I

— Я ведро утопила, — сказала Кася.

— Ну утопила и утопила, — пожал плечами Тонда. — Не о том думаешь, Катаржина.

Сегодня он не с носками сидел, а вырезал из деревяшек зверят: на столе сидели зайцы, белочка и спал маленький медведик. В руках у Тонды рождался волчок.

Кася хлюпнула носом. Плакать она уже перестала, но ее все еще колотило, а из носа лилось. Демьян сидел рядом и зыркал исподлобья на колдуна. Он выглядел как мальчишка, босой, в простой рубахе с косым воротом и чумазым носом.

— Достану твое ведро завтра, госпожа, — сказал черт тихо. — Не переживай.

Тонда цокнул языком, покачал головой, посмотрел на волчка, сощурив глаз, получается ли, что хотел.

Домовой прятался. Демьяна он возненавидел страшно, шипел, когда тот в дом зашел, успокоиться не мог. Теперь ворчал из-за печки, но не как на Касю, а по-злобному.

Тонда тоже хмурился.

Черта он впустил в дом с явной неохотой, и Кася из-за этого тоже переживала.

— Ну что, колдун, посмотрел на мертвеца-то? — спросил Демьян и вытер нос ладонью.

— Посмотрел, — ответил Тонда, не отрываясь от волчка.

Резец его легко скользил по дереву, вырисовывая на шкуре неровности-ворсинки.

— И что скажешь?

Тонда снова покачал головой и плотно сомкнул губы. Он не хотел отвечать, Кася и видела это, и чуяла. Тонда был то ли зол, то ли просто закрылся вдруг: может, потому что она привела в его дом черта, может — потому что у него там, в деревнях, что-то не заладилось.

— Поставь воду греться, Катаржина, — сказал колдун, не поднимая на нее взгляд. — Травы завари. И кашу из печи достань.

Голос его звучал резче, чем раньше. Кася смутилась еще больше, покраснела вся, но просьбу выполнила.

— Чего ты две ложки достала, а я что, не буду? — возмутился Демьян, когда она поставила горшок с кашей на стол и положила рядом две деревянные ложки. Наверное, их тоже Тонда вырезал. — На меня тоже давай!

— Я думала, ты человеческую еду не ешь, — прошептала Кася.

— Пффф! Как же!

— Тихо вам! — рявкнул на них Тонда.

Он отложил в сторону и нож, и почти законченного волчка — встопорщенного, оскаленного, злого.

— Разгалделись хуже сорок! Покоя от вас нет!

Колдун злобно схватил ложку и запустил ее в горшок с кашей. Кася смущенно потянулась к еде. Эта вспышка гнева от прежде спокойного Тонды была чем-то неправильным.

— Да ладно тебе, колдун, — тихо сказал Демьян. — Я ж ее отвлечь пытаюсь. Вон, напугалась как. А тут еще ты ворчишь, как дед старый.

Тонда промолчал, только посмотрел на него так, что если бы мог взглядом испепелить — от Демьяна бы ничего не осталось.

Ели молча. Каша, которую готовил Тонда, была вкусной, щедро сдобренной жиром, и хлеб он принес свежий, но у Каси кусок в горле застревал.

Все думала она о том, что сама к мертвецу подошла и коснулась его. О коже холодной, о страшных ранах, о том, что Богдан говорил ей.

— Я у твоих все уладил, — сказал Демьян, когда Тонда разрешил ему зайти в избу. — Сначала тобой притворился, а потом твоя матушка к сестрице твоей старшей поехала, думает, что ты дома осталась. А батюшка думает — ты с ней поехала. Искать не будут, не бойся.

Кася слушала, а сама ревела. Странно так: слезы льются, остановиться не могут, а голова пустая, холодная такая, все видишь, все замечаешь, все слова отчетливо слышишь — и понимаешь их, а успокоиться не можешь. И сказать тоже ничего не можешь, только киваешь в ответ, мол, тут я, туточки, говори.

— Так что, Кася, не бойся. Демьянка-черт все уладил, как обещал.

