I

Три ночи Кася работала на Смерть. Три ночи она забиралась на полати, закрывала глаза — и оказывалась в горнице среди теней. Три ночи Кася садилась за прялку — прялка была новая, некрашеная, пахла свежесрубленной елью. Касины волосы лежали на гребне лопаски, спутанные в ком, потускневшие.

В первую ночь Кася думала — как же их прясть, не спрядутся же!

А потом закрепила волоски на веретене, закрутила, потянула осторожно и охнула от боли. Нить, удивительно прочная, впилась ей в палец, закапала кровь.

Кася сунула палец в рот, подумала: как бы работу не испачкать теперь.

— Что? — спросила Смерть. — Поранилась?

Она чай пила за столом, прихлебывала, сахарной клюквой заедала.

— Поранилась, — сказала Кася.

— Ты нитку кровью помажь, — велела Смерть. — Раз она просит.

Кася удивилась, но послушалась. Кровь из пальца склеила волосы, нить, что вилась вниз, к веретену, получалась темно-красная, прочная, но тонкая. Кася снова удивилась, а потом подумала, что там, где она находится, всякое может быть, и удивляться перестала.

Прясть Кася умела, но не любила. Нить у нее получалась прочная, но неровная: Ясна, когда видела, только головой качала. А Кася злилась: скучно было прясть, сидишь себе и сидишь, крутишь веретено, следишь, чтобы ниточка не порвалась. А ниточка тянется, не кончается кудель на гребне прялки. Пальцы немеют, голова вместе с веретеном кружиться начинает, в сон клонит.

С подружками на супрядках еще куда ни шло, а когда одна — ох, нет, Кася бы с большей охотой еды на два дня приготовила.

Но сейчас никуда было не деться от нелюбимой работы.

Прясть волосы было все равно, что прясть лен, сложно, но терпимо. Кася понимала, что дело тут — в колдовстве, принимала это, как есть. А что еще делать?

Крутилось веретенце, тянулась нить, болели Касины пальцы, руки, плечи. Глаза слезились от тусклого света, нос щекотали запахи: и гадкие, и вкусные. В животе урчало от голода, когда тянуло брусничным пирогом или жареным мясом. Желчь к горлу подступала, когда пахло тухлятиной, гнилью, будто кто рыбу порченую сварить решил.

Сновали туда-сюда тени — Кася знала теперь, что это прислужники Смерти, те, кто душу свою от грехов очистить должен, и те, кто себя госпоже пообещал. Лиц не разглядеть было, а когда Кася, осоловевшая уже от работы, отвлеклась, попыталась вглядеться, и вот уже проступили сквозь тени черты чужого лица, голос Смерти над ухом сказал:

— Не смотри, дура!

И Кася, вздрогнув, не стала смотреть.

Сама Смерть все больше за станком сидела или кружилась вокруг: перебирала ниточки, выкладывала узор. Протаскивала туда-сюда грузильца, а потом со звуком, похожим на чавканье, а порой — на усталый вздох, сдвигала бердо. Кася посматривала в ту сторону, когда уставала на нить свою смотреть, и казалось ей, что тянутся от станка нити во все стороны, много их, как звезд на небе, за всю жизнь не сосчитаешь.

— В свою работу смотри! — сказала Смерть сердито.

Веретено вращалось, нитка вилась, Кася смотрела на свои пальцы, смотрела, а потом проснулась в избе колдуна.

Весь день она так и пролежала на полатях, мучаясь от ломоты и жара. То проваливалась в дрему без снов, то снова просыпалась. Спустилась под вечер поесть и добрести до нужника, а потом снова спать легла. Тонда не сказал ничего, только травы заварил какие-то, от которых ломать меньше стало, а засыпалось — легче.

Заснула Кася — и снова у Смерти оказалась. Прялка ждала ее, но теперь рядом со скамьей стоял светец и горели ярко лучины.

— Ты хорошо поработала, — сказала Смерть.

Она сидела за столом и перебирала что-то в глубокой глиняной миске. Что-то маленькое, блестящее, на жемчуг похожее. Не зубы ли чьи?

Не всматривайся, Кася! Не смотри на то, что глазам твоим не предназначено!

Кася отвернулась, села за прялку, убрала за уши волосы — она еще не привыкла вот такой, стриженой ходить.

— За то, что поработала хорошо, — сказала Смерть. — Разрешу тебе задать один вопрос. Я на него отвечу. Только ты хорошо подумай, — смерть улыбнулась, посмотрела в сторону Каси, поводила носом, будто принюхивалась. — Не потрать на суетное, на глупости.

Она перевернула миску на сито, которое рядом стояло, и просеяла то, что в нем было, прямо на стол. Засеребрилась горка муки, Смерть смела ее в мешок и вышла.

Кася осталась одна со своей работой.

И снова стоило ей начать, как нитка порезала палец. Кася даже не дернулась: ну, саднило немного, что, плакать теперь что ли? Она сосредоточилась на работе: на нити из волос, на том, как пахла смолой и елью прялка, на вращении веретена. Чтобы не скучать, не бояться ничего в чужом темном доме, Кася запела, сначала неуверенно, робко, срываясь на шепот, потом — осмелела, затянула любимые песни, совсем не те, которым здесь, в этом месте стоило бы звучать.

Касе сначала весело стало, потом — тоскливо. Вот поет она о том, как влюбилась девушка, а сама думает: мне-то любовь ничего доброго не принесла, полюбила я — и где оказалась? Поет о доме, а саму тоска изнутри грызет, Кася думает: увижу ли снова дом, родителей, сестер? Поет о заре летней и думает: доживу ли я до лета, не сгину ли в чужой земле?

Когда тоска совсем заела, Кася замолчала.

Рядом раздался печальный вздох, будто бы кто-то слушал ее и загрустил, когда Кася петь перестала.

Кася вздрогнула, уронила веретено, обернулась, осмотрелась — никого не было, ни хозяйки, ни теней. Пришлось под лавку за веретеном лезть, заново работу переделывать — нитка-то порвалась. Пока под лавку лазила, все казалось, что смотрит кто-то из самых темных углов, ждет чего-то.

Стоило снова сесть за прялку, починить разорванную нитку, как скрипнула дверь и вернулась Смерть.

Запахло воском, ладаном и жженой землей. Смерть прошла мимо, шурша одеждой. Под ее ногами тяжело скрипели доски. Вот села она за стол, стукнула клюкой о деревянный пол — и появились тени, поставили на стол блюда, запахло кровью.

Кася не смотрела туда.

Она молчала и думала, о чем же ей спросить? О том, как Смерть выглядит для Тонды? А ее ли это дело, как колдун свою госпожу видит? О том, есть ли среди теней Касина бабушка и можно ли дать ей свободу? Про Маржану спросить, как она там? Про ведьмовскую учебу? Про ее, Каси, душу, поеденную чертом — много ли осталось?

Нет, все было не то. Это все любопытство праздное, не за тем Кася здесь!

Смерть закончила есть, вытерла тряпицей кровавые пальцы. На серебряном блюде только чья-то кость осталась.

— Что, Кася, надумала? — спросила Смерть.

Кася накрутила готовую нить на веретено, положила его на колено, подняла взгляд.

— Надумала, — сказала она.

— Так спрашивай, — велела Смерть.

— Как Богданову душу до срока освободить? — спросила Кася.

— Легко, — ответила Смерть. — Похоронишь его, как следует, снимешь проклятие, и душа птицей обернется.

— А как следует — это как? — спросила Кася.

Смерть, которая хотела еще что-то сказать, осеклась.

— А это, Кася, уже другой вопрос, — сказала она хрипло. — Поработаешь хорошо сегодня — и на него отвечу. Или на другой, вдруг, важнее покажется.

Кася вспыхнула, в горле пересохло. Нитка снова порвалась, пришлось переделывать.

Очнулась Кася у себя на полатях и снова ей было тяжко, ломотно. Сухое горло саднило, тело казалось тяжелым, чужим. А на пальцах, там, где касались они веретена и нитей, появились мозоли.

* * *

— Вставай уже, Катаржина, за полдень перевалило, — сказал домовой. — Хватит валяться, бока болеть будут!

Кася вскрикнула, подскочила, чуть головой о потолок не ударилась.

В избе было тихо и тепло. Сквозь щели запертых ставен едва-едва проникал дневной свет.

Кася спустилась вниз, проверила печь — нашла горшок с кашей. Дрова давно прогорели, печь медленно остывала. Значит, Тонда где-то ходит. А Демьян?

— Снаружи твой помощничек, снаружи, — промурлыкал белый кот и зевнул, клацнул зубами. — Двор сторожи-и-ит.

Он свернулся на лавке и сделал вид, что спит.

Кася поела. Голова у нее кружилась, тело все было — как не ее, непослушное, медленное, горячее. То ли купание в ледяной воде все еще аукалось, то ли и правда ночная работа за прялкой, пусть и казалась сном, но тянула силу из Каси.

После еды потянуло в сон. Кася вернулась наверх, сказала домовому:

— Разбуди до заката! — и заснула, задремала, неглубоко и без снов.

Мыслей никаких не было, чувств тоже, будто бы и на них сил не хватало. Только темнота во снах была, мягкая, как перина.

Домовой разбудил Касю, сев ей на грудь. Пощекотал лицо усами, выпустил когти:

— Просыпайся, Катаржина.

