что потянет тоскою — но ничего не было. То ли Демьян не стал брать плату вперед, хотя раньше брал, то ли... Может, это она уже просто не чувствует ничего?

Может, становится ведьмой вроде Жданы?

— Вот так да! — сказал кто-то из людей Чугая, незнакмый Касе. — И правда — черт!

— А ты что же, не верил? — мрачно спросил Петер.

— Господь всевышний, царь небесный, защити! — сказал другой и осенил себя святым символом.

— Эй, ведьма! — окликнул Касю первый. — А что еще можешь? Можешь девку мне наколдовать?

— А у старшого колдуна тогда кто? Сам царь-черт в услужении?

— Я на такое не соглашался! Вдруг он меня сожрет?

— Ага, в дороге ж его кормить надо!

Они загалдели, заулыбались, посыпались шутки, одна другой паскуднее.

— Тихо! — рявкнул Чугай.

Как будто бы медведь, который только что ел малину, обдирая куст, и терся боком о сосну, вдруг встал на задние лапы и зарычал, показывая полную клыков пасть.

Все замолчали.

Кася спряталась, отползла поближе к выходу.

— Завтра брат мой Щука пойдет охотиться на волка, — сказал Чугай. — С ним пойдет колдун Тонда его ученик. И все те, кто захочет. Я неволить не буду, — добавил он, обводя взглядом своих людей. — Ваше дело. Но обижать колдуна не смейте — они с ведьмой мои гости.

— А черт, получается, тоже гость? — спросил кто-то. Тот, который девку наколдовать просил.

— Получается, что так.

Что там говорили дальше — Кася не услышала, она нырнула в темный ход, пробралась до клетушки Найдены, где не было никого, даже собак, спряталась в углу, обернувшись одеялом, и сидела так, прислушиваясь к себе.

Зазвенит — не зазвенит душа?

Не звенело.

Не билось.

От того было страшно-страшно.

Кася сжалась вся, лицом в колени уткнулась. Сердце билось перепуганной птицей, язык присох к небу: вдруг черт откусил от души — а это она, Кася, перестала чувствовать? Вдруг она превращается в бездушь? Хотелось выть от этого, хотелось руку себе до кровавых полос расцарапать, костяшки пальцев о камень разбить, лишь бы почувствовать что-то.

Лишь бы знать, что можешь что-то чувствовать.

— Чего ты прячешься? — спросил голос Тонды.

Кася вскинулась — она и не заметила, что колдун пришел.

— Сбежала, будто не за Мстишей, а за тобой Демьян погнался, — Тонда покачал головой и подошел ближе.

Он сел на корточки рядом, Касиной щеки коснулся — шрам проверил.

— Пойдем, — сказал он. — Пока без тебя все не решили.

— Да что там решать! — выдохнула Кася горько.

Тонда встал, протянул ей руку — Кася схватилась. Ладонь колдуна была сухой и теплой, чуть шершавой. Хорошо на нее опираться было, надежно, как на самого Тонду, доброго слишком, верного. Хорошего. От того еще горше вдруг стало.

— Бестолковая из меня ведьма, — сказала Кася. — Взялась за дело, а не знаю, как к нему подступиться. И себя путаю, и другим голову морочу.

— Тю! — отмахнулся колдун — вроде и весело, но все равно с грустью какой-то в голосе. — Кто бы вообще в этом мире знал наперед, как дела делать! Думаешь, эти знают? — он кивнул в сторону, намекая на Чугая и его людей. — Знали бы, еще осенью бы Мстишу поймали и на шкуру пустили. А ты, Кася, вчера дочью купцовой была, горя не знала, о женихе и приданом думала, ни про какого Волчка, ни про чертей знать не знала. Пойдем, — он потянул ее за собой. — Я со Щукой говорить буду, а ты — слушать. Как ученику положено.

Кася шмыгнула носом. На душе чуть легче стало, будто кто окно открыл в задымленной избе и впустил свежий воздух, чтобы гарь всю выветрить.

— А ты меня в ученицы взять решил? — спросила она.

— А что с тобой еще делать? — отозвался Тонда и плечами пожал. Был он в одной рубахе и не мерз как-то. — Не ждать же, пока ты об колдовство покалечишься?

* * *

Черт вернулся, как и обещал, после заката. Кася так его ждала, что на стену забралась, сидела, смотрела, как солнце ползет вниз, царапается о лес, как наливается небо огнем на западе, а на востоке загораются звезды. Никто ее не тревожил, даже собаки не вылезли сторожить гостью, и Касе казалось, что одна она в мире — сидит и смотрит, как меняется небо.