— С-с-пасибо, — сказала Кася, а Тонда посмотрел на нее, как на блаженную, и скривился весь.

Потом они вообще не говорили ни о чем. Колдун повесил шкуры свои на крючки, вбитые в стену, разобрал мешок, который снова был набит едой: сливки, хлеб, кусок сала, который он велел Касе порезать и закинуть в горшок, к каше. И пока она управлялась с печью, Тонда молча сел своих звериков вырезать.

Ловко у него получалось, красиво.

Стружку он стряхнул в ладонь и кинул в печь.

— Хороша каша, — сказал Демьян, довольно поглаживая живот. — И впору чаша. Спасибо, хозяин.

Тонда покосился на него все с тем же недоверчивым прищуром.

— В бане ночевать будешь, — сказал он. — В доме тебя не оставлю.

— В бане так в бане, — ответил черт. — Я черт простой, как скажут — так и сделаю.

Он подмигнул Касе и уставился на окно.

Ставни были закрыты. Может, черт сквозь них видел что-то — или чуял, от того сидел, навострившись, как любопытный пес.

Кася вспомнила, как он был псом, как лаял на Богдана и как страшно рычал, и ее передернуло.

— Ладно, Катаржина. Я обещал тебе, что поговорим, — сказал Тонда, наконец. — Готова? Или повременим?

— Готова, — прошептала Кася.

Она хотела сказать это громче, увереннее, но голос не слушался ее: получилось робко, как у глупенькой скромницы, прячущей глаза, чтобы кто не подумал о ней плохо.

— Готова, — сказала она еще раз и закашлялась.

— Вот, голосок-то прорезался! — хихикнул Демьян.

— А ты бы помолчал, — строго сказал Тонда.

И Демьян поднял перед собой руки, мол, понял, понял, молчу. Лицо он при этом скривил недовольно и снова Касе подмигнул.

— Умер твой Богдан плохой смертью, — сказал Тонда. — А те, кто плохой смертью умирают, если не похоронить по-правильному, превращаются знаешь, в кого?

Кася знала — от бабушки слышала, что если не прожит путь земной, если умер кто до сроку — убил быт, сам с собой что сотворил или колдовством промышлял — то будет по миру мертвым ходить, пока срок его не выйдет.

— Знаю, — сказала Кася. — В заложного мертвеца.

И подумала: Богуслава, наверное, куда больше знала, чем рассказывала, и все эти баечки ее, все сказочки — они были не просто игрой, щекотным страхом для любимой внучки, которая просила на ночь рассказать что. И была бы Кася умнее, может, запомнила бы больше.

Тонда кивнул:

— Правильно, в заложного. А если дури много или в колдовстве замешан был, то и в упыря, как твой Богдан.

— Это почему же, — спросила Кася. — Он упырем стал?

— Черт его знает, Кася, не могу сказать, — ответил Тонда.

— А черт и не знает, — хохотнув, сказал Демьян, и колдун посмотрел на него зло.

— Может, проклял кто, может, колдовством твой Богдан баловался, — сказал Тонда. — Может, связался с кем-то сильным и злым и тот его упырем сделал. Мы того пока не можем сказать, сейчас другое важно, — он вздохнул, набрал воздуха, как перед прыжком, и снова объяснять начал: — Мертвецу ходячему все равно, кого поймал — того и сожрал, если только не тревожили его в посмертии или если не держит кто-то. А Богдан, видишь, — Тонда голову наклонил, на Касю посмотрел пристально: — Нашел тебя и в родительском доме, и сюда пришел. Значит, Кася, ты для него — особенная.

Кася вздрогнула.

— А на кой ляд ему она нужна? — спросил Демьян. — Мало ли девок на свете?

Тонда ему не ответил, все на Касю смотрел. С грустью будто бы, будто бы жалел, но сделать ничего не мог.

— Может, хочет утащить, выпить и упырицей своей сделать. Вдруг, одиноко ему ходить и пить кровь людскую, — сказал он. — Может, кажется ему, что она его от проклятия спасет и к жизни вернет. Одно ясно: держишь ты его, Кася, и держишь крепче матери, раз не к ней, а к тебе идет. Что, говоришь, не обещала ему ничего?

