Месяц, месяц, золотые рожки! расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя и на человека, чтоб они серого волка не брали.

Орест Сомов “Оборотень”

I

Вроде прояснилось — а спустя время снова повалил снег. Солнце проглядывало сквозь облака, по-зимнему тусклое, смешивались золото и серая мгла, мир весь был плывущий, текучий, зыбкий. У Каси голова отяжелела, в сон клонило — страшно. Если бы не работа, которую нашла для нее Серафима, Кася бы и заснула.

Тонда сидел в углу и был бледен, как полотно, только губы краснели и глаза были — что у кролика. Воспаленные, больные глаза. Колдун то проваливался в дрему, то сидел, уставившись на мир невидящим, сонным взглядом.

Серафима посмотрела на него, сочувственно поохала:

— Шел бы ты, родной, на печь, отсыпаться. Давай-давай, — подгоняла она. — Завернешься в покрывало, пригреешься. Может, оклемаешься к утру-то.

— Нельзя, — запротестовал колдун. — Дела надо...

И его скрутил злой, болезненный кашель.

Кася поймала взгляд Серафимы — та была встревожена, как будто бы болезнь гостя показалась ей нешуточной.

— Что это, с колдуном-то? — спросил Петер.

Они со Щукой стояли уже собранные, за лошадьми хотели идти.

Тонда потер лицо ладонями, посмотрел на них, будто ожидал, что те грязными будут. Поднял взгляд.

— Это, Петер, колдунство плату взяло, — сказал он. — Не глаз, конечно.

— Но тоже хорошего ничего, — кивнул Петер. — Может, тебе принести чего? Козьей крови там, птичьего молока?

Он шутил, но Кася чувствовала за шуткой — искреннее, заботливое беспокойство. Хоть и желчный Петер с виду, а вон — умеет сочувствовать и жалеть.

— Ничего не надо, — отмахнулся Тонда. — Само к утру пройдет.

— Лучше бы не к утру, — сказал Лиса из своего угла. — Ползи спать, колдун. Ты нам нужен.

Когда Тонда устроился на печи, а все остальные вышли, Кася подошла к нему, приподнялась, позвала. Спросила:

— Точно не нужно ничего? Может, я помочь могу?

Ответом ей был приступ кашля, а потом Тонда сипло сказал:

— Про травы у Серафимы спроси, — он перечислил нужное. — Если есть, сделай взвар. Если нет... — Он снова закашлялся.

Из-за печи высунула острую мордочку кикиморка, поймала Касин взгляд, закивала — есть, мол, найдется, и снова юркнула куда-то.

— Так что с тобой? — спросила Кася Тонду.

— Я ж сказал, — ответил тот. — Колдовство плату свою взяло. Так бывает, Катаржина, особенно, если за собой не следить и не спать толком. Ничего, не в первый раз.

Тяжело было на сердце, но Кася заставила себя отвлечься, сделать то, что Тонда велел. Серафима помогла: она не была ведьмой, но колдовское дело знала. А еще, как поняла Кася, очень любила и жалела людей.

— Что же вы мне Найденушку мою не привезли? — спросила она у Лисы.

Тот дрова рубил и вернулся только что, взмыленный, с осевшей на плечах и вороте снежной крупой. Дрова он таскал в сени, чтобы не бегать далеко.

Серафима жила не одна, со своим "стариком". Кем он ей приходился — мужем ли, братом ли, полюбовником или дядькой — Кася так и не узнала, да и сам "старик" делся куда-то. По делам ушел, сказала хозяйка, и стало ясно, что дела те из тех, о которых не распространяются при чужих ушах.

— Так Хорь глаза лишился, — сказал Лиса, отряхиваясь и снимая верхний, более теплый кафтан. — Вот Найдена с ним и осталась возиться.

Серафима покачала неодобрительно головой, шикнула на Касю — та под рукой вертелась, снова не зная, чем себя занять. Травы для Тонды кипели в котелке, стоящем в печуре, на толстой каменной плите, от которой так и тянуло жаром.

— Ничего, спустится к тебе Найдена, — пообещал Лиса. — Будет Хорю получше — тут же прискочет, как коза. Небось, и вымыться давно хочет, и среди людей побыть. И по тебе скучает, — добавил он и расплылся в улыбке, по-степняцки хитрой, но доброй.

Снег валил все гуще и гуще. Кася вышла, чтобы Серафиминым козам еды отнести — перед ней была сплошная снежная мгла, бледно-серая, поглотившая мир. И не поймешь, день еще — или уже сгущаются сумерки, есть ли мир там, за этим молочно-серым туманом, или исчез. Смутные тени построек виднелись вокруг, но ехать сейчас, в такой снегопад, не то что за Волчком — в дом родной не стоило.

Глазом моргнуть не успеешь — потеряешься, заметет тебя, в сугробе как во гробе упокоешься.

Кася посидела с козами, посмотрела на них. У двух из трех бока были раздуты, значит, без молока живет Серафима. Третья козочка, совсем еще маленькая, жевала, глядя на Касю желтыми глазами с перевернутым зрачком. Стоило Касе встать, как козочка подпрыгнула, боднула перекладину — и унеслась в угол, будто звала Касю играть.

Кася вышла прочь, захватив пустое ведро. Стоило спросить Серафиму, где она берет молоко: у соседей же должно быть! Кася бы заплатила, для Тонды. Ей было страшно от того, что колдун заболел, страшно его потерять, страшно остаться один на один с этим миром. Отчего-то подумалось, что вот то, чего больше всего боишься, оно непременно произойдет.

— Эй! — окликнули ее.

Кася вскинулась, отбросила грустные мысли, огляделась. В первый миг страшно стало: а ну нечисть какая из снежного марева зовет? Но нет, это был Петер.

— Ведьма, ты? — повторил он. — Ворота открой нам!

Кася открыла, не без труда: снег мешал, едва на локоть сдвинула. Но того хватило: Петер протиснулся, помог. Кася отошла в сторону, а потом чуть не вскрикнула, когда из белесой мглы высунулась лошадиная голова, жарко выдохнула, потянулась бархатным носом к руке — в ведро. Почуяла вкусное.

— Хорошая, — пробормотала Кася и погладила морду. — Красивая.

— Красивая! — согласился Щука и потрепал лошадиный бок. — Это моя. Вон та, тонконогая, это лисья Карлыгачим. Для тебя, ведьма, тоже нашли. Ты верхом-то умеешь?

Кася не умела, но не призналась, пробормотала:

— Ну, умею.

— Значит, хорошо, что смирную взяли, — рассмеялся Щука. — Иди в дом, Катаржина, мы сейчас будем. И Лисе скажи, чтобы шел сюда.

Лисе ничего говорить не пришлось — он вынырнул из снежной завесы, не успела Кася до крыльца дойти. Улыбнулся, подмигнул — и исчез, а Кася в дом вошла, долго отряхивалась в сенях, фыркала, как собака.

Серафима сделала ей знак вести себя потише, указала взглядом на печь: Тонда уснул. Кася кивнула, тихонько разделась.

— Лошадей привели, — сказала она. — Давайте я блинов сделаю, что ли? Все равно руки нечем занять.

— Метет?

— Не то слово! На два шага вперед ничего не разглядеть! Валит, будто гуся кто ошипывал там, наверху.

Серафима вздохнула.

— Может, к ночи распогодится, — сказала она и достала Касе легкую, тонкую сковороду. — Ты правда, что ли, Мстишку извести решила? Мне Петруша сказал — я не поверила.

— Правда, — ответила Кася, хотя сама уже не знала, что она решила.

Руки помнили, как блинное тесто мешать, сколько всего добавить, чтобы блины получались тонкие, ноздреватые, похожие на кружево, и сладкие — ух! За делом Кася успела разболтать Серафиме все, что не было тайной: о том, что ведьмой недавно стала, что в наследство от бабушки достались ей дар и черт, и что про Мстишу она не знала ничего, пока из дома не сбежала, спасаясь от второй, недоброй ведьмы и от мертвеца, который ее милым был.

Было в Серафиме что-то, от чего хотелось с ней говорить, хотелось ей исповедаться, поплакаться, как матушке или доброй тетушке. Она и слушала так, с сочувствием, вздыхала, охала, смотрела ласково. Добрые глаза блестели от слез. Когда речь зашла о Богдане, хозяйка дома покачала головой.

— Знавала я о таком, — сказала она. — Деверь мой рассказывал, что была у них девица в деревне, у которой жених на заработки ушел — и запропал. Всю осень его не было, а на Святки вернулся, ночью пришел за ней в избу, где молодежь гуляла. Она обрадовалась сначала, обнималась с ним, а потом как домой пошли, так заметила, что от всех по снегу тени бегут, а от него нет, — Серафима выдохнула. — Ты, говорит, умер что ли, Мартишек? А он и ответил...

— Ага, — сказала Кася. — Ага, говорит, догадалась!

И сделала страшные глаза.

Серафима недовольно покачала головой.

— Ну да, — сказала она потускневшим голосом, и Кася почувствовала себя неловко за то, что перебила добрую женщину. — Ну Мартишек взял ее за косу-то и оттаскал по снегу, по всей деревне возил, пока попа не позвали и тот его не прогнал. А девица с той поры заикалась и белыми пятнами вся пошла.

— Испугалась, — сказала Кася. — Любой испугается. Меня Богдан с собой звал, говорил, дом у него деревянный, — она горько засмеялась. — Только нет у него дома, даже деревянного, о шесть досок. Я-то знаю: он на Мстишиной земле лежит, снегом занесенный, некому его похоронить. Потому и стал ходить ко мне.