Кася открыла глаза.

Ей было лучше, но все равно шатало из стороны в сторону, приходилось у стенки стоять то и дело. Кася вымела сор, собрала половики и вышла прочь, в ясный, солнечный, золотой весь день. Аж глаза резало от того, какой он был светлый!

И теплый — аж с крыши закапало.

— О, Кася, — сказал Демьян.

Он на крыльце сидел, семечки лузгал: две сам в рот — три на снег. Стайка птиц — синицы, воробьи, зяблики, даже парочка красногрудых снегирей — упорхнула, стоило Касе шагнуть чуть ближе.

— Птичек мне распугала, злая девка, — покачал головой Демьян.

Глаза его при этом были встревоженные такие.

— Прости, — сказала Кася и поправила свернутые половички, которые держала под мышкой. — За водой со мной сходишь?

— Никак очнулась? — оскалился Демьян. — Схожу, Касенька, схожу! Лишь бы ты была довольна, все сделаю!

Кася не знала, шутит он — или правда радуется тому, что она не спит весь день, как вчера, но к мосткам Демьян пошел вместе с ней. Он не спрашивал ни о чем, не выпытывал, с чего вдруг Кася косу свою отрезала и что с ней творится. Просто болтал о том, о другом, рассказал, что Вейко приезжал, снова увез Тонду, и что еще баба какая-то приходила, с двумя сыновьями — о чем она просила, черт не знал, но с мальчишками поиграл в карты на щелбаны.

Свежий, холодный воздух бодрил. Он пах оттепелью: талым снегом, мокрым деревом, землей, чем-то еще, чем всегда, казалось, пахнет весна. Сугробы просели, подтаял притоптанный снег на тропках. Над водой поднимался пар, клубился в лучах предзакатного солнца. Было от этого радостно на душе, и Касе показалось — сил у нее прибавилось.

— Сама зачерпнешь? — спросил Демьян.

— Зачерпну! — ответила Кася.

Хоть немного — но сама сделает. Демьяна-то она позвала так, для надежности, чтобы не страшно было: одной идти к полынье не хотелось даже днем.

С легким всплеском ведро окунулось в воду. Кася почувствовала, как ее обдало холодом, показалось — паровое облако вокруг гуще стало, зарозовело все, будто капнул кто в молочную белизну каплю крови.

Она вытянула ведро, оказавшееся неожиданно тяжелым, настолько ослабели руки, со вздохом поставила его на мостки и села рядом, чтобы передохнуть, подышать.

Вода плеснула еще и еще, совсем рядом. Будь сейчас лето, Кася подумала бы, что рыба в реке играет. Может, щука кого заохотила?

Сзади, там, где остался Демьян, раздалось глухое собачье рычание. Кася осторожно поднялась — голова все еще кружилась, колени вдруг стали слабыми-слабыми, горло от страха сжалось. Сердце бухало в груди, отдавался в ушах ток крови — бум! бум! бум!

Из тумана показалась тонкая рука, зацепилась за доски, будто плавал кто, нырнул — и наощупь искал, за что схватиться. Миг — и на мостки выбралась девица, полупрозрачная, тонкая, кажется — вот-вот растает. Была она голой, только длинные мокрые волосы к коже липли. Она села, руками о мостки оперлась, ноги — бледные, тонкие, будто костлявые — в воде оставила.

Кася ошатнулась, чуть не упала, заморгала часто-часто.

— Ты кто? — выдохнула она.

Девица рассмеялась, широко открыв рот, показала острые, мелкие щучьи зубки.

— Я — Осока.

Она полуотвернулась и Кася увидела, что вместо спины у нее — дыра, из которой ребра и позвонки торчат. Страшно. Жутко. Больно.

Русалка руку в воду — и достала гребень, который Кася на днях в реку кинула.

— Твой? — спросила она Касю.

— Был мой, — ответила та.

Позади подвывал и рычал Демьян.

— Теперь мой, — сказала русалка. — Хороший. Спасибо, живая ведьма, порадовала.

Она улыбалась, почти скалилась, но Кася почему-то знала — вреда не причинит. Как будто бы этот гребень, брошенный в воду, дал Касе право не бояться.

Она взяла ведро за ручку, подняла. Потом осмелела и сказала русалке:

— Ты же спать должна на дне.

— А здесь течение быстрое, — ответила та и провела гребнем по волосам. — Сны дурные. Ты приходи, когда туман, я тут сижу. Тоскливо.

— А не съешь меня? — сощурилась Кася.

— Тебя — нет, — ответила русалка. — А мужик придет — утяну под лед. Колдуна только не трону, он и так наш.

* * *

В этот раз Смерть свечи делала, макала нити в растопленный воск. Воском пахло сильно и от этого в горнице стало уютнее. Хороший, добрый, домашний запах.

Но толстые, желтоватые восковые свечи казались Касе пальцами мертвецов.

— Садись, Катаржина, — сказала Смерть.

Кася села за прялку, взяла в руки веретено. Посмотрела на гребень — кудели-волос осталось немного. Вчера еще Кася думала, что сколько ни сиди она с веретеном в руках — а они не кончаются, будто добавляет кто, а сейчас смотрела на остаток и понимала: может, сегодня уже все спрядет.

— Сказала бы я, что и вчера ты хорошо постаралась, Кася, — раздался голос Смерти. — Но нитка у тебя рвалась. Внимательней будь, прилежнее. В нашем деле нитка прочная нужна, а то порвется, когда ткать буду, и не сложится колдовство-то.

Кася вздохнула, прикусила губу. Ей-то казалось, что порванная нить — ерунда, пустяк, переделать несложно. А вот о колдовстве она нет, не думала.

А Смерть сказала еще:

— Последнюю ночь работаешь. Если постараешься — разрешу еще один вопрос задать, прежде чем отпущу тебя с миром. Расскажу, как Богдана похоронить правильно, чтобы упокоился.

— Хорошо, — ответила Кася. И добавила: — Спасибо, госпожа моя.

Голос не дрогнул, хотя Касе плакать от обиды хотелось: ей бы про Мстишу еще спросить, как его от Волчка отделить, а нет, уже не выйдет. Или то — или другое, третьего уже не дано.

Пока она пряла, Смерть закончила со свечами, развесила их на веревке, протянутой от стены до стены, и оставила. Есть она не стала — Кася выдохнула — сразу куда-то ушла, набросив на плечи пепельно-серую шаль. Сказала только:

— Работай прилежно, Катаржина. И тихо сиди.

Кася сидела тихо, только веретено жужжало еле-еле и лучинки потрескивали. Запах воска забивал остальные: не пахло ни гнилью, ни паленым волосом, как вчера, ни жженой землей, только воском и травами. От этого было спокойно, не так страшно, как вчера: если не думать, где ты, то кажется, будто домой вернулась. Вот-вот подойдет сестра, закроет глаза ладонями, обнимет нежно…

Кто-то рядом вздохнул, тихо, как трава прошелестела.

Кася снова чуть не выронила веретено. Пришлось упереть его в бедро, перемотать готовую нитку, встать и пройтись туда-сюда, чтобы ноги размять и унять бешено бьющееся сердце.

Никого не было.

Кася вернулась на лавку, к прялке, и снова запела — выбирала веселое, задорное, похабное даже, лишь бы не слышать этого, который вздыхает. Лишь бы не думать о том, что там — за закрытыми дверями и ставнями. О том, чье мясо есть Смерть, пачкая руки в красном, и почему тянет тухлятиной и жжеными волосами.

Скрипнула дверь.

Клюка стукнула об пол.

— Тьфу ты, Кася! — проворчала Смерть. — Я же просила тихо сидеть! Всех слуг мне вполошила!

Кася вздрогнула и снова чуть веретено не уронила, чуть не порвала нитку.

— Простите меня, госпожа моя, — сказала она — и удивилась тому, что голос звучит ровно, не заискивающе. — Я привыкла петь, пока работаю. Так веселее.

Так не страшно!

— Веселее ей, — снова проворчала смерть, скидывая шаль.

Ту сразу подхватили невидимые руки и унесли куда-то.

— Ладно, что с тобой делать, дурная девка, — Смерть махнула рукой. — Пой, раз поется. А я послушаю.

Она стукнула клюкой — на столе появилось блюдо с кровавым куском мяса.

У Каси горло сжалось. Тяжело петь, когда заставляют, а не когда оно по сердцу! Но ничего не поделать было. Кася из вредности вспомнила самую грустную, самую нежную песню, которую знала — о девице, которая навела тоску на предавшего ее парня, сотворила злое колдовство, и оба они иссохли — и запела ее тихонько. Вредность против нее самой обернулась: Касе грустно стало, аж носом зашмыгала, но петь не перестала.

А потом раз — и вместе с песней закончились волосы, допрялась нитка, замолчали вместе и Кася, и веретено.

Смерть положила на блюдо обглоданную косточку, обернулась к Касе — рот и подбородок были красным перемазаны все.

— Что же, Катаржина, молодец. Закончила работу. Спрашивай, о чем хотела, и отпущу тебя.

— Расскажи мне, госпожа моя, — сказала Кася. — Как Мстишу от Волчка отделить.

Смерть наклонила голову:

— Что же не про любимого своего спросишь, как похоронить его, чтобы упокоился?