— Н-нет, — ответила Кася.

— Может, с подружками гаданиями баловалась или ворожбой? — Тонда наклонил голову набок, глядя на Касю, прищурился. — Если ты ведьма, баловство могло настоящей привязкой обернуться.

— Нет, — сказала Кася тверже. — Только гадала год назад. Сапожок кидала и в него попала.

— Суженого, значит, пришибла, — рассмеялся черт.

Тонда тоже дернул уголком губ, но сдержал смех.

— Может, может, и оно, — он почесал бороду — и под подбородком, там, где была отметина. — А не загадывала что на него?

— Нет, — снова ответила Кася. Она перебирала в памяти все, что было с Богданом связано. — По осени свечи ставила святому Христофору, чтобы сберег.

— Христофору, значит, — вздохнул Тонда.

— Так, может, он сам решил, что она ему в невесты обещалась? — спросил Демьян. — Раз свечки ставила.

— Может, может, — снова пробормотал Тонда. — Все быть может. Колдовство — наука точная, но не всегда.

Он, казалось, задумался глубоко и не знал, что делать. Смотрел на Касю, на печь, на поделки свои, кривил губы, постукивал пальцами по столу.

— Ага, чтобы точно узнать, это самого Богдана спрашивать надо, — хохотнул черт.

— Ну так поди и спроси, — сказал колдун.

— А чего я-то сразу? — чуть не вскочил черт.

— Может, Ждана его ко мне привязала? — спросила Кася.

— Нет, — сказал вдруг Демьян, забыв про начавшуюся перепалку.

— А ты откуда знаешь? — покосился на него Тонда.

Демьян расплылся в улыбке — на мальчишеском лице она смотрелась чужеродно, страшно.

— А я спроси-ил, — сказал он. — Ух, как спросил.

Глаза его блеснули огнем.

— Я и за Богуславу Кирилловну спросил. Так спросил, что Жданка-ведьма долго теперь сорочий клюв из дома не высунет! И прислужничка ее подрал, как следует, паскудника такого! Будет знать, как моим людям вредить!

Кася снова вздрогнула, почему-то подумав о том, как именно он мог спрашивать. Было ей жалко Ждану — и все равно, зашевелилось будто бы в душе что-то темное, злое, гадкое. Что-то, что думало, мол, так ей и надо, сорочьей ведьме, пусть бы все ее зубы жемчужные черт повыбивал!

От этих мыслей стало и страшно, и мерзко от самой себя. Начнешь так думать — и ничем не лучше Жданы сделаешься!

— Да и незачем ей, — добавил черт — уже не так злобно. — Жданка у вас в городке сидит и жирует, а Богдан твой помер в чужой земле. Не в ведьме дело, а в тебе, Кася. Может, дарил тебе что?

— Бусину алую, — кивнула Кася.

— Она у тебя с собой? — спросил Тонда. — Долго ее носила?

Кася провела рукой по шее и покачала головой, нет, мол, не с собой. Цепочка с иконкой слетела с нее ночью, когда Демьян перенес их сюда, а бусину Кася… А бусину Кася в шкатулке хранила, боялась потерять. И не надевала почти, так, летом немного.

— Я его вернуться просила, — выдохнула Кася. — Когда прощались. Не знала, что сказать, и сказала, мол, возвращайся. А что еще было делать?! Он так смотрел, будто любит без меры. Обещал, что как вернется — замуж позовет.

Колдун и черт переглянулись.

Демьян хмыкнул ехидно.

Тонда лишь покачал головой.

— Может, Катаржина, в этом и дело, — сказал он. — Ты просила вернуться, он и вернулся. Думает, что ты его любишь и что он тебя любит, вот он за тобой и ходит, от любви мается, с собой зовет…

Кася подумала про мертвого Богдана у озера, про холод, идущий от него, про слова его страшные. Про каплю крови тоже подумала.

— Так разве ж любовь это? — спросила она горько. — Страх это, а не любовь. Боль страшная, голод безмерный, тоска темная.