— Мстишина усадьба деревянная, — сказала Серафима. — Резная вся, хорошая. Богатая очень была, пока не... Может, потому и говорил про дом, что о ней думал?

— Может, — ответила Кася.

Кикиморка тоже из своего запечья выглядывала, совсем Касю не боялась. Серафима не видела ее, а, может, видела — но как горшок или веник. Только когда из сеней послышались шаги, голоса — вернулись мужчины — тогда кикиморка снова спряталась.

Они ввалились в тепло избы вчетвером, вместе с Демьяном-возницей, и сразу тесно стало. Серафима подскочила, шикнула на них.

— Что? — спросил Щука. — Колдун спит, что ли?

— Заснул, заснул, — ответила Серафима. — Пускай спит, быстрее поправится.

Демьян посмотрел на Касю, мол, что такое? Волноваться ли? Кася покачала головой: пусть Тонда и сказал, что нет в том большой беды, у нее сердце все не на месте было.

— Волшба его потрепала, — сказала Кася, когда Демьян ближе подошел.

Демьян положил руку ей на плечо, приобнял, шепнул:

— Бывает такое. Ты только все равно ухо востро держи, — он огляделся, сощурился. — Не нравится мне что-то, а что — я все не пойму.

Щука упал на лавку, сел вразвалочку, вздохнул глубоко и громко выдохнул:

— Что там, черт? Рассказывай! — приказал он и указал Демьяну на место напротив себя.

Серафима снова удивленно покачала головой, но, видимо, против гостя-черта она не возражала. Только велела Касе на стол блины подать, мед и варенье.

— Да что рассказывать? — ответил Демьян. — Не сдох ваш Мстиша. Вернулся в отчий дом, там засел. Хороший дом был, ничего не скажу, богато жили, а сейчас — что погорело, что сгнило.

Щука крякнул: видимо, к тому, чтобы что-то сгорело, он руку непосредственно приложил.

— Больно Мстише, но не то, чтобы помирать собирается, — продолжил Демьян рассказывать, что велели. — Метель видели? Он наслал! Еще тучу черную наколдовал, будет страшный буран, только к ночи успокоится.

— Так что ж ты, паскудник, не остановил, когда он колдовать вздумал? — спросил Петер зло.

— А мне ж разве то приказали? Мне сказали — следить, — он посмотрел сначала на Касю, потом — снова на Петера. — Вмешиваться приказа не было.

Петер сплюнул бы, но Серафима прошла рядом, огладила его плечо — и все, поплыл мужик, забыл про злость.

Щука сидел и чуть зубами скрипел от досады.

— Время теряем, — сказал он. — Я думал быстрее управиться.

— Недалеко здесь, — сказал Демьян. — Если по светлой тихой ночи — раньше рассвета успеете, а если дорожку колдовством проложить — еще быстрее. Тучи, так и быть, я разгоню.

Он посмотрел на Касю и та кивнула. Согласна, мол, делай.

— Значит, ночью и пойдем! — сказал Петер и посмотрел в сторону печи. — Без колдуна, правда. — он хохотнул, провел пальцами по усам. — Толку, правда, от колдуна этого — как от ленивой псины. Мослы грызет, а лаять не лает.

Щука нахмурился:

— Толку, говоришь, нет? А советом помочь? А коням копыта заговорить, чтобы быстрее бежали? Нет, без колдуна тяжко будет.

— Каська, слушай! — выкрикнул вдруг Петер. — Может, мы на твоем черте до Мстиши и доберемся? Ты говорила, вроде, что у него сани есть!

— Так мне за Волчком следить или вас возить? — огрызнулся Демьян прежде, чем Кася нашлась, что ответить. — Или на двух чертей разорваться, только бы Петеру зад седлом не натерло? Нет уж!

— Ну так ты последишь, а ночью, как стихнет буря, вернешься за нами! — вскинулся Петер весело.

— А за извоз кто платить будет? — усмехнулся Демьян. — Катаржина Томашевна? Я с нее за разгон туч возьму, не много ли ей одной?

Петер открыл рот и хотел сказать что-то, наверняка — про то, насколько Кася бесполезная, ничего сама не может, только башню шатать и чертями командовать. Но Кася его опередила. Злость и ожидание боли, той, которая будет, когда Демьян от ее души осколочек отломит, подстегнули язык.

— А вот пусть Петер и заплатит! — сказала она, сама удивляясь своей смелости. — Хорошо придумал, светлая у него голова! Только ты, Демьянушка, ему прежде покажи, как чертям платят. Чтобы знал, на что соглашается.

Они посмотрели на нее: Щука хмурился, Лиса ждал чего-то с обычной своей хитростью, Серафима казалась напуганной, а Петер — ехидным.

— И как же платят чертям?

— Душой, — ответила Кася. — Демьян, укуси его. Понарошку, но чтобы почувствовал!

— С удовольствием, госпожа моя! — Демьян улыбнулся, показав зубы в пасти, острые все, как клыки, загнутые. Страшные.

Петеру лицо исказило. Кривая усмешка слетела с него, глаза широко распахнулись, стали круглые, отразился в них страх, боль отразилась, тоска лютая. Он вздохнул, почти всхлипнул, схватился за сердце, и закрыл лицо ладонью, задрожал, будто в ознобе. Остальные заозирались, то на него смотрели, то на Касю.

— Ты что творишь?! — воскликнула Серафима. — Девка злая! Петенька, живой? — кинулась она к Петеру, запричитала.

— Живой, живой, — ответил Демьян. — Что ему сделается?

— Прочь пошел из моего дома! — велела Серафима. — А ты... — Она посмотрела на Касю и лицо ее, такое доброе, ласковое, было искажено гневом и горем. — Ах!

Серафима махнула рукой, отвернулась, вытерла слезы рукавом. Плечи ее мелко затряслись. Кикиморка, показавшая рыльце из-за печи, сверкнула на Касю глазами и оскалила зубки: не подходи, мол, ко мне теперь, ведьма!

Щука казался разочарованным, зато Лиса, перехватив Касин взгляд, улыбнулся и подмигнул.

Кася вылетела прочь, вслед за Демьяном, понимая, что сама вот-вот расплачется.

Снежная мгла сделалась будто бы гуще — это начались сумерки. Даже в них было видно, как почернела половина неба: вот-вот столкнутся тучи с землей, все в мире перемешается. Снег уже не казался мягким, он бил в лицо, больно кололся. Ветер выл.

Демьян утащил Касю в щель между избой и сарайчиком, встряхнул.

— А ну не реви! — велел он.

— Я и не реву! — буркнула Кася, хотя носом шмыгать очень хотелось.

Петера жалко было, а перед Серафимой — стыдно. Она к Касе по-доброму, с лаской, от которой сердце согрелось, а Кася взяла — и обидела.

— Вот и не надо. Не жалей о сделанном.

Большая ладонь — не лапа ли? — легла ей на затылок, погладила осторожно.

— Вот что, Кася, — сказал Демьян. — Слушай меня. Тучи я разгоню — делов там немного, хотя быстро и не обещаю, силен Волчок, пусть и потрепало его. Коня тебе оставил — с другими стоит, белый, не ошибешься. Как стихнет буря — знак подам, тогда выезжайте.

— Хорошо, — сказала Кася.

— Конь твой знает, куда надо ехать, пусти его — сам домчит, а остальные за ним пойдут.

— Хорошо, — сказала Кася, и добавила: — Только удержусь ли я? Я ж в седле раза три сидела, мало!

— На этом — удержишься! — заверил ее Демьян. — И вот еще что. Если случится что...

— А что случится?

— Не знаю! Щуке под хвост вожжа прилетит — решит, что проще заставить тебя сделать то, чего ты не хочешь. Серафима прогонит. Тонде хуже станет...

Кася вздрогнула.

— Бери коня сама — и скажи ему, чтобы ко мне летел. Себя спасай прежде, потом о других думай. Поняла?

— Поняла, — ответила Кася.

Демьян положил руки-лапы ей на плечи, встряхнул ласково:

— И хорошо. Пойду я. Тучи разгоню, а потом Мстишу трепать буду, чтоб ослаб совсем. Не жалко его, Кася?

— Жалко.

— Не жалей, — сказал Демьян строго. — Из жалости хорошей ведьмы не вырастет, размазня получится, а не ведьма. А сейчас, Кася, позволь взять с тебя плату. Потом не до того будет.

Кася кивнула — и стало ей больно, и вокруг стало — черным-черно. Мелькали в черноте белые пятна снежинок, слышались голоса, ветра вой и конское ржание. Небо все же рухнуло на землю, тяжело стало дышать внутри черной тучи, грудь сдавило, в нос забился снег.

Очнулась Кася в сугробе у самого крыльца. Над ней причитала Серафима, рядом стоял фонарь с толстой, оплывшей свечой. Слюда не давала ветру погасить огонь.

— Дурная девка! — ворчала Серафима, тормоша Касю, чтобы та поднялась. — Что же ты... Как же ты...

Кася слабо улыбнулась:

— Это ничего, — сказала она. — Сейчас встану.

— А если б я не выскочила?! Замерзла бы вся! Свяжутся с чертями, а потом...

Кася села, отряхнулась. Снег будто бы реже стал падать, и тучи — не такими низкими.

Кася прислушалась к самой себе: тоска сидела в ней, остро болела душа, хотелось плакать, а еще больше — хотелось жить. Чтобы черт не сожрал ее целиком, чтобы осталась в Касе это вот настоящее, незлое, то, с чем можно вернуться к сестрам, к матушке с батюшкой, домой, в обычный мир.

— Ты чего? — спросила Серафима испуганно. — Плохо, да?