Погасло солнце — вышел из темноты черт. Не мальчишка злой и не возница, тот, который вчера был, разговоры ласковые вел и вокруг Каси вился. Темнота перестала быть темнотой, засеребрился мир, замерцали звезды. Полная луна, круглая, как совиный глаз, и такая же желтая, поднялась нал лесом, смотрела на них удивленно.

— Нашел? — спросила Кася.

— А куда деваться, нашел, конечно, — Демьян улыбался — и от той улыбки у Каси душа переворачивалась. — Плату с тебя взять надо.

— Так бери!

— Я вот подумал, — Демьян наклонил голову. — Может, сторгуемся? Поцелуешь меня, Кася, и мы в расчете.

Зубы белые сверкнули в улыбке. Кася отшатнулась, выдохнула резко. Она спрыгнула с камня, на котором сидела, подошла к Демьяну, посмотрела в глаза. Те светились, как у кота, блестели двумя лунами на красивом, бледном лице.

Кася подумала: душу отдавать — больно, а поцелуй — опасно. Не будет ли от того хуже? Хотя что может быть хуже, чем куска души лишаться?

Демьян улыбался, луна светила. Чертов палец, тонкий, с не по-человечески длинным когтем ткнулся в щеку — и Кася решилась. Приподнялась на цыпочках, Демьяна в щеку поцеловала, коротко, как брата.

— Прими плату, — сказала она.

Черт расхохотался. Звезды на небе зашелестели, завозмущались, луна задрожала вся.

— Плата принята, — сказал Демьян лукаво.

Миг — и стоял перед Касей хмурый мальчишка. И ночь стала обычной, темной и тихой.

— Что? — спросил он и вытер нос рукавом. — Нарешали тут без меня, как волчкову шкуру делить будете?

— Нарешали, — сказала Кася. — Только я все равно не поняла ничего, что они там нарешали. Пойдем, Демьян, только тебя ждали.

Она двинулась ко входу в подземелье, но Демьян схватил ее за руку.

— Постой.

Когти царапнули Касин рукав.

Она испугалась: вдруг черт что удумал, паскудство какое-то? Но нет: хмурый мальчишка сверкнул глазами, палец приложил к губам, тихо, мол, слушай.

Кася вслушалась в ночную тишину, в морозный мрак. Деревья поскрипывали, шелестело что-то, ветки падали, ветер подвывал где-то высоко-высоко.

— Вот, — шепнул Демьян.

И Кася услышала шаги, тихие, мягкие. Так ходит тот, кто прячется. Она подумала было: Богдан-мертвец пришел о себе напомнить, как вчера приходил, отчего собаки выли. Но был бы Богдан — он бы давно вышел к ней, показался, с собой позвал.

Хрустнула ветка, шаги замерли. Черт обернулся псом, большим, в холке — Касе по пояс, зарычал утробно, пригнул голову. Ему ответили откуда-то из подземья Найденины псы, зашлись лаем, выскочили на снег, захлебываясь собачьей яростью.

За ними сама Найдена вышла, а с ней — Лиса с факелом в руке, Чугай и Тонда. Огонь выхватил из тьмы черные стволы елей, очертил резкие тени. Собаки лаяли, бросались на тьму, но не уходили за круг каменных стен, будто не пускало их.

Демьян обернулся к Чугаю, перетек из пса в черного, страшного, на которого больно было смотреть. Кася и смотрела — краем глаза только, чтобы выцепить из темноты птичьи большие лапы, и длинные когти, и хвост, бивший по снегу, как плеть.

— Охотнички, — прошелестел он, распрямляя плечи и становясь выше людей. — На вас охотятс-ся...

Кася видела, как на лице Чугая мелькнул ужас, а в глазах Найдены — другое что-то, яростная, злая радость. Такая же, пожалуй, что в самой Касе билась, пока они на санях к добрым людям летели.

— Вы за Волчком, а он за вами, — расхохотался черт. — Вот так веселье!

— Ты его к нам привел! — схватился Чугай за голову. — Паскудник!

— Я не привел, — ответил Демьян — как пророкотало что-то. Звезды в небе снова дрожали. — Я за ним, а он за мной.

— Так убей его! — выкрикнула Найдена и выступила вперед.

Стало тихо. Кася тоже замерла, дышать боялась. Демьян, выросший уже на две головы выше, чем был, подошел к Найдене, наклонился над ней, навис. Желтые, огненные глаза его засветились ярко.