Тонда посмотрел на нее как-то по-новому, будто бы разглядел в Касе кого-то другого.

— Верно, Катаржина, — кивнул он. — Тоска темная, голод безмерный — это то, что от любви осталось, когда сердце в могиле сгнило, — Тонда усмехнулся, тоже горько. — Злость и боль, тоска и голод — удел мертвеца. И то, что он любил прежде, он хочет забрать с собой в темноту, а тех, кого любил, сожрать. Потому к тебе идет.

Тонда вздохнул и взял в руку деревянного волчка.

— Даже если и осталось в нем прежнее, человеческое, мертвый голод будет расти, — сказал он. — Хорошо, что ты понимаешь: уже не Богдан это. А то, знаешь, бывало, что в мертвеце родных видели, ждали их, тосковали — и мертвецы являлись. Ничем хорошим это не заканчивалось, — он поднял на Касю взгляд, посмотрел пристально. — Злая сила — любовь, хуже иной волшбы.

Кася не знала, что ответить. Демьян тоже притих, даже сжался весь, в сторону колдуна не смотрел — взгляд его бегал по всей избе, с печи — на ставни, со ставень — на потолок, с потолка — на полати.

— Что же мне делать? — спросила Кася. — Бежать и прятаться? Сколько он за мной ходить будет: пока я не умру или пока не истлеет весь?!

Она чувствовала, что вот-вот снова заплачет — от страха, несправедливости и от того, что любовь — она вот в такое превращается, в голод, страх и тоску. Будь дело в бусинке — она б ее выкинула, не задумываясь. Будь между ними с Богданом что-то большее, чем летние встречи, обещание какое или еще что — и Кася бы сказала себе, что сама виновата. Будь в самой Касе любви чуть больше, думай она о Богдане, как о том, кого хотела бы ждать, может, знала бы она сейчас, что чувствовать. Но Кася не знала и потому сидела, замерев, и только слезы по лицу текли.

Жалко ей было саму себя, матушку с батюшкой тоже, а уже потом — Богдана. Но и его тоже жалко было. Никому такого не пожелаешь — упырем стать, маяться после смерти, черным голодом мучаться.

Тонда тоже молчал. Он так и не ответил на ее вопрос, снова задумался, снова сидел и постукивал пальцами о стол. То ли ждал чего-то, то ли не знал, что сказать.

В печи потрескивали дрова, домовой ворчал, но уже тише, будто бы смирился с чертом в гостях. Сам Демьян тоже притих, голову в плечи вжал и был сейчас похож на злого старика, запертого в мальчишеском теле.

— Ходить будет — пока срок его не выйдет по миру ходить, — сказал Тонда, наконец. — Кто знает, сколько ему отмерено еще было: пять лет, десять, все пятьдесят.

Кася представила себя монахиней в монастыре святой Серафимы, старушкой уже, которая по ночам вслушивается в темноту — не ходит ли за монастырской стеной мертвый жених? Не зовет ли?

— Но есть способы заложного если не упокоить, то остановить. Отвадить, — сказал колдун. — Для этого надо лежку найти и тело.

Кася содрогнулась от мысли, что нужно к упырю в пасть лезть, но кивнула, мол, слушает.

— Если похоронили его, будет могила, если не успели — то яма может быть, чужая могила, покинутая изба с глубоким подполом. Что нашел, там и остался. Главное, чтобы днем там темень стояла. Он же только ночью вылезает, днем спит, сил набирается и от солнца прячется.

— И что же, — спросила Кася, вспомнив, что бабушка рассказывала. — Надо будет колом ему грудь проткнуть? Или голову отсечь и в ноги положить?

Тонда рассмеялся, но как-то невесело.

— И так можно, — сказал он. — И сжечь можно. И просто вниз головой зарыть. Или колдовством запереть понадежнее. Молитвой тоже запереть можно, если найти попа, который такое умеет.

— А ты таких знаешь? — спросила Кася.

— Знаю, — кивнул Тонда и посмотрел на черта. — И могу о помощи попросить. Но прежде надо Богданову могилу найти… или не могилу.

— Что ты смотришь на меня? — спросил Демьян. — Люб тебе, что ли?