— Нет, — ответила Кася и взялась за протянутую руку. — Нет, Серафима, сейчас мне хорошо.

* * *

Не успела Кася отогреться толком, не успела Щуке сказать, что Демьян прогонит бурю, — и путь будет чист, как снова раздался стук в дверь, а за ним, почти сразу, шаги и возня в сенях.

Серафима нахмуренно обернулась:

— Кого там принесло, а?! — крикнула она.

Кася видела, как подобрался Петер, как Щука на всякий случай руку на нож положил. Только Лиса сидел беспечно, ногу себе на колено закинув, сапог натирал жиром, чтобы блестели лучше.

Тонда все еще спал. Кася проверила его: колдун поднял лохматую голову, посмотрел на нее сонным взглядом, пробормотал что-то и дальше спать свалился.

Дверь открылась, впустив запах холода, и вошла Найдена, стягивая на ходу серую заячью шубку и ставя в угол у входа мешок. Она переоделась в мужской кафтан и порты, опоясалась широким кушаком, за который были заткнуты ножны — и правда разбойничья царевна. Косы светлые по плечам вились из-под шапки. Найдена улыбалась во всю ширь, глаза горели восторгом.

Щука замер. Петер вскинулся:

— Как ты...

— Сбежала, — ответила Найдена и кинулась к Серафиме обниматься, поцеловала хозяйку в щеку, заворковала.

От Найдены веяло морозом, концы кос были влажные от раставшего снега.

— Выпороть бы тебя, Найденка, — сказал Петер, как сплюнул, и сощурился зло. — О дядьке подумала о своем?

— Подумала, — ответила Найдена и села на лавку рядом с Лисой, прильнула к его плечу. Звякнули бубенцы в косах. — Поздно меня пороть, Петер, выросла уже. Тошно было одной сидеть на сундуках, вот я и сбежала. Спасибо Демьянушке, — она хитро посмотрела на Касю. — За коня волшебного. Хороший конь, что метель летит! Корни, бурелом, овраги — все ему что дорожка ровная. А я гостинец привезла! — спохватилась она и метнулась к мешку. — Ты не бойся, дядька Щука, я Хорю сказалась.

— И что Хорь? — спросил Щука. — Что ж он тебя не остановил, дурная голова? Что я брату скажу, если что случится?

— А колдун где? — спросила Найдена, будто Щуку не услышала вовсе. — Куда Тогду дели?

— На печи он спит, — ответил Петер. — Плохо ему от колдунства стало, слег.

Найдена улыбнулась еще шире, блеснули зубы.

— Значит, прав был дедушка, — она выложила на стол сверток. — Вот. Снадобье, чтобы силы восстановить. Кася, водой надо горячей разбавить и колдуну дать. Дед сказал, быстро его на ноги поставит! А это, — она достала запечатанную корчажку. — Это уже нам. И хозяюшке, — Найдена коснулась Серафиминой руки, ласково погладила.

Щука неодобрительно покачал головой:

— Перед важным делом вино...

— Так мы немного! — махнула рукой Найдена. — Там на каждого по чарочке выйдет. Ты как, Кася? Будешь?

— Нет, — ответила Кася.

Она осоловело моргнула, сбросила с себя оцепенение. Взяла сверток, понюхала: пахло травами, медом, полынной горечью отдавало сильно, смолистым чем-то. Подумала: что же это Хорь вчера Тонде не дал ничего? Никаких снадобей, отваров, мазей. Может, предлагал, но Тонда сам отказался, понадеялся, что обойдется?

Она попросила у Серафимы горшок, налила воды и поставила греться.

— Метель там не успокоилась? — спросил Щука.

Найдена оторвалась от блинов, на которые набросилась, будто три дня не ела, помотала головой:

— Как видишь — нет, мело страшно. Если б не коник чудесный, я бы заплутала одна. Ну, дядь Щука, чего ты бледнеешь? — она рассмеялась. — Шучу я. Но правда метет.

Вода грелась медленно. Кася сторожила ее, будто вода могла куда-то сбежать. От того, что появилась Найдена, веселее не стало: как будто бы уже решили все, все продумали, а тут эта — с улыбкой своей широкой, ясной. Того и гляди: махнет косами, звякнут бубенцы, все разрушится.

— Где у тебя чарочки, Серафимушка? — спросила Найдена. — Ах, вот же! Сейчас сделаю все! Ты сиди, родная!

Она стояла рядом, за спиной. Кася чувствовала ее, и тепло, и запах, и движение. Она слышала, как Найдена поставила чарки на печной выступ, заметила краем глаза, как протерла их рукавом, подхватила, унесла.

Вода начала закипать. Кася вытряхнула из обертки снадобье, похожее на брусок смолы, кинула его в горшок, взяла ложку, перемешала. Еще раз принюхалась: полынь, чабрец, мед. Остальное, что там было, ее нюх различить не мог. Зато ведьмовское чутье отзывалось.

Кася не хотела давать Тонде то, что было в горшке.

У стола послышался смех Найдены, голос Лисы, мягкое ворчание Щуки. Кася вздрогнула, когда кто-то встал рядом с ней, чуть не подпрыгнула.

— Помочь? — спросил Петер и подал ей большую глиняную кружку. — Так легче будет.

— С-с-пасибо! — выпалила Кася.

— Ты это, ведьма, — тихо сказал Петер, пока она переливала отвар из горшка в кружку. — Я не прав был. Шутку злую ты со мной сыграла, но я заслужил. Простишь?

— Понял теперь, что я тоже дорого плачу? — Кася повернула к нему лицо.

Петер выглядел смущенно.

— Понял, — он протянул руку, и Кася ее пожала.

— И ты меня прости, — сказала она. — Не надо было... вот так.

Петер криво усмехнулся:

— Может, и не надо было. А, может, я бы по другому и не понял.

Он похлопал ее по плечу.

— Как там колдун-то? Жить будет?

Кася посмотрела на чашку в своих руках, на свое отражение в темном, с маслянистой пленочкой на поверхности взваре. Разогретый, перемешанный, он пах гаже прежнего, уже не травяной горечью, а чем-то совсем другим. От этого другого у Каси ломило виски и к горлу подкатывал ком.

— Будет, — сказала Кася Петеру. — Хорошо с ним все будет!

Из-за печного угла ей под ноги метнулась большая бурая крыса. Кася оступилась, ойкнула, опрокинула горячий взвар, залила себе подол кафтана, колено, сапожок. Сквозь ткань кипятком прожгло, больно! Аж красная пелена перед глазами мелькнула.

За столом затихли. Найдена посмотрела на Касю, презрительно скривилась:

— Что ж ты неуклюжая-то такая, Катаржина? — медовым голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросила она.

Серафима смотрела на Касю испуганно, с жалостью. Взгляд ее метнулся на пол, на котором растеклось темное маслянистое пятно, и Серафима поджала губы: отмывать теперь пол придется.

Петер подхватил Касю под локоть, забрал кружку:

— Сильно обожглась?

— Ничего, — сказала Кася и попыталась шагнуть, пошевелить коленом. Кожу все еще жгло. — Сейчас высохнет, пройдет. Дай тряпку, — сказала она Серафиме. — Я уберу все.

— Жаль только, колдун без лекарства остался, — сказал Лиса со своего места. — А то глядишь — и к ночи бы уже оклемался от своей колдовской хвори.

Взгляд темных степнячьих глаз впился в Касю, как когти хищной птицы в маленькую пичужку.

— Крыса, — прошипела Кася. — Под ноги бросилась! Большая такая!

— Что ж ты брешешь, девка! — возмутилась Серафима. — Нет у меня крыс, всех повывела! На вот! — она бросила Касе серую ветошь. — Вытри, пока не засохло!

Из-под печи на Касю смотрели блестящие маленькие глазки — кикиморка пряталась, зубы скалила, та самая, которая кинулась под ноги. То ли досадить хотела вредной чужачке, то ли напротив — колдуна спасти. Кася не стала судить, прошептала:

— Спасибо!

И молча вытерла расплескавшееся питье.

А потом залезла на печь, к Тонде, села рядом, вроде как спряталась. Колено все еще саднило, как будто бы Касю крапивой отхлестали. Влажная ткань неприятно липла к коже, а у самого края пятна образовалась темная плотная корочка. Кася поскребла ее: под ногтем осталось что-то, то ли воск, то ли краска какая.

Тонда зашевелился, посмотрел на Касю, приподняв голову.

— Ты чего? — спросил он хрипло.

— Тебя проведать пришла, — ответила Кася.

— А пахнет чем? — он наморщил нос, скривился весь. — Гадостью несет.

— А это Найдена принесла, — сказала Кася. — От Хоря тебе лекарство. Только я его пролила.

Тонда снова поводил носом, нахмурился еще больше, а потом сделал Касе знак поближе придвинуться:

— Хорошо, что пролила, — прошептал он. — Это не лекарство. Запомни запах, Катаржина. Так порча пахнет, когда через еду ее наводят.

Кася похолодела. Тонда сжал ее запястье:

— Скажи им, что я совсем плох, — велел он тихо. — Что меня лихорадит, до утра промучаюсь. Нож с собой?

— Д-да, — кивнула Кася и на всякий случай проверила ножик — тот был за пояс заткнут под рубахой, крепко держался в ножнах, которые Демьян приволок.

— А черт где?

— За Мстишей приглядывает, — Кася сощурилась.

— Не зови пока, — велел колдун. — Лучше сама к нему беги. Случится что, обо мне не думай, поняла? — он посмотрел ей в глаза. — Поняла?!

— Поняла, — ответила Кася тихо, одними губами.