— То я у колдуна спрошу, он знать должен, — сказала Кася.

Смерть сощурила слепые глаза, улыбнулась, кровавые зубы показала:

— Он зна-а-ает, знает, — протянула она довольно. — Молодец, не стала напрасное спрашивать. Волчка от человека отделить можно, — сказала Смерть. — Ножом особым. Такой нож один кузнец когда-то на спор с чертом выковал, сделал его из железа, которое с небес на землю падает. Ножик этот все, что угодно, от чего другого отрезать может: может руку от тела отмахнуть, а может — и душу. Может — тоску из сердца вырезать, может — любовь. Главное — знать, как резать.

— Хороший нож, — сказала Кася. — Полезный в хозяйстве.

Смерть расхохоталась.

— Очень, Катаржина, очень полезный! Только не всякий с ним справится, тут рука твердая нужна и холодный разум. А еще ножик этот тупится быстро — один раз поможет, второй — справится, на третий — все, затупится, может и хозяина порезать. Точить надо будет.

— А как? — спросила Кася.

— К мастеру идти.

— А мастер где?

Смерть еще шире улыбнулась — почти до самых ушей кончики губ дотянулись, страшно!

— А мастер тот — у меня живет, Кася.

— Значит, и нож у тебя? — спросила Кася. И добавила: — Госпожа моя.

— Нет, Кася, не у меня. В мире живых где-то прячется. Последний, у кого он был, его в реку выкинул, а никто больше и не искал. Но что-то много ты вопросов задаешь, дева, — Смерть перестала улыбаться. — Я только на один ответить обещала, а вон уже — все тебе рассказала, что могла. Давай, отправляйся к себе, раз работу закончила. А я сделаю то, что обещала. Третьего дня жди — приведу к тебе Волчка.

Кася открыла рот, хотела спросить: а что же так быстро? Хотела сказать: а что же мне делать? Еще много чего хотела, но не успела: моргнула — и проснулась в темной, тихой избе.

Только услышала уже на границе сна:

— Рот на замок закрой, ключ в море выброси. Что видела, о чем узнала — о том молчи!

Внизу на лавке спал Тонда, Кася слышала, как он дышит и тихонько похрапывает. От печи шло уютное тепло и пахло — воском, травами и домом, чистым, живым домом, и так от этого хорошо было, что Кася полежала еще в темноте, свернувшись под одеялом.

А потом спустилась вниз, шепнула домовому, что сейчас вернется, и, накинув тулуп, выскочила за дверь.

Демьян, конечно, за ней увязался. Он был псом: псом лежал на крыльце, свернувшись в клубок, только уши торчали, псом за Касей бежал, играл, большими лапами снег раскидывал. Лаял звонко на звезды, а звезды мерцали, качались, молчали, за них Демьяну ветер отвечал — выл где-то над лесом, песню пел.

Колдовское было время, долгая зимняя ночь: до рассвета еще далеко, мир темнотой полон и тих. Звездная бездна над головой раскинулась, да глаза чертовы горят — вот и весь свет в мире, нет другого. Касе вроде и страшно было, но и хорошо отчего-то, будто темнота эта, тишина нелюдская близка ей оказалась.

Ведьма она теперь! Ведьма! Никуда от этого не сбежать, не деться — только принять и, приняв, поступать так, как сердце велит и душа просит. Не быть как Ждана, быть как…

Как кто?

Кася задумалась, остановилась отдышаться.

Впереди, в темноте, плескалась в полынье вода, отражались в ней звезды. Тумана не было, а звезды — были. Кася пробежала по мосткам, чуть не поскользнувшись — на них налип слой льда, пошел буграми — и упала на колени у самой кромки воды.

Ударилась — больно, но не вскрикнула, замерла, вслушиваясь в плеск, журчание, в ледяной шелест, во все звуки, которыми жила вода.

Демьян замер на берегу, обернулся мальчишкой:

— Хозяйка! — крикнул он, и как же неправильно, дико звучал человеческий голос в этой предрассветной темноте мира! — Хозяйка! Ты чего? Топиться опять вздумала?!

Кася махнула ему рукой, мол, нет, не топиться.

Тумана не было, значит, Осока тоже не здесь. Может, к рассвету поднимется над водой молочная дымка, заклубится, и тогда приплывет русалка, сядет на мостки, будет волосы чесать. Но Кася мерзла, аж зубы застучали. Ждать не хотелось.

— Осока! — позвала она, наклонившись над водой. — Осока, это я! Дело есть!

— Еще хуже! — крикнул Демьян с берега. — Утащит тебя под лед — не буду спасать! Ишь, с нечистью дела водить вздумала!

— А сам будто не нечисть! — огрызнулась Кася.

— Я — другое дело…

Он не договорил. Вода плеснула, набежала волной, захлестнула доски, промочила штаны на Касиных коленях. Осока вынырнула до пояса, руки перед собой на досках сложила. Тело ее белело мертвенно в темноте, глаза сверкали зеленью, рот — черным провалом был.

— Чего тебе, живая ведьма? Зачем меня разбудила?

Кася отшатнулась — ей показалось, что сейчас схватят ее тонкие белые руки за горло, утащат вниз, в воду, под лед, как Демьян говорил, — и все. Была Кася живая ведьма — а станет мертвая.

— Прости, — прошептала Кася. — Помощь твоя нужна.

— Помощь? — сверкнули в темноте глаза. — А чего тебе нужно, живая ведьма?

— Нож хороший, — сказала Кася. — Тот, который из железа, с неба упавшего, выкован, и что угодно от чего угодно отрезать может. Мне сказали, его в реку выбросили — и он пропал. Прошу, Осока, — Кася сложила ладони, как при молитве. — Помоги, если знаешь, как найти его.

— А что мне дашь?

Кася выдохнула. Она боялась, что Осока откажется, скажет — много хочешь, ведьма. Или — что не знает о таком ноже и где его искать. Или запросит за помощь что-то, что Кася даст не сможет. Убить кого-то, к примеру, жертву ей принести.

Но что-то, может, ведьмовское чутье, подсказывало, что с этой нечистью торговаться можно — и даже нужно, и Кася решила торговаться.

— А гребня мало было? — спросила она.

Осока расхохоталась, ударила рукой по воде.

— Гребень ты сама в воду кинула, живая ведьма. Спасибо тебе, конечно, но этот ножик твой поискать еще надо, а то и у сестер выменять. Что у тебя есть на обмен?

Кася задумалась. Одежда? Нужна ли она русалке? Выходило, что не нужна. Ленту Кася сожгла, а украшений у нее с собой и не было, только крест — и тот слетел.

Взяла бы русалка крест?

— Зеркало хочешь?

— Зеркало? — удивилась Осока. — А что это?

Теперь уже Кася удивилась.

— Это… — она задумалась, как объяснить. — Это чтобы на отражение свое смотреть. Будешь волосы гребнем чесать, в зеркало смотреть, знать, что ты красивая.

— А зачем мне зеркало? — усмехнулась Осока. — У меня целое озеро есть! Родники! Реки! Болота! Вся вода мира — моя!

— Вода рябью идет, — ответила Кася. — В ней водоросли гниют, песок поднимается. А зеркало всегда чистое. И красивое очень. Серебряное! Княжны достойно!

Она расхваливала Демьянов подарок, как торговка на рыночной площади.

Осока замолчала, задумалась. Кася дышать перестала, замерла в ожидании.

— Ладно, — сказала русалка. — Приноси свое зеркало, посмотрим. Сторгуемся. А я нож поищу. На закате тебя ждать буду, живая ведьма. Только, — она подалась вперед и прошептала. — Одна приходи. Без этого, черного, страшного.

* * *

Пока обратно шли — Демьян молчал, насупившись.

Мир медленно светлел, таяла тьма, тускнели звезды. Черное небо на востоке уже выцветало в темную лазурь. Солнце не спешило показываться, но день обещал быть ясным, холодным, и от этого почему-то было на душе хорошо.

У избы колдуна черт обернулся псом, заскулил, поджав хвост, и спрятался под крыльцом. Кася удивленно на него посмотрела, спросила:

— Чего это ты?

— У колдуна своего спроси, — отозвался Демьян-пес и в этом слышалось недовольное рычание.

Кася пожала плечами и поднялась по ступеням, зашла в дом. Замерла в сенях: Тонда уже встал, было слышно, как он ходит, делает что-то, напевает. Касино сердце в груди забилось гулко, во рту пересохло.

Вот зайдет она — а он спросит, а она…

Кася тряхнула головой — и открыла дверь из сеней в избу. Постучала ногами о порожек, обивая налипший снег, сняла тулуп, повесила на место.

— Здравствуй, Тонда, — сказала она.

Колдун, достававший ухватом из печи горшок, поднял голову. Волосы лезли ему в глаза, Тонда подул на них — не помогло, и он усмехнулся.

— Утро доброе, Катаржина! — бодрым голосом сказал он. — Как спалось? Как здоровье?

— Хорошо, — ответила Кася и прошла к лавке. — Давай, помогу?

— Поможешь мне тем, что мешать не будешь, — сказал Тонда. — Где была?

— К реке ходила, — Кася не стала врать.

— Воздухом подышать? Это правильно. Для здоровья полезно, я тебе как знахарь говорю. Кашля нет? В груди не тянет?