— А то и смотрю, что смекаю: сможешь ли отследить мертвеца, если снова явится?

Демьян вскинул подбородок:

— Смогу! — фыркнул он. — Чего не смочь-то? Я и так смогу, я ж его за ногу тяпнул, пока псом вокруг бегал.

Глаза Тонды вспыхнули.

— Славно! — улыбнулся он. — Тогда, значит, иди и поищи. Хватит тебе ночи на это?

— Чего это ты мною распоряжаешься, как господин? — возмутился Демьян и стал как будто бы больше.

Начал из мальчишки превращаться в темного, страшного.

Тонда посмотрел на него, усмехнулся.

— Ты здесь не гость, а слуга, — сказал он.

— Так не твой! — огрызнулся черт. — Захочу — избу твою по бревнышку разнесу!

— Тогда не помогу Катаржине, — так же спокойно ответил колдун.

— Хватит! — крикнула на них Кася и выскочила из-за стола. — Хватит, бога ради!

Они посмотрели на нее, Тонда — смущенно, будто забыл, что она вообще здесь, Демьян — недовольно.

— Пожалуйста, Демьянушка, — попросила Кася. — Поищи Богдана…

— Уж богом бы побоялась черта с колдуном заклинать, — сказал Демьян ворчливо, встал и, сгорбившись, пошел прочь. — Доброй ночи, гостеприимный хозяин, — глумливо поклонился черт у дверей. — Доброй ночи, госпожа моя Касенька. Пойду, поищу твоего женишка. Вдруг по другим девкам гулять вздумал?

И исчез в темноте сеней, только пахнуло холодом, пылью и гарью.

— А плата? — спросила Кася, озираясь, будто бы ото сна очнулась.

— Что — плата? — не понял колдун.

— Заплатить я черту должна. И тебе должна, — добавила она. — Не за кашеварство же ты мне помогать будешь.

Тонда моргнул, вздохнул тяжело.

— Плата, — пробормотал он, снова постукивая пальцами по столу. — Плата от помощи зависит.

Кася замялась.

Тонда это заметил.

— Ну? — сказал он. — Чего встопорщилась?

— Казимир просил сказать, — начала Кася и тут же подумала: а вдруг после ее слов Тонда в лице поменяется? Вдруг сразу злым станет? Честно ли это — о долге говорить, когда он так к ней добр? Особенно — о чужом долге?

— Так что дядька Казя сказать просил? — Тонда наклонил голову набок.

— Он сказал, что за помощь мне будет считать твой долг выполненным, — выпалила Кася и посмотрела на колдуна.

Тонда удивленно вскинул брови, почесал бороду, покачал головой.

— Вот оно как сложилось… Хорошо, — он смотрел на Касю прямо и беззлобно. Кивнул: — Добро, Катаржина. Такая плата за помощь сойдет.

Касе было любопытно, что там за долг, но спросить она не осмелилась. Чужое дело, еще и колдовское.

— А теперь спать иди, — велел колдун. — Время позднее уже.

— А ты? — вырвалось у Каси само собой.

Тонда тихо рассмеялся:

— А я еще посижу. Подумаю, может, упускаю чего.

* * *

Сон был теплый, глубокий и добрый. Снился Касе дом: батюшка, матушка и сестры. Было в доме светло и хорошо, все на местах, все по местам, сквозь открытые окна солнце ясное смотрит, колокола поют. Звон такой радостный, и свет весенний, и чисто в доме, и на душе легко.

А потом в дверь постучали — и Кася проснулась.

Вокруг была глухая ночная темнота, когда все спят.

Стук снова раздался, стучали в ставни, а не в дверь. Тонда, спящий внизу на лавке, подскочил, домовой — зашуршал, обернулся котом и пригнулся, будто готовился прыгать, зарычал.

— Кто там? — выдохнула Кася.

— Сейчас узнаем, — сказал колдун.

Она слышала его шаги, слышала, как он взял что-то — не то ухват, не то метлу, как грозно стукнул им об пол.