— Что? Убить? — спросил он тихо — уже не рокот то был, а шелест, будто каменная крошка по склону вниз побежала.

Найдена не испугалась. Она смотрела в лицо черту, задрав голову, и сжимала губы. Касе хотелось броситься к ней, встряхнуть, сказать: что же ты делаешь, глупая, ты цену тому не знаешь, о чем просишь!

— Убей, — твердо сказала Найдена.

Демьян хохотнул. Потом засмеялся громче. Потом — упер лапы в бока, запрокинул голову, нечеловеческую совсем, с вытянутой, как у пса, мордой, разинул клыкастую пасть и рассмеялся так громко, что земля затряслась.

Если и прятался Волчок в лесу, то сейчас поспешил уйти. Кася на его месте ушла бы.

— Ай, не могу! — смеялся Демьян — и становился меньше. — Ай, смелая ведьма! Ай, дурная!

Все стояли в растерянности, смотрели на него. У Каси сердце колотилось бешено, ныли зубы. Во рту растекался солоноватый привкус: это она, испугавшись, прокусила себе щеку и не заметила.

— Я не твой, Найдена, — сказал Демьян и обернулся обычным, привычным уже мужиком-возницей. — А ты не моя. Моя Касенька. Если она попросит — извернусь, из шкуры выпрыгну, но убью Волчка. Кого захочет — того убью.

Найдена смотрела на него, злобно щурясь, и верхняя ее губа приподнималась, как у собаки, готовой оскалиться. Кася думала: сейчас она скажет что-то злое, колючее, но Найдена молчала, молчала, а потом развернулась — косы хлестнули по спине — и ушла прочь, в глубину подземных ходов.

Демьян вздохнул устало.

— Пойдемте, — сказал он, окинув всех взглядом. — И не злитесь. Напугал я его хорошо, пока не сунется. Об остальном — расскажу, как покормите.

Он вытащил из запазухи двух зайцев, потряс ими:

— Вот, захватил к ужину.

* * *

— Волчок силы уже набрался, — сказал Демьян, когда насытился — не зайцами, их освежевать надо было, выпотрошить и запечь. — Может, травки волчковой из-под снега поел. Может, поймал кого.

Черт выковыривал длинным когтем из зубов то, что в них застряло, и выглядел довольным до невозможности.

— Пока вы на него идти хотите, он сам вас искал. И того, кто на него порчу навел, — Демьян посмотрел на Хоря. — И ту, которая его убить хотела, — он усмехнулся Касе. — Меня он не заметил, я хорошо прятался: то птицей вокруг него летал, то лисой бегал. Даже вихрем стать пришлось.

— И что же? — спросил Чугай. — Силой его не одолеть?

— А вы что хотели? Загнать в угол и дубинами отходить? — усмехнулся Демьян.

Чугай того и хотел, Кася знала. Все они попробовали за эти годы: и облавы на Волчка устраивали, и к Мстише убийц подсылали, и колдовством вон задеть его пытались, а ничего не помогло. От облав он уходил, убийц сам убивал, а что до колдовства — так и Мстиша чернокнижником слыл, и страшный Волчок был колдовской тварью. Не задеть его, как обычного человека, Хорь вон глаз отдал за порчу для Волчка. Больно она его потрепала, но не одолела.

Кася думала: может, если б не она, не смог бы Мстиша от смерти своей уйти в тот раз? Но Тонда сказал: ушел бы. Сильно его задело, но не хватило силы старика ни на то, чтобы разделить Волчка и Мстишу, ни на то, чтобы убить кого-то из них.

— Мы думали, ты его отпинаешь, а мы добьем, — признался Чугай.

— Ай, хитрецы, — рассмеялся черт. — Ай, умники! Все на Демьяна-черта свалить решили!

— А я другое предлагал, — сказал Петер. — Чтобы ведьма ваша его сковала колдовской цепью, пасть ему заткнула, лишила сил. А там бы мы предали его справедливому суду. Только она сказала, что не умеет так.

Петер зыркнул на Касю зло, а Кася поджала губы.

— Я сказала, что понять надо, как то сделать! — ответила она. — Ты сам-то, небось, когда самострел в руки взял, не сразу разобрался, как в цель попадать.

Пока ждали Демьяна, Петер учил Найдену стрелять из арбалета, Кася такой помнила — у Красавицы был. Рука у Найдены оказалась крепкой, а глаз — метким, Петер ее хвалил, а Кася завидовала: ей силенок еле хватило тетиву натянуть, руки задрожали от тяжести.