Предчувствие беды, холодное, как ледяная глыба, зашевелилось в животе. Тонда приложил палец к губам, призывая к тишине, и лег, но глаза не закрыл. Слушал, что происходит, и Кася тоже слушала. Колено чесалось, зудело, а во рту появилась странная горечь, будто еловую ветку пожевала.

— Кася! — крикнул Лиса. — Что там колдун?

Кася посмотрела на Тонду. Тот перехватил ее взгляд и кивнул.

— Спит! — крикнула Кася. — Жар у него!

Внизу зашушукались, послышался плеск — вино, догадалась Кася.

— Давай к нам! — крикнула Найдена.

Кася снова посмотерла на Тонду.

— Иди, — шевельнулись его губы.

Кася напротив — думала, что скажет остаться. Она осторожно пошевелилась, отодвинула занавесочку, свесила ноги. Ее тут же схватили, вырвали наружу, повалили на пол. Лиса навалился сверху, придавил коленом и руки скрутил. Кася завозилась, задергалась, но колено только сильнее в спину уперлось.

— Тихо лежи, — велел степняк. — Лучше будет.

Кася попыталась приподнять голову, посмотреть вокруг — ей не мешали, но многого было не разглядеть. Кикиморка где-то пряталась. Серафима стояла в углу. Щука — за столом сидел, но в том, как вытянулись его ноги, было что-то неправильное. Петер беспокойно постукивал носком по полу: тук-тук-тук, тук-тук-тук.

Бубенцы зазвенели серебряно, зашелестела одежда.

Найденины сапожки, щегольские, красные, оказались рядом с Касиным лицом.

— Подними, — велела она.

И Лиса рывком поднял Касю, приставив что-то острое к ребрам.

Теперь было видно, что Щука лежит на столе, как перебравший пьяница, руку под голову подложив. Он спал, это было видно по тому, как вздымалась грудь и раздувались ноздри. Петер — не спал, сидел, нахохлившись, и смотрел на Касю злым, острым взглядом.

— Кася, — сказала Найдена и подошла ближе. — Не хочешь ли черта мне отдать?

Она улыбалась приветливо, как любимой сестре, но острое железо, упиравшееся Касе в бок, говорило совсем о другом. От Лисы пахло вином и травами, потом, веселой злобой тянуло — Кася ее тоже чуяла. Так же, как чуяла страх — от Серафимы, смятение — от Петера. Только Найдена не пахла ничем, кроме порчи и самой себя.

Прав был Тонда, когда велел Демьяна пока не звать.

— А на кой тебе черт? — спросила Кася.

— Как это? — Найдена подняла брови. — Мстишу убить!

Кася усмехнулась:

— Самой проще, Найдена, — сказала она.

— А тебе зачем черт? — спросила Найдена. — Если ты все сама и сама?

— А незачем! — ответила Кася. — Отпущу его, как жениха своего упокою. А сама домой вернусь.

— Так отдай! — вскинулась Найдена, выкрикнула это Касе в лицо: — С чертом столько всего сотворить можно! В золоте, в шелках ходить! Бед не знать!

— Правда? — спросила Кася ехидно и вспомнила Ждану. — И что бы ты сделала, будь у тебя черт?

— Убила бы Мстишу и сама княжной стала бы! — ответила Найдена. — Или дом бы отстроила для дядюшки! Деда бы вылечила...

Касе стало ее жалко. Правда Демьян сказал: у Найдены сердце доброе. Просто добра она не ко всем.

Можно было бы напомнить про то, как Найдена к ней в подруги просилась, но Кася сглотнула горьковатую слюну, вздохнула и сказала совсем другое.

— Не боишься, что дорого за это заплатить придется? — спросила она. — Вон, у Петера можешь спросить, как черт плату берет. Петер! — Кася посмотрела на него. — Расскажи своей госпоже, каково оно!

Петер отвел взгляд, промолчал. Ему не нравилось то, что Найдена делала, но он отчего-то не торопился вмешиваться. От этого Касе горько стало.

— Что, молчишь? — спросила она ядовито. — Раз нечего сказать, то я расскажу! Черт, Найдена, твою душу есть будет. Это больно, как любимого терять. Даже больнее, — Кася чувствовала, что по щекам потекли слезы. — Будто вдруг понимаешь, насколько ты один на этом свете, никого нет, кто родным был бы. Нет, не могу, — всхлипнула она. — Не описать, как это больно!

Найдена слушала ее, сжав губы, и не ясно было, о чем она думает.

— Будь моя воля, никогда бы с чертом не связалась! — выпалила Кася. — И тебе не отдам! Не потому что жадная, нет! — она схватила воздух ртом, потому что в груди его не хватало. — Потому что никому не пожелаю того, что он...

Найдена вдруг ударила ее по лицу, наотмашь.

— Замолчи, — сказала она холодно. — Не хочу твое нытье слушать! Стращаешь больше!

Глаза ее сощурились. Кася видела, что Найдена посмотрела куда-то ей за спину, а потом кивнула — и то острое, что упиралось Касе в бок, исчезло на миг и вернулось уже с горячей, страшной болью.

Боль эта заслонила собой остальной мир. Подогнулись колени, ладони ударились об пол. Рядом кто-то кричал, топали ноги, бились кулаки о тело, билось тело о стены. Кикиморка в суете прошмыгнула к Касе, потянулась к ране, которую та зажала рукой — красное, теплое текло из Каси, набряк пояс, пропитался кафтан. Кикиморка приложила крошечную ладонь туда, где билось, где болело, откуда вытекала жизнь — и стало легче.

Потом сапог Лисы отшвырнул нечисть в сторону.

А потом Лису повалила на пол Серафима.

Касю подняли чьи-то руки, толкнули к выходу. Она оглянулась — увидела свалку тел, увидела Тонду, который был бледен, бел почти, как печная стенка, держал Найдену за пояс, а Найдена тянулась к Касе и было в ней что-то от Жданы в этот миг.

Только Щука спал за столом, как ни в чем ни бывало.

Петер вытолкнул Касю в сени, поволок дальше, на крыльцо. Кася испугалась — сейчас убьет. Что тогда с чертом будет? Достанется ли Найдене, если Кася умрет? Не это ли Найдена задумала?

А потом Кася подумала: а где черт? Неужели не почуял, что ей плохо?

И от этой мысли еще страшнее стало.

Петер отпустил Касю, перевел дух, наклонившись и опершись о свои колени. Кася стояла напротив, держалась за бок. Предночье, ясное, светлое, с малиновым заревом на западе и нежно-лазоревым небом, холодило щеки, кусалось морозцем. Сквозь запахи зимы, лошадей и дыма пробивался еще один — запах крови, ее, Касиной, крови.

— Тебе бежать надо, — сказал Петер.

— Ага, — ответила Кася, все еще не веря, что он ей помог.

— А я дурак.

— А Тонда? — спросила Кася и вспомнила, как тот велел ей о нем не думать, если что случится.

— А колдуну помо... — он не закончил, захлебнулся словами, когда горло ему пронзила толстая стрела.

Найдена опустила самострел. Она стояла на крыльце, одна, растрепанная, с порванным воротом рубахи. В меркнущих сумерках Касе показалось, что на лице Найдены отразилось почти детское удивление, как будто бы она не знала, что если выстрелить в человека и пробить ему горло, то человек упадет на снег мертвым.

Боль в боку проснулась: чары кикиморки истлевали, надолго их не хватит. Кася прикрыла глаза. Она часто дышала, глотала морозный воздух с жадностью. Серце в груди бешено билось, того и гляди — пробьет ребра и выпрыгнет.

Нет, не бывает такого!

А что бывает?

— Зачем? — прошептала Кася, когда Найдена подошла ближе.

Та остановилась в паре шагов, замерла. Отбросила бесполезный уже самострел. Посмотрела на Касю, задрав подбородок, но не сказала ничего. Кася не могла ее прочитать, как прочитала в избе Серафиму и Петера.

Темнота вокруг густела, наливалось мраком небо, крепчал мороз. Луна, круглая, как звериный глаз, показалась над холмами, свет ее лился на землю, делал все вокруг серебряным, тени — черными, страшными.

— Затем, — сказала Найдена. — Что надоело мне в башне без дела сидеть, а дядька меня никуда не пускал. Будто безрукая я, бесполезная! — выкрикнула она яростно.

— Хорошо же ты пользу доказала, — усмехнулась Кася и вспомнила это Найденино "я бы убила".

Нет, Демьян не прав был: не такое уж доброе у разбойной царевны сердце. Не в дядьку пошла.

Найдена вдруг вздрогнула, провела ладонью по лицу, смахнула невидимые слезы, шмыгнула носом.

— Я все испортила, — выдохнула она и разрыдалась, упав коленями в снег.

Кася отступила на шаг, испугавшись этого порыва. Она посмотрела на крыльцо — не появится ли еще кто, Лиса, например? У этого-то не только самострел будет, но и нож в сапоге и шило за поясом. Он Касю сразу убьет, реветь в снегу не будет. Но нет, из избы больше никто не выходил. Кася сглотнула, не зная, что теперь делать. Мысли путались, тело мерзло и теряло вместе с кровью силы — оно уже казалось Касе чужим, слишком медленным, непослушным.

Найдена замерла, вскинулась, уставилась куда-то в сторону, где ворота. Кася подумала, что та голову ей опять дурит, но когда Найдена закричала, совершенно по-девичьи, будто увидела крысу или дохлую ворону, или кто за шиворот ей льдинку закинул, и отползла назад, дергаясь и не переставая кричать, — вот тогда Кася обернулась.