— Кто? — рявкнул Тонда зло — Кася аж голову в плечи втянула, не ожидала от него такого.

— Демьян это! — крикнули в ответ. — Впусти, колдун!

Тонда пошел открывать. Когда они с чертом вышли из сеней, Кася уже спустилась с полатей, запалила светец и сидела за столом, прикусив губу и наматывая конец ленты на палец. Она поняла, что Демьян принес новости, и ждала этих новостей, страшилась их и желала.

— Ну? — спросил Тонда.

Он стоял, скрестив на груди руки.

— Что, “ну”? — Демьян отряхнулся, как большая собака. — А напоить гостя, накормить? Потом уже разговоры обычно ведут.

— Смелый ты, черт, — усмехнулся Тонда и кивнул Касе. — Угости слугу своего, Катаржина. Щи остались.

Кася торопливо вытащила из теплой печи горшок со щами и поставила посреди стола — от запаха у нее в животе заурчало. Пока суетилась, пока разжигала огонь, чтобы воды еще согреть, слушала, о чем черт будет болтать, но тот ничего дельного не сказал: все жаловался на холода, на мороз, а потом угощение нахваливал.

— Хорошая из тебя хозяйка вырастет, Кася, — сказал он, сверкнув глазами. — И ведьма добрая получится, если захочешь.

Кася потупила взор — не хотелось ей быть ведьмой, но было что-то в словах черта такое, от чего щеки зарделись и внутри разлилось тепло.

— Ты лучше слова в дело употреби, — пробурчал Тонда. — Быстро обернулся. Удалось узнать что?

— Удалось, — сказал Демьян, откидываясь назад. Он наелся, ложку к горшку приставил, крякнул совсем не по-мальчишески, а как старик. — Удало-о-ось. И не удалось.

Тонда вздохнул, показывая нетерпение.

— Да не суетись ты, колдун, — отмахнулся Демьян. — Все расскажу по порядку, только не торопи меня. Вдруг важное упущу?

Тонда снова вздохнул, но ничего говорить не стал. Только рукой махнул, мол, давай, рассказывай уже.

— Обернулся я псом и пошел по следу твоего женишка, Кася, — сказал Демьян. — Искать не пришлось — свежий след, смердит — страх, но ничего не поделаешь, пришлось идти. Сквозь лес прошел, поднырнул под него, поплутал тропами особыми, — он зыркнул на Тонду, ожидая вопроса, но тот лишь кивнул. — Богдан этот уже разобрался, откуда силы брать, так что по пути я другого мертвяка встретил. Ну, совсем мертвого, не как этот ваш. На днях узнаешь, колдун, о похоронах — не удивляйся.

Тонда сжал губы, едва зубами не проскрипел, нахмурился зло.

Кася охнула и закрыла рот ладонью. Она поняла, что мертвый этот, должно быть, жил где-то недалеко, и Тонда мог его знать. И это она, Кася, виновата, что привела за собой беду.

А в Старореченске, дома? Там-то что? Может, и там по ее вине люди гибли?

— Псом я быстро бегаю, — Демьян поковырял в зубах длинным острым когтем. — Но соображаю плохо. Так что когда понял, что до рассвета придется ждать, пока Богданушка успокоится и нагуляется, время уже прошло. Пошел я в другую сторону — не куда он шел, а откуда пришел, и тут-то мне повезло. Нашел, в какой стороне упырево лежбище. Но на этом мое везение закончилось.

Он замолчал, ковыряясь в зубах.

— Так что там? — спросил Тонда.

Кася видела, что колдун сидит встрепанный, сонный, но держится, слушает черта. Темнота все еще сохранялась — значит, ночь стояла глубокая и до рассвета было далеко. Может, ходил мертвый Богдан где-то поблизости, караулил в ночи тех, кому хватило ума выйти одному за околицу.

— А там, — Демьян понизил голос до шепота. — А там, колдун, сидит то, что меня не пустило. Зубами клацнуло, хвостом махнуло — я только уши прижал, на зад присел и заскулил. Куда Богдан ушел, помнишь? — спросил он Касю. — Тогда, летом.