Петер беззвучно передразнил ее, сделал дурное лицо, но не стал злобствовать.

— А зачем на цепь? — спросил Демьян. — Покрасоваться чтобы?

По Петеру было видно, что черт угадал: хотелось ему, а, может, не только ему, протащить Мстишу по деревням, показать, что победил его, неуловимого, хитрого, злого.

— Наградку получить царскую? — Демьян поднял черную бровь, усмехнулся. — Есть она, есть. Гонец только пока не доехал. Только Мстиша на цепи посидит, а потом щелкнет зубами — и вырвется. Злой будет — пуще прежнего. Угадай, кого первым загрызет?

Петер нахмурился, дернул щекой и отвернулся.

— Правильно. Того, кто тащил его мордой по грязи.

— Умный ты больно, черт, — проворчал Чугай. — Ну-ка, сам предложи!

— А я предложу! Надо для начала еще разок порчу на Волчка навести! Пусть ослабнет. А потом уже — мы с Катаржиной его достанем, а вы — подержите с боков рогатинами.

— Я второй глаз не дам, — сказал Хорь. — Пусть ведьма жертвует!

— Глазом? — охнула Кася.

— Да хоть глазом! — ответил Хорь и нахмурился на непонятливую девку. — Раз косу себе уже отрезала!

— Для сильного колдовства, Катаржина, — начал Тонда. — Иногда надо что-то дорогое отдать. Хорь глаз отдал, кто — зуб, кто — палец. Кто — память. Кто-то и первенца отдавал, говорят, страшные дела тогда делались.

— А просто птичке голову свернуть — это уже не то? — спросил Лиса.

— Не то, — сказал Тонда. — То есть, можно и свернуть, если хочешь. Но когда своим жертвуют, от себя дорогое отрывают — тогда волшба страшной становится.

Лиса покосился на старого колдуна, но промолчал. Видать, подумал то же, что и Кася: не такое уж страшное было колдовство Хоря, раз потрепало, но не убило. А Касино — оно еще слабее будет.

— Я платок свой отдам, — сказала Кася.

Ей тоже глазом жертвовать не хотелось. Да и пальцем — тоже. Ей вообще не хотелось ничем жертвовать. Нажертвовалась уже. От этой мысли шевелилось внутри что-то недоброе, ведьмовское такое: помощь помощью, а своя рубаха к телу ближе. Ради чужаков Кася собой не поступится, проще одной все решить.

— Во! — засмеялся Петер. — Сразу видно, что девка: самое дорогое — тряпка драная!

— И вовсе не драная, — огрызнулась Кася. — Память о семье последняя осталась.

— Не надо, Кася, — сказал Тонда. — Мы по-другому сделаем.

Кася его таким прежде не видела: хитрым по-нехорошему, почти злым. Тонда достал из холщового мешка, который носил за поясом, деревянного волчка — того, которого вырезал сегодня, и перевязанную красной ниточкой прядь светлых волос.

— Я тут припас кое-что, — сказал колдун. — Как знал, что пригодится. У тебя-то, Хорь, такого не было! — добавил он с широкой улыбкой. — А я запасливый. Отрезал от Мстиши кусок, как знал, что пригодится.

— Так что ж ты молчал-то? — спросил Чугай.

В голосе его звучали удивление и злость.

— А я не знал: по шее вы нам надаете или на елках вздернете, — ответил Тонда. — Вот и приберег. На, Катаржина, — он протянул ей волчка, но прядь Мстишиных волос оставил себе, вертел ее в пальцах, будто пытался в жгут закрутить. — Посмотри.

— И мне не сказал! — выдохнула Кася. — Сказал бы — так все проще было бы!

— Не злись, Катаржина, — ответил Тонда. — Ты себя-то помнишь в ту ночь? Выскочила из дома злая, чуть искры вокруг не летели. Послушала бы ты меня тогда? Остановилась бы? Подождала бы?

Кася вспомнила, подумала, поняла — нет, не послушала бы, не подождала. Ее тянула вперед злая, страшная ярость, ей лететь хотелось по снежным пустошам, под звездным небом. Нельзя было в тот миг ждать, невозможно.

Кася вертела в руках деревянного волчка. Если другие зверята, которых Тонда вырезал, казались ей добрыми, хорошими такими, славными, то этот был — страшный. Щетинилась деревянная шерсть, хвост к тощему заду прижался, пасть скалилась мелкими зубами, того и гляди — оживет, цапнет.