— Нет, Тонда, — ответила Кася. — И не болит ничего.

Только ноет душа тоской неизбывной, да сердцу холодно от того, что одна Кася среди чужих людей. И нелюдей.

— Добро, — тряхнул головой колдун. — Сейчас есть будем.

— А Демьян? — спросила Кася.

— До рассвета я запретил ему в дом заходить, — ответил Тонда. — Ты прости меня, Катаржина, что я с твоим слугой так, но пусть в бане спит, если хочет. Мне убеждения не позволяют чертей привечать, и так для тебя на уступку пошел.

Сказал он это беззлобно, но у Каси щеки загорелись от стыда и смущения.

— Ладно, — прошептала она и вся сжалась.

— Давай завтракать, — Тонда поставил на стол горшок с кашей. — Потом черта своего позовешь. Ему оставим, если захочет. Не разбаловывай его, Катаржина, сама потом пожалеешь.

О Смерти и о том, что у нее Кася делала, он не спрашивал, а Кася не решалась заговорить сама.

Она о другом спросила.

— Тонда, скажи, а как ты колдуном стал?

Он удивился, но ответил, отложив ложку в сторону. От горшка с кашей поднимался пар, есть было горячо и Кася на свою ложку дула.

— Учился долго, — сказал колдун. — С другими мальчишками в колдунской школе.

— Это как? — спросила Кася.

— Школа? А это когда ты долго-долго всяким премудростям учишься, а учитель твой потом решает: готов ты или нет. Вот ты читать-писать умеешь же?

— Умею! Нас отец Павел с сестрами учил, мама просила!

— А вот представь, что тебя с сестрами отправили к кому… И вы там живете и каждый день чему-то учитесь. Не только грамоте, другим вещам тоже. Рукоделию, например, песни петь, хозяйство вести, — Тонда рассказывал и улыбался себе в усы, и Кася тоже улыбалась, представив это. — А раз в год ваши умения оценивают и говорят: вот, Катаржина-свет первая вышивальщица, знатная певунья и пироги у нее вкуснющие. Только растрепа и пишет, как курица лапой, рано ей замуж, надо еще поучиться!

Кася хмыкнула, обидевшись:

— Зачем же нужна школа, раз все равно оно так устроено, что мы дома всему учимся, а как замуж идти — свое мастерство показываем?

Тонда тихо, беззлобно рассмеялся:

— Так я ж так, для примера. Вот школа для колдунов так и устроена. Семь лет там всякому учишься, не только волшбе. И медицине учились, и арифметике, и языкам. Я, думаешь, почему так говорю чисто, хотя родился не здесь? То в меня в колдунской школе вбили. И про то, как мир устроен, рассказывали, и как в нем жить. Семь лет я там учеником провел, на восьмой перевел меня учитель в подмастерья.

Он улыбнулся грустно, вздохнул, будто вспомнил ту науку недобрым словом, и продолжил:

— Учитель был богатый, умный человек, книги разные собирал, знал тайные науки. Вот и решил сделать школу для тех, кто колдовству хотел выучиться. Одних за деньги немаленькие брал, других, как меня, сам искал и звал. Я ж седьмой сын седьмого сына, Катаржина, у нас считается, что такие — они сразу колдунами рождаются, другой судьбы у них нет.

— А ты колдуном родился?

Тонда пожал плечами.

— Не знаю. Никогда за собой такого не замечал, пока пан Иаков к отцу не пришел и меня не забрал, — он снова взялся за ложку. — Сказал: одаренный я и к его искусству годен. А там уж всякие чудеса начались, числа им нет. Может, и правда я годен для учебы был. И лекарство мне легко далось, и языки, и вот колдовство тоже.

Тонда замолчал, посмотрел куда-то в сторону, хотя казалось — в себя самого смотрит, в прошлое свое.

— А что же, — спросила Кася. — Так легко тебя отец в учение отдал? Неужели работник не нужен был?

Тонда снова рассмеялся, но теперь — как-то грустно.

— Седьмому сыну крохи отцовского наследства достаются, Катаржина. Если достаются вообще. Отец мой знатного рода, но на хлеб себе сам зарабатывал, для того выучился и в лекари пошел. Он только рад был, что меня пан Иаков забрал, лишний рот, считай, пристроил. Я его не виню…

— А что? — спросила Кася. — Было за что винить?

Тонда не ответил, помолчал, отвел взгляд, будто приметил что-то, что мешало, царапало. Вздохнул:

— А у вас как ведьм учат, а, Катаржина?

Кася поняла, что спросила лишнее, и покраснела.

— Не знаю, — честно сказала она. — Меня Ждана звала в ученицы, но господин Казимир сказал, что она мою душу чертям скормить хочет…

— Потому ты сама свою душу черту скармливаешь? — спросил Тонда и сощурился. — Без ее посредничества?

Кася покраснела еще больше, грохнула ложкой об стол и обиженно вышла из-за стола.

— Кася! — донеслось ей вслед. — Ну, прости, сказал, не подумав!

Дверь скрипнула. Кася выскочила в холодные, пахнущие пылью, травами и улицей темные сени, и там расплакалась от обиды. Тонда за ней не пошел — и хорошо, а то она бы еще чего наговорила поверх того, что он сказал, и тогда все, поссорились бы вдрызг.

Упреки Тонды злили, но сердце не так кололи, как то, что Касе наговорил Сенечка. Может, потому, что прав был колдун: Кася сама черту душу скармливает по кусочку, нельзя так делать, плохо это, опасно.

Только у Каси выбора не было, у кого помощи просить и чью помощь — принять. Не будь черта, где бы она была? Жива бы она была вообще — или погибла бы в сорочьих когтях или в объятиях мертвеца?

Кася вышла на улицу, подышала воздухом, успокоилась. Обтерла заплаканное лицо горстью снега. Ясный погожий денек наливался солнцем, с крыши не капало, но и мороз не кусался. В ясном небе плыли редкие облачка.

— Демьян! — позвала она. — Пойдем кашу есть!

Черный кудлатый пес поднял одно ухо и сделал вид, что спит. Кася вздохнула и вернулась в дом.

— В баню хочу вечером, — сказала она Тонде. — Можно?

Он посмотрел на нее обеспокоенно, понял, что Кася не злится, и выдохнул.

— Конечно, Катаржина, — сказал он. — Конечно, можно. Помочь надо будет или сама справишься?

— Справлюсь, — сказала она. — Спасибо.

* * *

Весь день прошел в тихой домашней суете. Кася думала замесить ленивое тесто, но забегалась и стала. Пироги — это ж целое дело! А еды в доме и так достаточно, Тонда кашеварил, пока Кася спала, и из деревни принес разное.

Кася стащила с полатей свою постель, разложила на снегу — освежить, дух болезни выгнать.

Демьян все же оттаял, зашел в избу поесть, но сидел за столом молча, хмурился, глазами темными зыркал из-под низко надвинутой шапки.

Тонда опять зверюшек из дерева вырезал. Пахло стружкой и можжевеловым маслом, которое он достал из сундучка с лекарскими склянками и зачем-то поставил рядом.

— Так что госпожа сказала-то? — спросил вдруг Демьян. — Поможет Богдана упокоить?

Кася чуть горшочек с маслом из рук не уронила. Вздрогнула.

— Д-да, — ответила она запинаясь. — П-поможет.

Тонда хмыкнул.

Кася посмотрела на черта — а тот смотрел на нее, одну бровь заламывал, глаза хитрющие. Он-то знает, что она к воде ходила с русалкой договариваться, слышал, что она просила. О чем-то, наверное, догадывался.

Смерть сказала: третьего дня Волчка приведет. С какого считать? Второй день сегодня — или все же первый?

Кася подошла к столу, поставила на него горшочек, неловко помялась с ноги на ногу.

— Тонда, — позвала она.

Колдун, который вырезал перья на птичьих крыльях, поднял голову.

— Тонда, мне Смерть сказала…

— Что сказала — то твое, — пожал плечами колдун. — Мне о том знать, может, и не следует, так что молчи. Между вами это было.

— Нет, — твердо сказала Кася и вперед подалась. — Нет, ты послушай! Она…

И поняла, что ничего сказать не может. Вроде и пытается губами шевелить, а язык еле ворочается, и ни звука изо рта не вылетает.

Кася схватилась рукой за горло, выдохнула, как если бы поперхнулась чем, закашлялась. Тонда смотрел на нее сочувственно и насмешливо, мол, ну я же говорил, что молчать о таком надо.

— Держи, Касенька, — Демьян протянул ей черпак с водой. — Водички попей. И делами займись.

— Что это было? — спросила Кася.

— Это договор ваш действует, — отозвался Тонда.

Он на них не смотрел, все птичке перья вырезал и клюв.

Кася вспомнила, что слышала на границе между сном и явью. То есть, про ножик рассказать она может, а про то, зачем он, про Волчка, с которым встретятся скора, о том — уже нет. Слова заперты у Каси во рту, и воля, что заперла их, сильнее человеческой.

— Пойду баню топить, — пробормотала Кася смущенно и выскочила за дверь.