У ворот стоял Богдан, стоял — и гладил бок белоснежного коня, того, который у Демьяновы сани возил с таким же братом. Того, на котором Найдена, видать, приехала, раз привязан он был у ворот, а не совсеми в хлеву. Богдан его гладил, конь подставлял голову, махал хвостом, тыкался белым носом в плечо мертвецу, а тот — Кася ушам не поверила! — смеялся, будто лед шелестел, крошился, падая вниз.

И на Касю совсем, совсем не смотрел. И не пахло им совсем, а, может, Кася не чувствовала запаха сырой земли и тлена — все забивала кровь.

Там, где лежал Петер, на снегу тоже пятно расползалось, черное в свете луны, а на деле — красное, как давленая клюква.

Хлопнула дверь — выскочил Лиса, замер, выругался по-своему, по-степному, назад в избу убежал. А Кася бросилась к Богдану. Ей казалось — быстро, а было — медленно, еле волочились ноги, вязли в снегу.

— Здравствуй, Богдан, — выдохнула она, когда до того оставался — шаг.

— И ты здравствуй, Касенька, — ответил мертвец, гладя конскую гриву костлявой рукой. — Что-то не торопилась ты ко мне! Заскучал я! Дай, думаю, проведаю, как она там? — он усмехнулся остатками губ. — Смотрю, а ты ко мне ближе стала! Капает из тебя жизнь.

— Капает, — ответила Кася. — Скоро совсем твоей стану.

— Что? Не помогли добрые люди? — спросил он с грустью. — Зря тебя к ним отвез!

— Помогли! — заверила его Кася и еще шажок сделала, схватилась за Богданов рукав — ткань была промерзлая вся, хрупкая, под пальцами сыпалась будто бы. — Это один такой... недобрый среди них попался.

Найдена что-то кричала за спиной, а Кася потянулась к Богдану.

— Милый, — сказала она, улыбаясь едва — сил не хватало. — Ехать надо, за шкурой-то. Луна ярко светит, дорога легка будет, гладко ляжет. Конь дорогу знает… Знаешь же, родной? — Кася потянулась к Найдениному коню.

Тот покосился на нее темным, как полынья, глазом, серебряно заржал, ткнулся носом в локоть.

Богдан замер, посмотрел на нее — в черных провалах мерцало что-то, будто и правда были там глаза.

— Нас ждут там, — сказала Кася. — И дом твой ждет. Пора, Богдан!

Касе казалось: видит она и мертвое тело, и того, кем оно было когда-то. Черты его, знакомые, милые, проступают над истлевшей плотью, оттого и кажется, что улыбается Богдан, пусть и нет у него уже губ. От того кажется, что мерцают глаза, хотя и нет у него уже глаз.

Здесь ли душа Богданова, та, которая птицей станет?

Кася смотрела на мертвеца и понимала: здесь. Слышит ее сквозь голод лютый, к ней тянется.

— Ну, так поехали! — сказал Богдан радостно.

Он легко подхватил ее — в боку снова закололо, Кася охнула — усадил на спину коня, сам рядом запрыгнул. Серебристая сбруя, ледяная, колючая, сама под его пальцами возникла. Снежный вихрь взметнулся под копытами, засвистел в ушах ветер, лицо обожгло холодом, снежинки в щеки впились.

Кася едва успела обернуться, бросить из-за плеча взгляд — увидела, как кинулась за ними Найдена, как снова открылась дверь — вышел Щука, который тащил за ворот Лису. Тонды не было, от того сердце вниз упало.

Рука Богдана поудобнее перехватила Касю, легла ей на пояс, крепко прижала к телу.

— Не мерзнешь, любовь моя? — спросил Богдан.

— Нет, Богданушка, — отозвалась Кася. — С тобой мне — не холодно.

Она сунула руку за пазуху, проверила нож — тот на месте был. Никуда не делся. Только ножны были липкими, и все было липким — рубаха, пояс, все пропиталось кровью. И пальцы Каси тоже были в крови.

Ветер свистел в ушах, летели вокруг снежные искры. Луна светила ярко, почти как солнце, и бежала по белому снегу глубокая, черная тень: это мертвец вез Касю прочь от людей, на верную гибель.

II

Касе казалось: не по земле они едут, а над землей летят. Вот перемахнули речку, скованную льдом: из полыньи посмотрели на Касю злые рыбьи глаза водяного духа. Вот пронеслись по улице большого села: черные дома стояли тихо, как мертвые, собаки не лаяли, не пахло ни дымом, ни хлебом, ни человеческим жильем. На высокой колокольне Кася увидела огонек, блеклый, призрачный, заметила там белесую тень мужика в высоком колпаке. Отвернулась — не нужно было за нечистью подглядывать, не к добру оно. Вот объехали лесок по самому краю, а из леса вышла лиса, наклонила ушастую голову, тявкнула им вслед.

Долго ли, коротко ли, быстро ли, медленно ли — но долетели они туда, куда было нужно.

Деревянная княжеская усадьба стояла у самого леса. Была она большой: Касин родной двор пять раз внутри поместить можно было! Когда-то давно, наверное, вела к высоким резным воротам расчищенная дорога, но сейчас вокруг лежал снег, ровный, белый. Только звериные следы по нему бежали, как стежки по ткани.

Богдан остановился у ворот, спрыгнул на землю, помог Касе спуститься.

— Вот и приехали, душа моя, — сказал он. — Видишь, как я говорил. Дом у меня деревянный. И братья — рядом живут.

Кася посмотрела наверх: как в ее сне, на воротах висел мертвец. Не без труда — в лунном свете-то! в полуистлевшем-то трупе! — но узнала она Красавицу, ведьмовское чутье помогло. Повесили его уже мертвым, с разодранной грудью. Видимо, в назидание другим постарался Волчок.

— А я-то думала, ты про гроб говорил, — сказала Кася.

Бок почти не болел, только холодно было ужасно. Не от мороза — от близости смерти. И ее, Касиной, и той, что была вокруг.

Богдан расхохотался низким, каркающим смехом.

— Был бы, Кася, у меня гроб, так спал бы я в нем, — сказал он. — Чего стоишь? Проходи!

Кася вошла в ворота.

Это место когда-то было красивым, богатым, полным жизни, людских голосов. Кася помнила городские усадьбы в Торжке, но они ни в какое сравнение не шли с этой! Господский дом в два яруса смотрел на Касю окнами, в которых сохранилась еще стекло — не слюда даже, настоящее стекло! Луна отражалась в нем и окна казались живыми, будто бродит кто-то там, внутри, по темным покоям.

Пахло гарью, пахло падалью и почему-то — гнилыми яблоками.

Невдалеке чернели деревья — сад, поняла Кася, только собирать яблоки некому было, вот они и попадали, сгнили.

Она видела сгоревшие амбары, остов конюшни, уцелевший хлев, колодец под покосившимся навесом. Ни души здесь не было, но Касе казалось, что тени тех, кто жил здесь когда-то, наблюдают за ней.

Тишина стояла — мертвая, только скрипело что-то, да ветер снегом играл, гонял поземку, как лиса зайца.

— Демьян! — крикнула Кася в эту тишину. — Чертушко! Ты где?!

Мир не ответил ей — только звездное небо качнулось, обернулось тысячеглазой тьмой, посмотрело вниз.

— В колодце он, — сказал Богдан, усмехаясь зубасто. — Мстише надоело его гонять, вот и запер, где нашел.

Кася распахнула рот, холодный воздух глотнула, как воду, закашлялась. Боль снова проснулась, разлилась по телу. Запахло кровью. Кася прижала ладонь к боку, захромала к колодцу, Богдан пошел за ней.

— Моя будешь! — сказал он весело. — Недолго осталось!

— Буду, буду, — ответила Кася, не оборачиваясь.

Кикиморкино заклятие, золотая горячая заплата на коже, истаяло, не затянув рану до конца. Может, если бы не оно — давно бы Каси не стало, по дороге бы умерла, а то и во дворе Серафиминого дома.

Она упала на колодец, часто задышала. Щеку жгло холодом, тонкий ледок на деревянной крышке кололся, кусался больно. И пахло гадко — почти так же, как пахла Найденина порча. Кася едва поднялась, посмотрела: на крышке вился узор, нарисованный чем-то черным.

— Сдвинь, — велела она Богдану.

— Сама сдвигай, душа моя, — ответил тот. — Чертовой кровью там заперто, не могу ее коснуться.

Кася зажмурилась. Деревянная крышка промерзла вся, отяжелела от льда, а в Касиных руках сил почти не осталось. Пришлось плечом упереться, ногой оттолкнуться. Только на крошечную щелочку Кася смогла крышку сдвинуть, но и этого Демьяну хватило — вылетел черным вихрем, упал на землю кудлатым псом. Сел, уши прижал и завыл тоскливо.

Кася привалилась к колодцу. Сил встать уже не осталось.

Звездная ночь на нее смотрела сверху, выл ветер в вышине, с разбега заныривал в пустые окна старой усадьбы — холодно там было, не спасали ни стены, ни одеяла, в которые Мстиша завернулся, свил себе из них гнездо и сидел там, раны зализывал. Огонь бы разжечь, да боялся раненый Волчок огня больше, чем холода. Это Мстиша мерз, в одеяла кутался, дрожал весь от холода и от боли.

Кася позвала его, погладила светлые волосы, слипшиеся от крови, за собой потянула. Проснулся Волчок, зарычал беспокойно, но Мстиша пошел — и он пошел к Касе. Принюхался к ветру: почуял кровь, почуял, как жизнь вытекает из ведьмы, и оскалился во всю ширь клыкастой пасти, язык алый высунул, нос себе облизнул. Улыбался он по-волчковому, хищно, радостно и зло. Страшно было от той улыбки, но Кася все равно звала их в себе — обоих, единых, связанных проклятием.