— Надежные вещи быстро не делаются, — сказал Тонда. — Или дорого стоят. Вреда я Мстише причинить не могу, — сказал он, обращаясь к Чугаю и Хорю. — А вот забрать то, что дал — вполне. За добро добром платят, а Мстиша мне совсем другим отплатил.

Вот оно что, подумала Кася. Запреты запретами, но безоружным, беспомощным перед миром Смерть своего слугу не оставила.

— А что делать-то надо? — спросил Петер, глядя на деревянного зверя в Касиных руках.

Взгляд его был жадным и злым, казалось — сейчас потянется, отберет. Кася отдала волчка Тонде.

— Может, лапу ему сломать? Чтобы не бегал?

— Нет, лапу ломать не будем, — сказал Тонда и сжал волчка в руке.

Он поднял его к лицу, посмотрел деревянному зверю в глаза — и застыл так, шевеля губами.

Не будь Кася ведьмой, она бы не увидела то, что происходило. Тоже стояла бы, как остальные, не зная, можно ли двигаться, говорить — вдруг, кашлянешь, ногой шоркнешь — и все испортишь? Но Кася уже научилась видеть другое, не то, что на первый взгляд видимо, потому и знала она, чем Тонда занят.

Где-то там, снаружи, задрожали звезды, охнула луна, откликнулся ветер. Где-то в глубине заворчало, заворочалось то, что жило в башне — тревожно ему стало от чужого, незнакомого колдовства. Где-то рядом, под корнями большого дерева, подняла голову разбуженная лесавка, оскалила острые зубы, зарылась поглубже в прель, в землю. Где-то далеко открыл глаза мертвец, сыто спящий в логове.

И Мстиша тоже спал, наверное, когда его настигло, когда вывернуло суставы, когда дернуло во все стороны шкуру Волчка, заболело, заныло то, что недавно сшил колдун, живущий у мельницы. Швы расходились, нити рвались, было больно, наверное, было страшно, пожалуй.

Кася смотрела, как меняется, плывет в пальцах Тонды деревянный волчок, как дергается он, пытась от колдуна сбежать, но Тонда держит крепко, не отпускает. Хорь это видел тоже, Кася знала. Это остальные стояли, мялись неловко, не знали, куда себя деть.

— Все, — сказал Тонда — и бросил волчка и прядь волос в огонь.

* * *

Утром, когда они вышли, затемно еще, валил снег. Густой-густой, как туман, он набивался в ноздри, за ворот, оседал на волосах.

— Волчок следы заметает, — сказала Найдена, и Кася не знала: шутит та или нет.

Скажи кто такое год назад — Кася бы не поверила, приняла бы за байку, сказочку, а сейчас подумала, что все может быть. Может, и правда Волчок метель наслал, чтобы они его не нашли, чтобы вязли ноги в снегу, чтобы троп не было видно, чтобы ледяной ветер с ног сбивал.

Зима давно перевалила за середину, светать начало раньше, темнеть — позднее. Но метель не пропускала свет, мир не торопился возвращаться из тьмы в седые сумерки, он все еще был черен и полон мельтещащих, обманчиво мягких снежинок.

Найдена стояла с факелом, Кася видела ее лицо — осунувшееся, с распухшим носом, с тенями под злыми глазами. Чугай не пустил племянницу на охоту за Волчком, велел дома сидеть — и Найдена проплакала всю ночь. Касе ее даже утешить было нечем: она-то сама идет, что ей сказать? Да и будь Найдена ей сестрой, пожалуй, Кася бы только радовалась, что та осталась в тепле и безопасности.

— Что, совестливая ведьма? — сказала Найдена, и в голосе ее, приглушенном снежной завесой, Кася слышала грусть. — Не подведи!

— Не подведу, разбойная царевна, — пообещала Кася и носом хлюпнула.

Хотелось думать, что от холода, от того, что снег в глаза летел и они слезились, но нет. Потому что грустно было.

Они обнялись, Найдена поправила на Касе платок, подвязанный под шапку, чтобы теплее было. Поцеловала в лоб:

— Я молиться буду. Святой Серафиме и Ольге Заступнице. Они, говорят, обе злые были, помогут там, где ярость нужна.

Кася такого отродясь про святых не слышала, но кивнула.

Вышло их пятеро, если не считать черта: они с Тондой, Лиса, Петер и Щука. Нужно было спуститься с горы, выйти из леса — к селам, там жили люди Чугая, у которых держали лошадей и через которых связывались с большим миром. Там — дождаться Демьяна, который выслеживал Волчка, и идти, куда он скажет.