Мысли разбегались во все стороны, одна другую за хвост тянула. До заката времени было еще много, Кася заполняла его, как могла. Вот перестелила свою постель — и солнце начало вбок клониться. Вот нашла зеркальце, собрала узелок — для бани — зеркало в него спрятала, пока возилась — и солнце еще ближе к лесу. Пока мыла посуду, пока мела, чистила углы, пока пила чай, отдыхая от суеты, пока проверяла баню — время шло, тянулось медленно, но сумерки все же сгустились и солнце коснулось земли.

Тонда, который давно закончил с деревянными зверушками и птичками, успел куда-то сходить и вернуться. Ходил недалеко, мешок свой и шкуры оставил, вернулся веселее, чем был, уже почти в темноте. Перехватил Касю, которая шла с ведром в руке и с зеркалом за пазухой:

— Пойдем, — сказал. — Вместе.

И они пошли вместе. Кася удивилась, испугалась, но виду не подала.

Демьян остался баню сторожить, чтобы не сгорела и не вымерзла.

Тонда забрал у Каси ведро, хмыкнул. Спросил:

— Ты как с Осокой нашлась?

— Я гребень выбросила, — не стала юлить Кася. — А она его забрала. Вот, теперь зеркало несу в подарок.

— В подарок? — переспросил колдун, будто бы знал, а не догадывался, о Касином с русалкой договоре.

— В обмен, — призналась Кася. — Я у нее кое-что попросила.

Тонда покачал головой, цокнул языком. В сумерках белел его воротник и серебрились волосы.

— Отчаянная ты девка, Катаржина, — сказал он. — Но за смелость хвалю. Так что попросила-то?

Кася запнулась на миг. Повертела языком во рту, коснулась неба, зубов — испугалась, что снова слова застрянут и все онемеет.

— Нож волшебный, — сказала она. — А зачем — того сказать не могу, уж прости.

Тонда понимающе хмыкнул.

— Ну, смотри, — сказал он.

Кася не видела, улыбался он, хмурился ли — она под ноги себе смотрела, боялась поскользнуться. Да и сумерки уже загустели, в них улыбку от оскала не отличишь.

Мостки поскрипывали под ногами. Льда на них набралось много, Тонда проворчал, что надо бы отбить, да некогда — завтра опять на весь день уедет вместе с Вейко, дела в деревнях есть.

Полынья клубилась туманом, не таким, как когда Кася впервые с Осокой встретилась, пожиже. Он стелился у самой поверхности воды. Тонда поставил ведро, кивнул Касе и та позвала:

— Осока! Я пришла!

И прислушалась.

Вода плескалась, ветер шумел, мельница поскрипывала рядом — и все, только Тонда рядом пыхтит. Может, Осока его увидела — и передумала являться?

Кася приложила руки к губам, хотела еще разок крикнуть, погромче, но из белесой пелены высунулась рука, зацепилась за доски — и Осока вытащила себя из воды. Кася впервые видела ее целиком — худую, голую девку, всю костлявую, аж ребра торчат и острые колени. В затухающем свете кожа рускалки была почти как снег, мертвенно-белой.

Осока заметила Тонду, расправила плечи, откинула длинные волосы на спину. Касе показалось — выросла чуть-чуть, нависла над ними.

— Я же сказала: одна приходи, живая ведьма, — прошипела Осока.

— Ты сказала — без черта. А это колдун — он сам увязался, я его не звала, — ответила спокойно Кася и достала из-за пазухи зеркало, развернула его к русалке. — Смотри! Нравится?

Осока посмотрелась. Кася не знала, что она видит — и видит ли, но русалка растянула рот в улыбке, захлопала в ладоши.

— Дай! — сказала она. — Красивое!

— Э, подожди! — Кася отступила на шаг. Ох, скользко же было! Как бы не упасть! — У нас уговор, помнишь? Обмен!

Русалка замерла, тряхнула головой — кивнула.

— Помню! — сказала она. — Сейчас!

И, опустившись на колени, наклонилась к воде, замерла, только глазами вращала — те чуть сверкали зеленью.

Кася, которая не смущалась женской наготы, все же с сестрами росла, почувствовала себя неловко. Осока двигалась, как животное, не как человек: там, где обычная девка застеснялась бы, прикрылась волосами, эта будто и не думала о том, что чего-то можно стыдиться. Кася вспомнила Тришу, а потом — ту девушку, которую встретила на летних гуляниях, с бусами.

Была ли она и правда русалкой или Кася это придумала? Если была, то насколько они с Осокой разные!

Раздался громкий плеск. Осока подалась вперед, сунула руки в воду, схватила что-то — и вытащила из полыньи щуку, большую, живую, страшную! Щука била хвостом, открывала хищный рот, но русалка держала ее крепко.

— Вот! — сказала она довольно и положила щуку перед собой.

Кася слышала, что Тонда подошел ближе, подвинул ведро, но смотрела она не на него — а на то, как Осока острым ногтем, нет — когтем! — пропорола щучий живот, запустила пальцы в рыбье нутро. Щука еще шевелилась, раздувались жабры, трепыхался хвост.

— Вот! — повторила Осока и протянула Касе маленький, похожий на серебристую рыбку нож. — Он!

— Точно он? — спросил Тонда.

Русалка на него зашипела, засмеялась, рот ее растянулся широко-широко, заблестели мелкие зубки-иглы:

— Тош-ш-шно он! — передразнила она. — Хочешь проверить, мертвый колдун?

— Нет! — крикнула Кася прежде, чем Тонда что-то ответил. — Держи, как договаривались, — она протянула Осоке зеркало.

Та схватила его за ручку, а сама отдала Касе нож. Он оказался скользким от рыбьей крови и легким, будто не из железа вовсе.

Кася спрятала его, боясь порезаться.

— Если обманула, — сказала она. — Спрошу с тебя потом.

Русалка рассмеялась. Она села, свесив ноги в воду, и туман наполз к ней на колени, как будто бы ластился.

— Если не то, живая ведьма, я тебе зеркало верну и сверху добавлю, чего захочешь. Бусы красные, золото, жемчуг. Но я не обманула, — она покачала головой. — Сестра сестру обманывать не будет.

— Она не обманет, — сказал вдруг Тонда.

— Вот! — хихикнула Осока. — Мертвый колдун дело говорит!

Она смотрелась в зеркало и было в этом столько детской радости, что у Каси сердце защемило: и нежностью его захлестнуло, и жутью. Кася моргнула, взяла ведро, зачерпнула воды, снова чуть не поскользнулась. Пообещала себе завтра почистить мостки ото льда.

— И рыбу возьмите! — сказала Осока прежде, чем нырнуть в полынью. — Съедите.

Тонда как-то грустно вздохнул и поднял мертвую щуку со льда.

II

Ночью, когда Кася вышла из бани, был ясный, колкий мороз, звезды светили ярко, облака серебряные в небе висели. А с утра небо нахмурилось, посерело, заволоклось седыми облаками, просыпалось колючей снежной крупкой. Солнце выглядывало сквозь прорехи в тучах и снова пряталось, будто не желало смотреть на мир. Тревожно было, неприятно, будто бы что-то нехорошее должно случиться вот-вот. И ветер поднялся порывистый, ярый, бросал снежную крупу в лицо, с крыши снег сбрасывал, кусты и деревья трепал безжалостно, забирался под одежду и жалил холодом.

Тонды не было — он ушел затемно, оставил на печи горшок с разваристой, очень сладкой кашей, вкусной настолько, что Кася даже позавидовала — у нее так не получалось. Еще он, уходя, сунул Касе подарок, завернутый в полотенце: там был деревянный гребешок, пропитанный можжевеловым маслом, гладкий весь, удобный. Пусть косы больше нет, все равно надо волосы чесать, и Кася обрадовалась, на душе теплее стало.

Она позавтракала, взяла в сенях багор и пошла оббивать мостки от льда. Может, и бестолковая работа, а все работа: руки делом займешь — дурные мысли думать будет некогда. Багор был тяжелым, руки устали, замерзли, обкусанные со злости губы покрылись неприятной, болезненной корочкой.

Кася думала об остатках каши, которые доест, когда вернется, о том, как легка голова без косы, о ножичке, спрятанном под лежанкой на полатях, об ухе, которую сварит на обед из вчерашней щуки, и злобно била лед. Тот крошился под ударами железа, отлетал от мостков, шелестел. От этого было почему-то хорошо, как будто бы Касина грусть и жалость в себе превращались в ярость с каждым ударом железа об лед.

Ветер выл в остове мельницы, будто поселился там злой, голодный дух. Темная, отливающая сталью вода беспокоилась у ног, переплескивалась, говорила о чем-то. Осоки не было — спала, наверное, и правильно.

Спать бы и спать в такой день, но Касе некогда было. Вернется колдун — а у нее уха готова и дом прибран. На ночь еще тесто поставит, чтобы завтра устроить пироговый день, как обещала. И все хорошо будет. Вообще все. Главное — лед разбить и по ноге себе не ударить.

Касе казалось, что день тянется медленно, да и не день это — серые сумерки, снежные, туманные, блеклые, седые.

— Что же ты, Касенька, меня не попросила помочь? — деловито спросил Демьян, когда она вернулась в дом, красная от холода, со сбитыми от работы руками, волоча багор за собой, как санки.

— Чтобы ты опять у меня душу откусил? — огрызнулась Кася. — Нетушки!

— Обижаешь! — возмутился черт. — Душеньку твою сладкую я ем, когда поручения сложные, а тут, ну, лед отбить… Ладно, — понял он, что сейчас сам багром по заду получит. — Воды принесу, а ты отдыхай.