Демьян заворчал, заскулил, начал превращаться из пса в черного, страшного, но Кася велела ему тихо сидеть, затаиться. Потом поможет, когда время придет. И Богдан пропал — спугнул его Волчок, заставил спрятаться. Касе тоже страшно было, но она встала, опираясь о бок колодца, и посмотрела, как ползет по снегу к ней черная тень — и человек вроде, и зверь. Так посмотришь — одно, а так — другое.

А луна ярко светит, видно Мстишу ясно, как днем: как идет он, рукой за плечо держится, ногу волочит, а сам улыбается. Тень у его ног извивается вся, меняется, растет, к Касе тянется длинными лапами.

— Здравствуй, красавица! — сказал Мстиша громко. — Что, нашла меня?

— Нашла, — сказала Кася. — Долг вернуть хочу.

— И черта наслала, — Мстиша покачал головой, будто сожалел об этом. — Сначала тебя убью, потом его, — сказал Волчок и клацнули зубы в пасти.

Страшно было и больно, когда он ее есть начал, но Кася коленом в пасть уперлась, рукой за пазуху нырнула, схватила нож, сама в Волчка полезла. Она помнила, что Тонда делал, как сшивал их двоих, помнила, как видела эти нити, швы и заплаты. Она крикнула Демьяну, чтобы держал Волчка, и начала распарывать то, что осталось от колдовских швов. А за ними — стала срывать со Мстиши Волчка, как шкуру с кролика.

Прав он был, когда говорил, что они срослись давно, одним целым стали. Кася тянула и рвала, сама рычала, как зверь, запускала пальцы в теплое, живое, и резала там, где ногтей и колдовства не хватало. Это было не просто: если бы не колдовство Тонды, если бы не Демьян, который Волчка весь день гонял, если бы не Богдан, который объявился вдруг и потянул Мстишу, Кася не справилась бы.

Луна смотрела на них, круглая, желтая, и на ее лице застыло удивление. Звездная бездна дрожала, звенела от страха вся. Даже ветер замер и все застыло в мире, тишина навалилась — глубокая, как колодец.

Кася измазалась в крови, своей и Мстишиной, в черной — чертовой, в ошметках волчковой шкуры и еще незнамо в чем. Она стянула кафтан, потому что он промок насквозь, пропитался липким, горячим, отяжелел. Мороз отрезвлял, как пощечина, рука болела, в боку ныла собственная боль, а вокруг была боль — Мстишина.

Замер нож в Касиной руке, липкий весь, в крови, жире и шерсти. Он затупился уже, еле резал. Дзинкнула последняя нить, порвалась последняя жила, разрезанная острым чертовым когтем, дернул Богдан Мстишу на себя — и все они упали на снег, залитый кровью.

Кася дышала часто, сердце в груди билось гулко. Ее бы стошнило, если бы было чем, если бы были силы вытолкнуть из себя омерзение и страх. Но сил не было, только усталость и боль. Вот закроет Кася глаза — и заснет, и закончится все.

Черный, страшный навис над Касей — в глазах у него было звездное небо.

— Ты помирать что ли вздумала, хозяйка? — спросил он и положил когтистую лапу Касе на бок, там, где раскрылась снова рана, потому что всю силу, что у нее была, Кася вложила в то, чтобы Мстишу из Волчка вытянуть. — А ну не смей!

Он потянул Касину боль на себя и стало легче. Только все равно вращались звезды на небе, и луна вместе с ними, и пахло вокруг смертью — страшно так пахло.

Кася протянула руку, схватила Мстишино запястье, холодное, как ледышка.

— Живой он, живой, — сказал Демьян. — Пока живой. Надо в тепло оттащить, а то помрет. А ты ж не того хотела, а, хозяйка?

— Не того, — ответила Кася.

Демьян обернулся сначала тем ладным парнем, который у башни был, потом — мальчишкой, потом — мужичком в красном колпаке, будто не знал, кем стать. Стал возницей, помог Касе подняться, накинул ей на плечи свой тулуп, потому что Касин кафтан лежал на снегу истрепанной тряпкой.

— Вот так, хозяюшка, — сказал Демьян. — Вот так. Вот, видишь, как все вышло? Плохо что ли? Хорошо!

— Хорошо, — ответила Кася и улыбнулась сквозь слезы.

В груди щекотно было и больно чуть-чуть, будто бы распирало ее изнутри колючее, теплое что-то, светлое очень.

— А Богдан где? — спросила Кася, оглядываясь.

Демьян завернул Мстишу в шкуру мехом внутрь, поднял, кряхтя.

— Так на небо глянь, — глухо сказал он. — Спать ему пора, устал — и уполз, как небо посветлело.

Касе казалось, что все еще ночь кругом, но нет — с одной стороны звезды и правда гаснуть начали. Это сколько же времени прошло?

— Сколько ни прошло, все наше было, — ответил Демьян. — Пойдем, костер зажжем, Касенька. Катаржина, — поправил он себя. — Только нож не забудь. Сама знаешь, кому его отдать надо будет.

* * *

Черт показал Касе, как заставить огонь гореть, а воду — уйти прочь из дерева, чтобы оно стало пищей огню. Он показал ей точки на теле человека, на которые можно нажать — и кровь побежит быстрее, и те, от удара в которые тело застынет, окаменеет, станет почти неживым. Он рассказал, как начертить круг, за который ни черт, ни мертвец, ни прочая нечисть пройти не сможет, как заклясть от чужака дверь.

Мстиша, бледный и почти мертвый, лежал у огня. Большой костер получился, прямо на деревянном полу его разожгли — на паркете, сказал Демьян и громко смеялся над этим, а Кася понять не могла, почему. От огня шел жар, а Кася из того жара силы тянула, свои раны лечила и Мстишины заговаривала. Голова болела от этого, пальцы дрожали, но Кася держалась.

Демьян сбежал куда-то, вернулся с кувшином, дал Касе.

— Что там? — спросила она подозрительно.

— Вода святая, — ответил черт и рассмеялся, увидев ее удивленное лицо. — Сливки там, Катаржина. Пей. Только не много, плохо станет. Потом этого напои, — он кивнул в сторону Мстиши. — Когда очнется. А то захлебнется еще.

Сливки были жирные, холодные, вкусные — ничего вкуснее Кася в жизни не пила! От них в голове прояснилось и руки перестали трястись. И нутро согрелось лучше, чем от огня, правда, слегка тошнило.

Мир медленно светлел.

— Чего ждешь, Катаржина? — спросил Демьян. — Что делать будешь?

Он сидел рядом, широкоплечий, крепкий, тянул большие руки к огню — тоже грелся.

— Надо найти Богдана, — сказала Кася. — Гроб ему сделать и священника позвать.

— А потом?

— Попрошу тебя домой меня отнести, — сказала Кася. — И отпущу.

Демьян цокнул языком, покачал головой. Спросил еще:

— А князя куда денешь?

— Не знаю, — сказала Кася.

Вчера она сказала бы, что отдаст Мстишу Щуке, а тот пусть решает, а теперь все изменилось. Жив ли Щука? Жив ли Тонда? Что с Найденой стало? Приедет ли сюда кто — или Касе самой со всем разбираться?

Сквозь пустые окна, сквозь прорехи в крыше и дыры в стенах падал на них тусклый утренний свет, блекло-серый, холодный. От него зябко было и Кася подвинулась к костру поближе. Демьян кинул еще одно поленце, которое было некогда рамой пастурки со стены.

— Вот что, Катаржина, — сказал черт. — Гроб твоему Богдану я добуду. Закапывать сама будешь.

— Найти бы его еще! — выдохнула Кася.

— Поищем, — Демьян встал, отряхнул с коленей невидимый Касе мусор, поковырялся когтем в зубах. — Жди, вернусь скоро.

И он исчез в темноте, которой вокруг еще много было.

Кася снова осталась одна с Мстишей.

Теперь она его не боялась: Волчка-то уже не было, а без Волчка Мстиша — просто человек, хрупкий, как все люди, и очень слабый прямо сейчас. Жизнь в нем едва теплилась, Кася поддерживала ее, как могла: не зря же она его из Волчка выковыривала, сил столько потратила.

Волчкова шкура, похожая сейчас на обычную, волчью, только больше и будто темнее, служила княжичу постелью. Кася прикрыла его найденной здесь же шубой, очень потасканной, побитой молью и чьими-то зубами. Мстиша спал, дышал неглубоко и часто, иногда дергался во сне, приоткрывал рот.

Кася подошла к нему ближе, подвинула кувшин с остатками сливок. Во рту слюна выступила — хотелось самой все доесть, но Кася потормошила Мстишу, думая разбудить.

Он открыл глаза. Выдохнул:

— Опять ты!

— Я, — сказала Кася. — Поесть надо.

Он сомкнул губы, отвернулся от нее. Кася отхлебнула из кувшина сливки, причмокнула, облизнула губы. Мстиша заерзал, зло посмотрел на нее.

Глаза его были голодные — страх!

Кася помогла ему напиться, держала голову и кувшин, вытирала рукавом рот и подбородок, на котором пробивалась клочковатая, редкая борода.

— Вкусно? — спросила Кася ехидно.

— Вкусно, — ответил Мстиша и с тяжелым вздохом упал на шкуру.

Потрогал ее рукой, закрыл глаза и снова выдохнул.

Кася отползла, села прямо на пол, допила сливки.

— А ты говорил, что вы с ним — одно.

Мстиша ничего не ответил, просто трогал шкуру рукой. Потом спросил хрипло:

— Почему не добила?

— Не мне тебя добивать, — ответила Кася.