Тяжело было идти сквозь снег! Того и гляди — потеряешься. Рядом с Касей шли четыре серые тени, под ногами хрустели ветки, над головой — шумели деревья.

Один раз Кася в сугроб провалилась — Петер помог выбраться. Снег набился в сапоги, новые, подарок Найдены, и пока Кася шла дальше — подтаял, стек вниз, намочил ноги. Пальцы леденели.

Мир вокруг медленно, неохотно светлел.

Когда вышли из леса — снег кончился. Впереди белели ровные, чистые поля, холмы, дома на этих холмах. Солнце едва взошло, смотрело сквозь рваные, тающие в небе тучки, золотисто-желтое, чуть румяное, ленивое, как разоспавшаяся девица. От простора сердце щемило и Касе стало неутно: она привыкла к лесу, который был вокруг или рядом, а тут вдруг оказалась в полях. Все открыто со всех сторон, все они — как на ладони, и путь их по снегу, в котором тонули, еле ползли, вытаскивая ноги, для каждой птицы, каждого зверя, каждого недоброго взгляда открыт.

— Нам туда, — махнул рукой Петер.

И они пошли дальше.

Вскоре запахло дымом: они вышли к деревне, к заснеженным черным домикам на вершине холма, к покосившимся заборам, к людям. Здесь была натоптанная дорога, но идти по ней все равно было тяжело. Навстречу попался старик с топором, ведром и короткой удочкой, кивнул им, ничего не сказал и даже не обернулся.

Кася едва не расплакалась: таким знакомым, родным, обычным был этот мир, состоящий из пяти домов, окруженных амбарами и сараюшками, и таким далеким от Каси. Вроде мало времени прошло — не год, не полгода, даже не месяц, меньше, а все вокруг стало совсем другим, и Кася тоже стала другой.

Петер подошел к самому большому двору, постучал в ворота.

— Пришли, — сказал он остальным и принюхался. — Едой пахнет, хорошо. Эй, хозяин, — он снова постучал. — Свои пожаловали! Открывай, сучий потрох, долго тебя ждать?

Ворота открыла баба — высокая, широкая в плечах, такую со спины за мужика принять можно, если бы не платье и не две косы, светлые, с Касино запястье толщиной, которые баба не успела убрать и они, полузаплетеные, свисали по плечам.

— Петенька! — улыбнулась она широко и по-доброму. — Поганец, причесаться не дал! Проходите, проходите, — она отошла в сторону, пропуская гостей, и пристально, щурясь, посмотрела на Касю. — Это что с вами, отрок? Или девица?

— Ведьма, душа моя Серафима, ведьма с нами, — сказал Петер.

Кася впервые увидела, как его сухое, узкое, вечно злое лицо расплылось в улыбке и подобрело.

Серафима рассмеялась:

— Тощая больно для ведьмы! — сказала она и ласково обхватила Касю за плечи. — Пойдем, лапушка, пойдем. Бледная такая! Замерзла? Голодна? Сейчас я тебя накормлю!

Она ворковала над Касей, как над маленькой, и от того сердце в груди заныло, глазам жарко стало, а губам — солоно.

Кася вошла в дом, теплый, пропахший стряпней, печным теплом и чем-то кислым, будто молоко пролили. За ней вошли остальные, принесли с собой запах снега и холодный пар, громкие голоса и грубые шутки. На деревянном полу и лавках лежали тканые половички, все было прибрано, иконки висели в венках из колосьев и сухоцветов. Кася присмотрелась, прислушалась: не покажется ли домашняя нечисть? И правда — из-за печи, из бабьего угла выглядывала сухонькая, маленькая кикиморка, меньше, чем бабушкина. Она заметила Касю — и спряталась. Ничего, еще подружатся. Может, через нее Кася своим привет передаст.

Кася сняла сапоги, отставила в угол, к печи — подсохнуть. Промокшие ноги были холодными, но ничего, сейчас посидит, отогреется, кровь быстрее по жилам побежит.

— Ты не рассиживайся, дева, — сказал Щука. — Хозяйке помоги!

Серафима стояла перед начищенным медным тазом, который заменял ей зеркало, и запрявляла концом веретена прядки под убор, чтобы не торчали. Она повернула голову к Касе и улыбнулась. Зубы у Серафимы были обыкновенные, целые — но желтоватые. Человеческие зубы.

— Сейчас, — выдохнула Кася. — Сейчас помогу!