Кася зашла в дом, отряхнувшись от снега, и чуть не ахнула: изба была вымыта, натоплена, пахло готовой ухой, травяным взваром и медом. В углу поднималось прикрытое полотном тесто. Кася покачала головой: в том, как быстро тесто дозрело, точно колдовство было замешано. Можно ли так.

А, ладно!

Кот-домовой сидел на лавке, выкусывал что-то в растопыренной лапе, зыркал на Касю подозрительно, но когда она подошла ближе — замурчал и потянулся к ласке.

— Хор-р-р-роший чер-ртушко, — послышалось в мурлыканье. — Добр-р-рый.

Кася хмыкнула.

— Ты бы руки маслом смазала, чтоб шелухой от холода не пошли, — сказал Демьян, вернувшись с ведрами, полными воды.

Совет был дельным, но Кася не спешила ни благодарить, ни следовать ему.

Вместе с Демьяном они покрошили на начинку подмороженные, скукожившиеся уже яблоки, смешали их с медом, поставили пироги доходить. Кася вымыла руки и взялась за штопку. Все она делала молча: боялась, что если откроет рот, то выпустит ярость — и та превратится в слезы.

А Демьян знать себе болтал, не затыкался, будто пытался заполнить эту неловкую, неприятную тишину. Уха, которую он приготовил, была хороша, Кася поблагодарила черта, а тот расплылся от похвалы.

Сумерки опустились ранние, густые, быстро перешли в непроглядную тьму. Было слышно, как воет ветер за стенами дома, тоскливо, грустно. Как бьется он в ставни, как стучит чем-то, шелестит, будто ходит вокруг недобрый кто, неприкаянный.

Кася поежилась.

— Не боись, малая, — бодро сказал Демьян.

Он сидел на полу, гладил кота, который уже не шипел на него — наоборот, принимал, как родного. Рядом стояла мисочка сливок — для домового, но и у Демьяна над верхней губой виднелись белые усы.

— Нету там твоего Богданушки. Это ветер.

Кася бросила на него тяжелый взгляд, но промолчала.

Игла слушалась ее даже хуже, чем обычно. Усталые, замерзшие, натруженные за день пальцы утратили ловкость, швы ложились криво и косо, хуже, чем обычно у Каси было! Стыдно девице должно быть за такие швы! Еще и недавняя лихорадка вернуться решила: Касю познабливало, голова становилась тяжелой, а под веки будто песок попал.

Вот Кася и работала медленно, пытаясь время скоротать, а болтовня Демьяна хоть как-то заполняла тишину. Пусть болтает.

— Буря идет — страшна-а-ая, ух! — улыбнулся Демьян с предвкушением, будто сам эту бурю ждал, жаждал, звал, чтобы свалилась она на мир — а он в ней повеселился. — По крышу заметет! Ну, где там твой колдун? Может, сходить за ним? Приглядеть?

Кася пожала плечами. Она волновалась за Тонду — мало ли что могло случиться с человеком в зимнем лесу, да еще и в такую ветреную, снежную ночь? Да еще и когда ходят рядом неупокоенные мертвецы, а то и кто похуже! Но и оставаться в избе одной, с домовым только, было страшно.

Кася отложила штопку — все сделала, до чего дотянулась, и теперь не знала, чем руки занять. Даже косу не переплетешь — нет косы больше.

А Демьянка не унимался. Вытащила Кася из печи хлебную доску — а черт тут как тут, украл с него два пирожка, горяченных, ух! Человеческую руку обожгло бы, а это уплетает, будто и не горячие они вовсе, набил щеки, улыбается довольно, только глаза все те же — злые, колючие, недетские.

— Что, Каська, делать думаешь, как с Богданом разберешься? — спросил черт, усевшись верхом на лавку и мотая ногами из стороны в сторону. — К своим вернешься? Замуж выйдешь за хорошего парня? Ты смотри, я, если что, помогу в сватовстве! Я получше вашей Жданки буду — опыта больше, хочешь — князя найдем тебе, хочешь — лыцаря. Воеводу-боярина, вот! Или тебе, может, кузнецы по душе? — он сощурился, перестал ногами болтать, а потом закинул голову, упер руки в бока — и захохотал.

— Или, может, в ученицы к какой доброй женщине пойдешь? — сказал он. — Ты не бойся, со мной не пропадешь, станешь ведьмой сильной, никто обидеть не посмеет.

Теперь он не смеялся, наоборот — смотрел на Касю с какой-то надеждой, будто бы и вправду ждал, что же она ответит, а не ради баловства спрашивал.

— Не знаю пока, — ответила Кася севшим голосом. — Не спрашивай, Демьян, про будущее, мне бы с настоящим как-то разобраться.

— Вот ты важная стала! — протянул Демьян разочарованно, а Кася подумала, что не важная, нет — грустная! — Ладно, бес с тобой, хозяйка, пойду поищу нашего колдуна. А то… — он задумался на миг. — Был бы человеком, сказал бы, что душа не на месте. Но нет у меня души, а не по себе как-то.

И он ушел, ускользнул через сени, оставив Касю одну с пирогами, домовым и ломотой в костях: то ли злой и глупый порыв мостки очистить ото льда сказался и Касю снова охватил болезненный жар, то ли болезнь никуда и не уходила, спряталась только и вылезла снова, стоило колдовским снадобьям ослабнуть. В горле першило, голова стала совсем тяжелая и очень хотелось спать.

Кася забралась на полати, легла, сунув руку под постель — там она спрятала нож. Тот лежал, острый, тонкий, прохладный, как речная глубина. Она вчера оттерла его от щучьей крови, залюбовалась: лезвие было что зеркало, каждый лучик света ловило, все отражения. Костяная рукоятка была обвита проволокой, чтобы крепче держалась. Простой с виду нож, а кажется красивым таким.

Мысли в голове плыли медленно, едва трепыхались, как засыпающие рыбины в садке.

Домовой мягко прыгнул откуда-то сверху, с потолочных перекладин, и приземлился у Каси в ногах. Прошел вперед, ткнулся носом под руку: дай, мол, девица, тоже на твою тайну гляну.

Но Кася ножик спрятала.

— Хитра девка, — проворчал домовой, становясь из кота старичком и прячась в темном углу. — Но и похитрее тебя есть. Ты смотри, навредишь хозяину — я тебя так прокляну, что и черт твой не поможет!

— Не наврежу! — ответила Кася, вздрогнув от несправедливой обиды.

— Вредить по-всякому можно, — сказал домовой из тени. — Можно ножом пырнуть, а можно… А можно под руку злое сказать, толкнуть случайно — и пропал человек. Можно подлость сделать, того не желая, да так, что обернется она…

— Бедой, — сказала Кася. — Знаю, соседушка, знаю…

Домовой осекся, завозился обиженно, не понравилось, видать, что девка-гостья его перебила, и исчез куда-то. Пусто стало в избе, тихо очень, не по-хорошему тихо, даже ветер не выл как будто бы. Словно замерло вокруг все и ждало. И лучина на светце погасла, сумрачно стало — только масляная лампадка горела в уголке и из печи прорывался мягкий огненный свет.

Кася села, обхватив колени руками. Сухие травы мазнули ее по голове, запахло чабрецом и полынью, ромашкой и липой. Кася протянула руку, схватила листик, растерла между пальцами — полынь.

Ветер снова завыл, прорвавшись сквозь завесу тишины, ударил в стены. Что-то будто скатилось по крыше, упало в снег с мягким шелестом. Кася вздрогнула и прислушалась. Может, мерещилось ей, может — и правда кто-то был там, снаружи. Ходил вокруг избы, бился, шелестел снежной крошкой, прыгал по крыше.

Кася сорвала еще одну полынную веточку и приладила булавкой к вороту своей безрукавки. Стоило бы проверить дверь, подпереть чем, но не хотелось спускаться, сил не было. Кася пригрелась, свернулась уютно, тяжелая голова вся туманом заволоклась, тело теплом наполнилось, разум в сон укутался. Кася задремала.

Снаружи хлопнуло, стукнуло, завыло. Кася вжалась в свою лежанку, зажмурилась, одеяло на голову натянула. Подумала сквозь дрему: просто ветер гуляет, в ставни бьет.

— Кася… — позвали ее. — Кася, гость пришел! Встречай!

Кася подскочила, сон как рукой сняло.

Ей показалось, что сквозь привычные запахи избы пробились ладан и воск.

В доме погасли все огни, кроме печного, но и тот будто притих, спрятался, уполз куда-то в угли. На стенах узоры расцвели, засияли серебром, заискрились, как снег под луною. Избу потряхивало, и Касю потряхивало, и домовой из угла шипел громко.

Дверь распахнулась, ударилась о стену, снесла что-то на пути.

Из тьмы, дышащей морозом, из снежных вихрей, залетевших в дом, из холодного пара, похожего на дыхание зимы, выползла черная, страшная тень. Она стелилась по полу, ломанно ползла, скулила, стонала, рычала и хрустела чем-то. Она дергалась, ворчала, переворачивалась, то поднималась — то падала, будто шатало ее, будто не знала эта тень, как ей ходить: на двух ли ногах, на четырех ли лапах, или вообще ползком тащиться по земле?