Та помотала головой: не помнила совсем! Вроде Кутжа говорил что-то, объяснял, но у Каси за полгода все из головы выветрилось.

— Знать не знаю, — сказала она. — Он с наемниками ушел, с дядькой Щукой и его парнями. Слышала только, что в приграничье шли, что там разбойники шалят, а куда — не говорили мне.

— Вот дуры вы девки, — сказал Демьян беззлобно, но у Каси снова щеки вспыхнули. — И растят вас дурами. То вам не скажи, это не расскажи, а когда до дела важного доходит — пользы от вас, как от шелкового платочка в мороз, ни срам прикрыть, ни согреться.

— Неправда! — возмутилась Кася и подскочила.

Тонда сделал ей знак, мол, сядь, но Кася не послушалась.

— Неправда! — сказала она твердо.

— Что же ты тогда не знаешь, куда жених твой пошел с разбойниками воевать?

— Так он и не жених мне, — ответила Кася, задрав подбородок. — Я ему ничего не обещала и замуж за него не собиралась идти.

— А он звал? — зачем-то спросил Демьян.

— Звал, — сощурилась Кася. — Сбежать с ним предлагал. Только не стоил он того, чтобы с ним сбегать!

— Это тебе мамка твоя особо умная сказала что-ли? — усмехнулся развязно черт. — Она у тебя шибко правильная, Кася, я таких баб, кислых и холодных, давно не видал.

— Да как ты…

Тонда сидел рядом, скрестив руки и чуть откинувшись назад, и даже не смотрел в их сторону. Кася понимала, что он слушает, и даже догадывалась, что колдун не вмешивается по каким-то своим причинам, но злилась сейчас и на него тоже. Ей мерещилась ехидная улыбка за кудрями, закрывшими лицо.

— А вот и смею, — сказал черт и стукнул кулаком по столу. Негромко получилось — кулачок-то маленький! И сам Демьян из мальчишки ни в кого превращаться не спешил. — К людям надо по-людски относиться, а не как к вещам, а ты с парнем погулять погуляла — и бросила, как только тебе сказали, что он-де тебе не пара. Нехорошо, Кася.

Кася вытерла рукавом слезы.

— Неправда! — всхлипнула она. — Мне сказа… Сказа…

— Так, хватит, — наконец, вмешался Тонда. — Чего ты ее довел?

Он встал и шагнул к ведру с питьевой водой, зачерпнул ее ковшиком.

— А того, — ответил Демьян. — Что я черт злоехидный, дело мое — с пути сбивать и мысли путать, а слезы девичьи — мне что вино сладкое. Ладно, ладно, — он посмотрел, как Кася жадно пьет воду и старается не икать. — Хотел понять, есть ли в сердце любовь или хотя бы жалость. Злость вижу, любовь — нет, а жалость… А жалость есть. Иначе не подошла бы к нему тогда, у мостков. Так что тебе сказали, Кася?

— Что игрок он, — буркнула Кася, не смотря на черта — не хотела его видеть. — Что отца моего обманывал, и свою мать обманывал. Что не любил он меня — из корысти со мной ходил… Ты думаешь, мне больно не было это узнать? — спросила она, все еще не поворачиваясь. — Что сердце мне не разбило то, что друг мой милый — лжец и хуже пьяницы?

— А ты не думаешь, Кася, что тебе самой наврать могли? — спросил Демьян уже мягче. — Или не наврать, но сказать о вещах не так, как они были на самом деле?

Кася снова всхлипнула.

Она тогда не думала об этом, приняла слова Маржаны, как должное, и даже не стала их проверять. Да и Богдан, как дали ему отворот, так и не искал разговора. Она тогда подумала — потому что понял, что раскрыли его. А теперь думала — может, потому что на самом деле любил? Потому что боялся в глазах ее себя уронить? Потому что горд был?