Он слабо усмехнулся, прошептал:

— Все равно ведь умру. Лучше от твоей руки, Катаржина.

Кася вздрогнула от того, как он произнес ее имя. Испугалась, что еще что скажет — такое, что девицам говорят, чтобы у них колени подкашивались и мысли в голове плыть начинали. Но Мстиша молчал.

Может быть, подумала Кася, тяжело ему без Волчка. И на шкуре его лежать — еще тяжелее. Она вспомнила разговор с Демьяном у башни, то, как подумала она: вот примет предложение черта — и никогда больше одинокой не будет. Вдруг у Мстиши так же — был он с Волчком вместе, а без него — совсем один на свете остался?

— Ты чего носом шмыгаешь? — спросил Мстиша, не открывая глаз.

— Жалко тебя, дурака.

— В жопу себе жалость засунь, дура деревенская, — огрызнулся он и замолчал надолго.

Еще и отвернулся. И потом отвернулся, когда Кася пошла еще деревяшек поискать и осмотреться, потому что что-то было не так.

Она прошла мимо лестницы, ведущей наверх, туда, где зиял тусклым светом дверной проем. Сама дверь, двустворчатая, вся украшенная резьбой и узорами, лежала выбитая. Кася вышла на крыльцо, щурясь от света, который показался ей слишком ярким, а когда глаза привыкли — ахнула.

Во дворе перед усадьбой сидели птицы!

Сотни птиц, маленькие и побольше: пестрые сойки, черные грачи, красногрудые снегири, скромные воробушки и хохлатые свиристели. Зяблики, пеночки, щеглы, пара сорок, ворона и даже сова-сипуха, которая таращила на Касю темные глазищи и вертела головой. Птицы трещали, свистели, чирикали, ухали, каркали и кричали. Они суетились, прыгали, перелетали с места на место, ковырялись в снегу.

Метвая тишина усадьбы разбилась от птичьих голосов, а потом они взмыли вверх — зашелестели крылья, поднялся ветер, полетели во все стороны перья и пух. Кася на миг отвернулась, прикрыла глаза рукой, а когда снова посмотрела на двор — птиц уже не было, только черные точки в небе и пестрые перья на снегу.

Когда Кася вернулась к Мстише, костер почти догорел, остались угли внутри круга из ровных, вытесанных кем-то камней. Сами камни тоже нагрелись, их жара было достаточно, чтобы не мерзнуть и чтобы тянуть его, подпитывая силы, и Кася не стала снова разжигать огонь. Она села на груду одеял и ветоши, которую они натащили с чертом, и сама не заметила, как задремала.

Разбудил ее звук — неправильный, непривычный, чужой здесь, в усадьбе, где не было никого, кроме них с Мстишей. Кася открыла глаза, вскинулась, потянулась к поясу, за который был заткнут уже не такой острый, но все еще опасный нож.

Она услышала шаги. Вскинулась, сердце забилось радостно: Демьян вернулся! Но нет, это был не черт: тот, кто шел к ним, крался, ступал осторожно, желестел одеждой...

...звенели бубенцы в косах.

Кася подпрыгнула, вынула нож, приготовилась драться, кусаться, царапаться, черта звать — что угодно! Мстиша тоже поднялся на локтях, сонно повел головой, откинул с бледного лица слипшиеся волосы. Кася видела, насколько он осунулся: уже не красавец перед ней был, а тень того красавца. Будто вместе с Волчком покинула его та кипучая, жаркая сила, которую Кася видела и которая — она не могла себе лгать — нравилась ей.

Найдена вышла из-за угла, напуганная, тихая, с самострелом в руке.

— Опусти! — велела ей Кася. — Опусти, а то сожгу тебя!

И попросила огонь вспыхнуть. Тот отозвался, выпрыгнул из углей, затанцевал на них, вытягивая последний жар.

Найдена застыла. Пламя отразилось у нее в глазах. Самострел опустился вдоль ноги.

— Я с миром пришла, Катаржина! Не трону тебя!

— Не верю! — крикнула Кася.

Найдена ничего не ответила. Она смотрела на Мстишу, губы ее дергались, ноздри раздувались, как у зверя. Касе казалось — вот-вот кинется на Мстишу, придушит, порвет.

— Что, спасла князя? — спросила Найдена — как выплюнула.

— Спасла, — ответила Кася. — Щуке отдам. Пусть он судит, как решит.

— Щука его на воротах повесит, вместо сына своего любимого, — Найдена подняла самострел и прицелилась.

Мстиша попытался отползти, но зря: негде было спрятаться, да и сил у него не осталось. Кася не успела ни крикнуть, ни дернуться, ни попросить у ветра, у огня, у кого угодно еще — помешать тому, что случилось. Звонко дзынькнула тетива, тяжелая стрела сорвалась и ударила Мстише в лоб, пробила кость, вышла с другой стороны.

Найдена опустила самострел. В этот раз на лице у нее не было удивления или испуга, только холодная решимость, прочная, твердая, выросшая из злости.

Кася закричала.

Черный вихрь налетел на Найдену, повалил ее, отбросил в сторону. Страшный, когтистый Демьян загородил Касю, пасть оскалил — не подходи! Только зря — Найдена замерла на полу, не шевелясь.

— Не тронь! — крикнула Демьяну Кася.

Хвост, похожий на хлыст, ударил об пол:

— Ты кого защищаешь?! — прорычал черт.

— Я себя защищаю! — выпалила Кася. — Я тебя о смерти не просила!

— А я знаю, — Демьян вернул себе человеческий облик, только глаза сверкали зло и чудились во рту острые клыки. — А я знаю, что не просила. Не убью. Но поломаю, если еще полезет.

Он похромал к самострелу, поднял его, бросил в огонь. Тот с жадностью накинулся на оружие. Кася подошла к Найдене, села на корточки рядом с ней, проверила, дышит ли. Дышала. Руки и ноги целы были, только из носа, разбитого об пол, тонкая струйка крови текла.

Кася встала, опираясь на стену. На тело Мстиши она смотреть не хотела — слишком больно было. Кася смотрела туда, откуда Демьян шел, и не один — вел с собой отца Илью, положив тому руку на плечо, чтобы священник никуда не сбежал. А тот и не собирался будто, озирался вокруг, головой качал, говорил что-то. Увидел Касю — руками развел:

— Ба! — сказал он и поправил мешок, который нес на плече. — Вот так встреча! А Тонду где потеряла?

— Не знаю, — сказала Кася, еле шевеля языком. — Ничего не знаю.

Голова у нее кружилась, колени дрожали, мысли путались — не укладывалось в Касиной голове то, как это черт с попом рядом идет!

— Едет он, — ответил за нее Демьян. — Рассвет не успеет выцвесть, тут будут. Ты садись, отец Илья. Сам видишь, работы — по горло, трижды меня проклянешь, пока всю сделаешь!

— Не прокляну, — пообещал тот. — Я работу люблю, особенно, когда платят щедро.

Дальше Кася не слышала: она сползла по стене к Найдене и вокруг стало черным-черно.

* * *

— Что, дева, нашла своего жениха? — спросил отец Илья.

День разгорался, солнце сияло сквозь дымку, грело воздух. Пахло талой водой. Кася щурилась на свет, ежилась — она протерла лицо и руки снегом, как смогла — так и отскребла от себя грязь и кровь.

— Нашла, — сказала Кася.

В животе заурчало.

Маленький костер, новый, разожженный под ясным небом, весело трещал, пожирая дерево, ветошь и сухие веточки. Над ним висели на перекладине два котла, в одном таял снег — Касе умыться, во втором отец Илья варил кашу, помешивал ее деревянной ложкой, пробовал, щурился от удовольствия. Кася тоже попробовала, но священник пока к каше ее не подпускал.

Сказал: вот руки горячей водой вымоет — тогда и поест.

— Под яблонями нашла, — вздохнула Кася.

Тело Богдана лежало в яме у яблонь, засыпанное снегом. Такая себе могила вышла: неглубокая, грязная, полная трухи, старых листьев и веток, каких-то досок. Яблоки, морщинистые, мерзлые, там тоже лежали. Зима сохранила то, что осталось от Богдана, чуть лучше, чем других мертвецов на Мстишином дворе, и к большой удаче — до него не добрались звери, не растащили на куски, а то долго Касе пришлось бы его собирать.

Звери, казалось, вообще обходили это место.

Кася вспомнила птиц, которых видела утром. Можно было бы рассказать о них отцу Илье, но Кася решила оставить воспоминание при себе — до поры.

Сейчас она слышала, как где-то поет синица. Иногда раздавалось раскатистое, низкое карканье ворона. Под яблонями прохажилвалась сорока, била клювом яблоки.

— А вот и готово! — сказал отец Илья. — Подставляй руки, дева.

Вода в котелке, топленый снег, была достаточно горячей, но не обижигающей. Кася намылила руки сероватым мылом, которое дал ей священник, долго терла темные пятна, пыталась выковорить грязь из-под ногтей. Ей очень хотелось в баню — смыть с себя все это, до царапин скрести кожу, чтобы вместе с потом и грязью сошла с нее память об этой ночи. Но пока было только так — и Кася была благодарна.

Воды хватило, чтобы умыться. Священник протянул Касе тряпицу, вытереть лицо.

— А ты подготовился, отец Илья, — сказала Кася.

— Так опыт-то, Катаржина, с себя не сбросишь и не пропьешь. Всякое в жизни было, знаю, что с собой крупу и полотенце лучше взять. На вот, — он протянул ей ложку поменьше. — Ешь. Набирайся сил, а то не сдюжишь жениху своему могилу выкопать.

Он оставил Касю наедине с котелком разваристой каши, а сам пошел звать Найдену.