Кася сжалась еще сильнее, нащупала ножик, но от страха рука стала холодной и скользкой, непослушной, слабой.

Кася зажмурилась, прошептала:

— Сон, это сон!

Но не проснулась, потому что сном это не было.

Тень заползла вся, свернулась на половичке, тихо завыла — у-у-у-у, у-у-у-у! — как ребенок, оставленный в темноте. Кася боялась пошевелиться, сидела ни жива, ни мертва от страха, отвращения и жалости. Она была одна с этим поломанным, страшным, больным созданием. Домовой прятался, Демьян Тонду искал.

Кася спустилась на дрожащих ногах, подошла ближе, доронулась.

Она поняла, кто перед ней.

Под рукой было теплое, живое, гладкое — как человек, только горячее — что печная заслонка. Оно пылало этим жаром, страшным жаром, оно было влажным от пота, оно пахло грязной мокрой шерстью, кислой гнилостной болезнью и свежей кровью, и могилой, и раскопанной землей, в которой тлели чьи-то останки.

Оно тыкалось в Касину ладонь то человеческим лбом, то звериным носом, то щекой к ней льнуло — то клыками царапало. Оно забралось на колени к Касе, положило тяжелую голову — и зарыдало горько-горько, сжалось все, съежилось, свернулось клубком: длинные ноги, руки, лапы, шея тонкая, позвонки ломкие, шерсть густая, кожа горячая.

— Ольга-Заступница, — прошептала Кася. — Спаси меня и сохрани!

Волчок поднял голову, привстал на руках — на лапах! — положил тяжелую башку Касе на плечо, жарко дыханием опалил.

— По… По… По… мо…

Слова его не слушались — то ли рык раздавался, то ли человечья речь, сдавленная болью.

Но Кася поняла — он о помощи просил. За помощью пришел.

— Помоги мне, колдун, — сказал тот, кто был не человеком и не зверем. — Прошу, помоги мне! А то сожру!

Выдохнул слова и будто все силы на то ушли — от того и упал, уронив Касю, а потом в избу вихрем влетел Тонда, весь в снегу, холодный, страшный и живой.

* * *

Он велел ей согреть воды и зажечь огонь — больше огня, вытащить из ларца восковые свечи. Кася послушно бросилась исполнять, а Тонда лавку выдвинул, перетащил на нее темную, страшную тушу — живого ли? — Волчка.

Вот если смотреть на него краем глаза, пока хлопочешь, то видишь вытянутые лапы, покрытые человеческой кожей, и страшную пасть на красивом мужском лице, и выгнутые какие-то коленки, и звериный хребет. А как отвлечешься от дела, как свечой себе подсветишь, чтобы получше — и прямо! — рассмотреть, что там лежит на широкой лавке, вокруг чего Тонда крутится, как курица вокруг цыплят, так сразу расплывается все, идет изменчивым маревом, глаза застилает мороком.

Кася вздохнула.

— Катаржина! — Тонда впервые за все время на нее рявкнул. — О чем думаешь, девица?!

— Ни о чем! — отмахнулась Кася.

— Тогда тащи сюда мой мешок из сеней! Быстрее! — добавил он.

Одежда, заметенная снегом, валялась у входа. Колдун сбросил ее, торопливо, даже не подумал повесить на крючки, вбитые в стену, а Кася вот походя повесила. Она нырнула в сени со свечой, нашла мешок, схватила.

— А где Демьян? — спросила она.

— Снаружи, — ответил Тонда, копаясь в своем мешке. — Не пускай его. Так… Посвети мне!

Он достал из мешка ларчик, деревянный, резной, с серебряными накладками. Открыл — и Кася чуть не ахнула, такие там были сокровища! Иглы! Разные! Тонкие, длинные — и покороче, и гнутые, и толстые, как портновское шило! Ножнички швейные! Катушки шелковых нитей! Матушка Касина такому подарку была бы рада, как драгоценному ожерелью!

— Катаржина, достань полынь! — велел Тонда.

Он не просил ее о помощи, не предлагал ей поучаствовать в том, что сейчас будет происходить, как тогда, в деревне. Он говорил с Касей как с тем, на кого рассчитывает в сложном деле: пусть резко, приказывая, но Касино сердце отчего-то забилось чаще и ей очень хотелось не сплоховать.

Она нашла полынную связку, зажгла ее от свечи и по избе поплыл сизоватый, остро пахнущий дым.

Сквозь этот дым она видела на лавке искалеченного, изломанного человека, стройного, нагого, молодого еще. Он был бледен и светловолос, с кровоподтеками по всему телу, с запавшими щеками и чернотой под глазами, что появляется от усталости или тяжелой, изматывающей болезни.

— Будешь держать мне свет, — велел Тонда, протягивая ей крученую свечу из темного, почти черного воска. — Зажги от печного огня и встань слева от меня.

— А что ты делать станешь? Ты знаешь, кто это? — спросила Кася.

— Это? — Тонда усмехнулся. — Это, Катаржина, князь Мстиша, который Волчок. И будь моя воля — я бы ни за что на свете, ни за золото, ни за землю, ни за любое свое желание не стал бы ему помогать.

— Так что же помогаешь? — Кася свела брови, думая про себя: может, если Тонда помогать не станет — умрет Мстиша, и сбудется тогда то, о чем ее Смерть просила?

Не так, как Кася хотела, чтобы сбылось, но сбудется само собой.

— Он пришел и попросил, — ответил колдун строго. — А я, Катаржина, должен всякому, кто меня о помощи попросит, помогать.

— А если тебя о плохом попросить? — выпалила Кася.

— Кася! — взмолился он. — Делай, о чем прошу, и не задавай вопросов!

Было в его голосе что-то такое отчаянное, что нельзя было заупрямиться и не послушаться нарочно.

Кася подумала, что сейчас под руку Тонде лезть — только вредить, и сосредоточилась на деле.

Темная свеча горела ровно, как ее ни верти, как ни поднимай над головой. Язычок пламени, похожий на широкий рыжий лепесток, держался, как приклеенный, и не чадил даже. Кася стояла слева от Тонды, светила ему — а колдун серебряной иглой зашивал на Мстише Волчке его шкуру.

Так он ей и сказал: потрепали Волчку его волчью шубку, надо подлатать, соединить лоскуты, чтобы было лучше прежнего. А то тяжело в подранной шкуре ходить и человеку, и Волчку, маяться будет, а от маеты этой — голодать. А от голода… Ну, сама поняла. Злым будет и бед натворит еще больше. Их же первыми и сожрет, как отоспится.

Кася смотрела — и видела все: и нити, и шкуру, и человека. Было это почти так же, как на ткань у Смерти в гостях смотреть ее, Смерти, глазами. Теми, которые больше человеческих видят. Не это ли тот дар, который Смерть колдуну дала в обмен на его службу?

Это что же, спросила Кася, делая вид, что ничего не знает, как же это его так? Кто? Как это вообще может быть, чтобы в одном теле — и человек, и волк?

— Не волк, — поправил Тонда. — Волчок. А задели его черным колдовством — одолеть не одолели, только ранили. Знал же, сучий сын, к кому идти за помощью… — пробормотал он зло — и затянул нить потуже. — Знал, что я отказать не смогу!

Игла с шелковой нитью шила не лоскуты волчьей шкуры, она что-то другое сшивала. Кася смотрела и видела, как выправляются кости, как страшная пасть становится человеческим ртом, как хребет колючий, изогнутый ложится ровными позвонками. Страшно это было, тошно почти, противно даже, но и красиво — тоже. Будто неправильное становилось правильным, будто исчезала злая прореха, из которой лилась в этот мир тяжелая, густая боль, пахнущая кровью.

Кася отчего-то знала, что сунься она сейчас с ножом — только хуже стало бы. Да и не до того было: Тонда велел помогать — и Кася помогала, пусть и желала очень, чтобы не стало Волчка.

Темная свеча горела, не оплывая, и только так Кася поняла, что она не из воска — но не стала спрашивать, из чего. Огонь сам погас, когда Тонда сделал последний стежок, перерезал нить ножничками из ларчика и с тяжелым вздохом вытер лоб рукавом. Он дрожал, кожа покрылась холодной испариной, глаза потускнели.

— Кася, — сказал он тусклым голосом. — Сходи на крыльцо. Вели Демьяну баню затопить.

Кася кивнула и бросилась было исполнять, но колдун добавил:

— Ты первая пойдешь, я потом. Ничего, что вчера мылась, ты знаешь, надо с себя след колдовства смыть… А потом — он, — он кивнул на Мстишу, лежащего на лавке — почти мертвец, если не знать, что дышит, Тонда зеркальцем медным проверил. — Отнесем нашего гостя в баню. Не хочу его в доме на ночь оставлять. Лучше уж с чертом под одной крышей ночевать, чем…

Он не договорил, а Кася уже выскочила наружу, захватив одну из свечей, обычных, не колдовских. Слабый огонек затрепетал от движения.

Пурга улеглась, стихла, но в мире все равно царила непроглядная беззвездная чернота. Демьян грустно сидел в сугробе у самого крыльца, не мальчишка — возница их, высокий и широкоплечий.

— Чертушко… — выдохнула Кася.

— Не пускает, — пожаловался Демьян и, запрокинув голову, захныкал, завыл, как зверь.