Та пряталась от них за стеной. Пес-Демьян сторожил ее, чтобы не сбежала и еще бед не натворила, но Кася почему-то знала, что Найдена никуда не денется.

Она не успела отложить в сторону ложку, как на полях перед усадьбой показались два всадника. Сначала Кася испугалась, потом разглядела в одном из них лохматого Тонду, и улыбнулась.

Солнце поднималось все выше, лениво ползло по небесному своду. Дымка рассеялась. По ярко-голубому небу плыли редкие облачка. Отец Илья с колдуном и Щукой у костра говорили о своем, а Кася взяла лопату и ушла к яблоням.

Земля была мерзлой, твердой, но ведьма с ней договорилась, потратив на это все те колдовские силы, которые оставались. И все равно выкопать Богдану могилу оказалось очень, очень тяжело. Демьян-мальчишка стоял рядом, но только советы раздавал. Щука подходил, предлагал помочь, но тут уже Кася огрызнулась:

— Я сама! — и тот отстал, побоялся с ней связываться.

Принять помощь казалось ей неправильным.

— Да куда ты торопишься! — говорил Демьян. — Забрала бы с собой, до весны бы подождала.

— Нет, — ответила Кася, вытирая со лба пот — только грязь размазала. — Я обещала. А то вдруг до весны за мной ходить станет?

Она постояла у края вырытой ямы, отдышалась. Сказала черту:

— Ты гроб обещал добыть, помнишь?

— Помню, — ответил тот и нахмурился.

— Вот раздобудь! — велела Кася и вернулась к работе.

Черт, ворча, исчез, а копать вскоре стало легче: земля под лопатой крошилась, сыпалась, легко рвались тонкие корешки. К закату Кася выкопала яму себе по пояс и решила, что хватит с Богдана.

Вместе с Тондой они нашли в усадьбе белое полотно, которое было когда-то давно занавесью на окнах. Вместе с Тондой перетащили тело Богдана к могиле, а там и черт гроб принес. Отец Илья прочитал над телом то, что нужно было, и так Кася похоронила своего несостоявшегося жениха.

Когда последняя лопата земли легла на место, были уже сумерки, прозрачные, светлые. Кася оперлась на лопату, замерла. Ночная тишина была не такой, как накануне, не мертвой, тяжелой — а живой. Ветер пел где-то в вышине, переговаривались звезды, пыхтел рядом отец Илья, пахло гнилыми яблоками, разрытой землей и дымом от костра, который жег Щука, чтобы растопить лед и снег. Ему тоже нужно было похоронить своих мертвецов, но это было уже не Касино дело.

— Вот видишь, дева, — пробормотал отец Илья, поглаживая бороду. — Хорошо, когда все хорошо кончается.

Кася не ответила.

Налетел ветер, по-странному теплый, и ей показалось, что кто-то подошел к ней сзади, ласково обнял, голову на плечо положил.

На черный лоскут земли слетела с веток маленькая птица. Свиристель!

Кася с отцом Ильей замерли, а птица попрыгала, повертела хохлатой головой — и упорхнула по своим птичьим делам.

— Душа к господу улетела, — вздохнул отец Илья.

Кася знала, что он прав, но все равно по-ведьмински ехидно хмыкнула.

* * *

Они вернулись в дом у мельницы ранним утром, когда ночь только начала светлеть. Чертовы сани, пусть и неслись быстро, как ветер, в миг перенестись с места на место не могли. Кася дремала в санях, закутанная в чужую лисью шубу, а когда просыпалась — проносилась мимо звездная ночь, поля и леса, холмы и замерзшие реки.

Тонда тоже спал, натянув на уши теплую шапку.

Белый конь, один, летел над землей, поземка кружила за санями, луна смотрела на мир — и удивлялась ему и его чудесам.

Дом Тонды стоял, занесенный снегом по самые окна. Пробираться к нему пришлось, увязая в сугробах, откапывать дверь. Кася боялась, что, пока их не было, что-то случилось, но нет: дом встретил тишиной и покоем, домовой вышел из-за печи в облике кота, потерся о ноги Тонды.

— Ну здравствуй, дедушка, — сказал колдун и наклонился кота погладить.

— Я тогда это, — замялся Демьян на пороге. — Баню пойду проверю, можно ли починить. Вам, небось, помыться хочется обоим. Колдовство злое от себя отмыть.

— Уж будь так добр, — сказал Тонда.

— Нет, — вдруг воскликнула Кася. — Я обещала тебя отпустить. Ты теперь волен, Демьян. Свободный черт.

Демьян замер. Он казался ошарашенным, будто получил по голове пыльным мешком, погрустнел весь, плечи поникли. Черт развел руками, спросил удивленно:

— А как же банька? Я ж обещал крышу поправить!

У Каси из глаз слезы брызнули. Она бросилась к черту, обняла его, уткнулась носом в плечо, в колючую овчину тулупа.

— Ну полно тебе, полно, — Демьян гладил Касю по голове. — Развела сырость! Кася! Катаржина! — прикрикнул он и чуть отстранил ее от себя, взяв за плечи. — А ну хватит реветь!

— Не могу! — всхлипнула Кася и слезы рукой смахнула.

Опять грязь по щекам размазала.

— Вот как починю крышу, растоплю баню, злой пар сделаю, чтобы всю дурь из тебя вывел! — пообещал Демьян. — Хочешь — пойдем, мне поможешь.

И Кася пошла.

Мир светлел, гасли звезды, солнце в румяной дымке всходило над лесом и рекой. От полыньи у мельницы слышался плеск и тихое пение: это Осока вылезла в туман. Демьяне велел сходить, поздороваться.

— Нечего, — сказал. — Смотреть тебе, как я колдовать буду.

Осока улыбалась, щучьи зубы не казались такими уж страшными. За спиной у Каси что-то бухало, скрипело, ломалось — это Демьян ставил бане новую крышу.

— Как дела, живая ведьма? — спросила русалка.

В руке у нее было красивое Касино зеркальце.

— Сделала, что хотела?

— Сделала, — сказала Кася.

— И хорошо.

Кася пошла в баню первой и долго сидела во влажном пару, пока кожа не покрылась каплями пота, пока вся грязь не начала собираться в темные катышки. Кася отскребала их ногтями до красных полос, смывала с себя — и снова отскребала, мылилась остро пахнущим дегтярным мылом, раз за разом промывала волосы, глубоко вдыхала горячий воздух. И только когда почувствовала себя достаточно чистой — посидела в предбаннике и вышла к избе.

Было уже за полдень. Солнце прогрело воздух и с крыши звонко закапало, запахло оттепелью, мокрой древесной корой. Снег подтаял, просел, посерел весь, под ногами была холодная кашица.

Тонда куда-то ушел, может, к реке, предупредил бы, если бы далеко собрался. Демьяна тоже не было. На столе стоял горшок с кашей и солонина, больше ничего съестного в доме-то не осталось. Кася сняла с головы платок, взъерошила влажные еще волосы и села за стол.

Ей хотелось спать, глаза слипались, но и черта хотелось дождаться. Попрощаться по-человечески.

Дверь открылась. Кася вскинулась, думая, что вернулся колдун или Демьян, но в избу вошла молодая женщина. Она была хороша собой: высока, стройна, белокожа, чернокоса. На плече у нее сидел свиристель. Кася вскочила из-за стола, поклонилась:

— Здравствуй, госпожа.

— Здравствуй, Катаржина, — сказала Смерть. — Я пришла за службу тебя поблагодарить, — она подставила руку — и птица перебралась к ней на пальцы.

Смерть накрыла свиристеля другой рукой — и в ее ладонях оказалась маленькая деревянная птица, с большой палец величиной.

— Держи, — протянула она птицу Касе. — Подаришь кому.

— Кому? — удивилась Кася.

Деревянная птица была теплой, а если сжать в ладонях — то будто бы ерзала, царапалась коготками и клювом.

— Ты ведьма, тебе видно будет, — ответила Смерть.

Глаза у нее были белые, но Кася знала: все видят. Смерть окинула взглядом избу, покачала головой.

— Вот предлагала ему, — сказала она про Тонду. — Предлагала богатый дом в столице, учеников предлагала, а ты посмотри — живет на отшибе, с нечистью, деревенским мужикам чирьи сводит!

Она ворчала, но Кася слышала: гордится.

— Присмотри за ним, — Смерть посмотрела на Касю.

— Хорошо, — ответила та, и Смерть развернулась, подошла к двери.

Только тут Кася вспомнила про нож и поняла, что не знает, где он.

— Подожди, госпожа! — крикнула она.

Смерть обернулась.

— Нож тебе отдать надо!

— Нож? — улыбнулась Смерть. — Мне он на что? Нитки я и без него резать могу, а точить его мастер не станет. Себе оставь, Катаржина. Он, может, и затупился, но в добром деле тебе еще послужит.

— Это в каком же? — спросила Кася.

— Пуповины разрезать, — ответила Смерть. — Проклятия резать. Что? Думала, упокоится твой Богдан — и ты к жизни в доме батюшки вернешься, как ни в чем ни бывало? Нет, Катаржина, — улыбка Смерти была печальной. — Ты свою судьбу спряла другой, а я вижу, она тебе по размеру. Бывай, ведьма. Надеюсь, не скоро встретимся.

— Прощай, госпожа, — сказала Кася, но слова ударились в закрытую дверь.

Деревянный свиристель нагрелся в ладони. Кася спрятала его наверху, под своей подушкой на полатях, и вернулась за стол.

Когда Тонда с Демьяном пришли, она уже спала. Будить ее не стали. Черт погрустил, что попрощаться не вышло, и в полночь ушел своей дорогой.