Тут же налетел снежный вихрь, загасил Касину свечу, ударил ледяной крупой по лицу наотмашь.

— Это не я! — воскликнула Кася.

Темнота навалилась на нее, сжала в своих объятиях. Страшно стало — но ненадолго. Даже эта густая, беззвездная, безлунная тьма не была непроглядной, и Кася привыкла к ней, смогла разглядеть и свою руку, и сугроб, и Демьяна.

— Это не я! — сказала она тверже.

— А вдруг бы с тобой что случилось, хозяюшка? — вскинулся Демьян.

Темные глаза углями в темноте сверкнули.

— Тебя бы убили, а я тут сидел бы, как дурак… И не помог бы ничем!

Касю трясло от пережитого, но она взяла себя в руки:

— Демьян… — сказала она. — Тонда велел баню затопить, пойдем. Пойдем, Демьян, давай, вставай, — она дернула его за рукав, потянула, как большого, грустного ребенка. — Ты чего?

Черт снова завыл — и так было от этого воя тоскливо, таким он был безутешным, что Касе тоже захотелось завыть. Упасть в сугроб — и плакать от безысходности, от темноты, от неприкаянности собственной. От того, что осталась она одна на свете, о жизни своей прежней, теплой, сытой, в любви и радости, в отчем доме. О Маржанке плакать, о Миле, о матушке с батюшкой, о бабушке, да и о Богдане тоже.

Не было оно таким острым, как когда черт ее душу жрал по кусочку, другим было. Неизбывным таким, непреложным, неизбежным, как смерть. Невыносимым, как жизнь. Горьким, как горе.

— Пойдем, Демьян, — говорила Кася и тянула черта за рукав.

А Демьян выл, выл, и ветер выл, поднимал с земли снежные вихри, кусался ледяными клыками, царапался вьюжным крошевом.

Потом все стихло.

Демьян вылез из сугроба, по-собачьи отряхнулся.

— Ну, пойдем, Катаржина, — сказал он. — Натопим баньку.

— Ты чего плакал-то? — спросила Кася, изумленная этой переменой.

— Испугался, — ответил черт, не оборачиваясь.

Они шли к бане, Демьян впереди, раскидывая колдовством снег, чтобы тропку расчистить, а Кася — за ним. Бесполезную свечу она все еще держала в руке.

— Как — испугался? — не поняла Кася.

— А вот так, — ответил Демьян. — Влетел в незримую дверь и нос расшиб себе. Подумал, что еще ж не ночь, только начало темноты, рано колдунову запрету действовать. Ну и решил, что хозяйка меня наказывает и испугался, — он вздохнул. — А потом понял, что у вас там внутри беда приключилась, и пуще прежнего страшно стало. Почуял лихо, — он повернул к ней голову, посмотрел сверху вниз — глаза сияли огнем, блестели в темноте. — То, которое там было, где Богдан твой лежит.

— Не мой! — крикнула она, щурясь от холода и снежной пыли.

— Ха! — выдохнул черт и снова отвернулся. — Не твой — так что же за тобой таскается? Ладно, Кася. Расскажешь мне, что случилось?

— А ты разве не знаешь? — удивилась Кася.

— А с чего бы мне знать?

— Ну ты же черт!

— Черт-то черт, но не дух же всеведающий, над землей летающий? — басовито рассмеялся Демьян, расчищая крыльцо бани.

Он забрал у Каси свечу, провел пальцами по фитилю — и тот загорелся зеленоватым пламенем, таким ярким, что далеко светило.

— Ты ж не рассказала мне, о чем со Смертью договориться смогла.

— Так она запретила мне говорить, сам же видел!

Черт наклонил голову, замер с метлой в лапах.

— А ты сейчас попробуй, вдруг, поменялось что? Может, не мне она рассказывать запретила, а колдуну? Смешная ты, Кася, — он открыл дверь в баню, подпер поленцем. — Вроде ведьма, а всего боишься, как девица, которую мать перевоспитывала. Проверять запреты надо, лазейки искать… Эх, учить тебя еще и учить! — он махнул рукой и ушел в темную глубину бани.

* * *

Мстиша Волчок был хорош собой, ох, как хорош! Еще краше, чем Кася во сне своем видела. Такой молодец первым женихом считался бы, даже если бы князем не был: брови ровные, нос тонкий, лицо — ну ангел с иконки, строгий, но ласковый. И станом вроде строен, но не тонок, чувствуется в нем сила и ловкость.

Кася подняла свечу выше, разглядывая Мстишу, который лежал на лавке, прикрытый простыней и теплым одеялом. Молодой князь — князь же он все еще? — спал глубоким колдовским сном, в который погрузил его Тонда. Мягко поднималась и опускалась грудь, тонкие ноздри тревожно, как у пугливого коня, раздулись, когда Кася подошла ближе, будто почуял ее Мстиша даже сквозь сон.

Нож в руке налился тяжестью, нагрелся, скользким стал.

Ох, ну как же хорош князь! Против воли своей Кася почувствовала, как запылали щеки. Глупости это все, не о красе думать надо, а о том, где разрез вести.

И как его вести, как найти то, что держит вместе двоих — Волчка и Мстишу, Мстишу и Волчка. Вот вроде проступает сквозь марево перед глазами их связь — узлы и нити, сросшиеся суставы, швы, которые Тонда наложил. Проступает — и расплывается.

Кася замерла над Мстишей, пока думала, и восковая капля со свечи упала на щеку князю, как слезинка.

Мстиша дернулся и открыл глаза.

Они у него были светлые, чистые, как родник, как ледяные осколки. Или Касе показалось, или увидела она Мстишу иным, колдовским взором — много ли при свете лучин да свечки разглядишь?

Мстиша смотрел на нее, ресницы у него были длинные, трепетали. Губы в улыбке изогнулись.

— Ты кто? — прошептал он. — Красивая… Ты меня спасла?

И Кася вздрогнула, испугалась, опустила руку с ножом.

— Я еще посплю, — прошептал Мстиша, будто стыдился этого и просил прощения.

И посмотрел осмысленно, ласково, прежде, чем глаза закрыть.

— А ты подумай, — раздался в голове голос Демьяна, те слова, что он ей в бане сказал. — Вот он лежит перед тобой — оболочка, а ты знаешь, кто в ней сидит. Но еще видишь — человека. Живого человека. Из него надо будет вырезать то, что не человек. А вдруг умрет у тебя на руках? Тонда — и тот боялся, пока шкуру ему зашивал, а ты — всего Волчка из человека вырезать хочешь!

Кася тогда ответила, что сможет, а сейчас поняла поняла, что нет.

И не в ласковом взгляде было дело, не в красоте, не в лебединой шее и не в ресницах длинных, а в том, что Мстиша был живой. Не поломанно-больной, неправильный, как когда пришел. Не страшный, как во сне. Тянуло от него яростной, бурной жизнью, красивой, хотя и страшной, и Кася не могла помыслить о том, что возьмет — и оборвет ее, намеренно ли, случайно ли.

Прав был Демьян. Она все ему рассказала, смогла — ни разу горло не перехватило! Пока говорила, сама все вспомнила, подумала, поняла, что взяла на себя тяжелую ношу.

— Ну умрет — и умрет, — сказала Кася. — Все равно мир от него избавлю! Выполню договор!

Сказала — и сама себя испугалась. Вспомнила Ждану, испугалась еще больше. Как же легко она об убийстве подумала!

Демьян будто услышал ее мысли и вздохнул:

— Это рассуждать легко, а отнять жизнь — сложно, — сказал он. — Ты, Кася, хочешь мир спасти что ли? А о себе ты думала, когда соглашалась? Себя-то спасешь вместе с миром? Или погубишь?

— Это что же? — Кася нахмурилась. — Ты меня отговариваешь?

— Я тебя думать учу! — буркнул Демьян в ответ. — Чтоб потом больно не было, когда наворотишь дел! Ладно, пойду я, жарко уже.

Кася осталась одна.

Она смывала с себя следы колдовства и думала: разве Мстиша сам не отнимал чужие жизни — у Виты, у своего отца, у Богдана, у сотен других, тех, кто в землях его сгинул? Разве не грабил он, разве не по его указу другие убивали? Выходило, что это не Волчок зло, а оба они друг друга стоят. И если Кася убьет Волчка, а вместе с ним — Мстишу, большого зла она не сделает, наоборот — уменьшит зло на одного целого разбойника и кровопийцу! Не человек он уже, нет в нем ничего человеческого!

Только в темной бане, пусть и дрожали у нее руки и колени, Касе казалось, что это легко. Она же видела зверя, пока Тонда ему шкуру зашивал: и клыки разглядела, и лапы, и ярость его почувствовала, и злобу. Ох, как страшен он был! Но снова увидеть Волчка в спящем князе у Каси не получалось. Вместо этого видела она человека — и не могла сделать то, что задумала. Ни убить его не могла, ни вонзить нож так, чтобы Волчка из него вырезать.

Или его, Мстишу, вырезать из Волчка?

Кася всхлипнула — не от жалости к себе, а от обиды. Взялась она дело делать — и сплоховала, когда до него дошло. Вон, как рука дрожит! Кася вздохнула, погасила свечу и вернулась на полати, где спрятала нож. Когда пришел Тонда, они втроем с Демьяном отнесли Мстишу в баню и оставили черта его сторожить.