Касе захотелось к матушке: спросить ее, что и как, и послушать, что скажет, как успокоит свою непутевую дочь. Хотелось оказаться в крепких отцовских объятиях, пожаловаться, узнать правду, услышать отцовский ответ — он всегда умел найти правильные, хорошие слова, даже когда был недоволен. Хотелось вернуться в тот день, когда они с Маржаной гуляли, и вместо того, чтобы слепо верить, сбежать в дом Оксаны — и там уже самой спросить, что и как. Но Кася…

— Но Кася, конечно, старших слушать привыкла и верить им беспрекословно, — цокнул языком черт.

Может, прочитал ее мысли, может — угадал их.

— А поступать привыкла — так, как бог на душу положит, — сказал Демьян — и посмотрел на Касю хитрым, злым взглядом.

Кася вспомнила разговор с матушкой, когда сама же и сказала, что не пойдет за Богдана, что знает — он ей не пара, не судьба ее. И как уже после этого разговора позволила себя поцеловать, как подарок приняла, как сердце в груди часто билось, как щеки алели и как было на душе легко от счастья. Только счастье это она сама же в руках не удержала, отпустила легко, когда оно жечься начало.

Прав был Сенечка, ой, как прав! Только о себе Кася и думала!

Даже не навестила Оксану потом! А почему? А потому что матушка сказала, что…

Тонда зевнул, глубоко и громко, даже рот не прикрыл.

— Ты от главного в сторону ушел, черт, — сказал он. — Говоришь, нашел, где мертвец в землю лег?

— Нашел, — сказал Демьян. — Только не подобраться мне к нему было. Там зло сидит большое, больше меня и страшнее. Это я — черт маленький, подай-принеси, через лес перенеси, а там, колдун, лихо настоящее засело и сидит в довольстве. Это земли Мстиши, Волчьего князька, слышал о таком?

Тонда с шумом выдохнул воздух и нахмурился.

— Слышал, как же не слышать, — ответил он спокойно и холодно.

— Сам же, небось, про него подумал первым делом?

— Отрицать не буду.

— И что скажешь теперь? — спросил Демьян.

— А ничего хорошего, — ответил Тонда.

Кася перевела взгляд с черта на колдуна, с колдуна на черта. Дышала она часто, приоткрыв рот, потому что от слез нос забился, а сморкаться в рукав или пальцы Кася постеснялась.

— Мстиша этот — колдун, — сказал Демьян Касе. — Колдун, убийца и оборотень, что первым было — разное говорят. Но не важно это, а важно то, что это к его землям твой Богдан пошел с дядькой Сомом… или как там его, Щука? Видать, как пошел — так и остался на этих землях, а они, Кася, колдовством отравлены, как вода, когда в ней дохлятина лежит, трупным ядом отравляется. Вот Богдан и стал упырем. Так бы и бродил по Мстишиным землям, выл по оврагам и зайцев жрал, но любовь твоя помогает оттуда выйти, — ехидно добавил черт. — Великая сила эта любовь.

Кася пропустила ехидство мимо ушей, пусть и кольнуло оно больно.

— Это Мстиша их так… отравил? — спросила она.

Она чувствовала себя невежей, но откуда ей было знать что-то о колдовстве? Вот и спрашивала, что понять не понимала. Лучше же спросить, чем опять прослыть дурой-девкой?

— А кто ж еще, — ответил черт. — Мстиша и так поганцем слыл, а как волчком стал — открыл для большого зла дверцу в мир человеческий. А большое зло — это не маленький черт и не городская ведьма. Оно и людей, и землю травить начинает, умы баламутит, с верного пути сбивает. Потому и смута такая была. Потому и ходил дядька Окунь со своими мальками разбойников укрощать. Разбойников они, может, укротили, а на лихо большое силенок не хватило. Мстиша-то жив все еще.

Он замолчал и снова взялся за ложку, поскреб в горшке, добыл куриное крылышко и смолотил его целиком, с костями и кожей.

Тонда сидел и хмурился.

— Што, колжун? — спросил его Демьян, не переставая хрустеть. — Ешть што шкажать?

— Есть, — ответил Тонда. — Но помолчу пока.

— И мне ешть, но я молчать не буду, — Демьян дожевал, вытер рот тыльной стороной ладони, уперся руками в колени и совсем не по-детски посмотрел на Касю. — Я, хозяйка, задачку твою не выполнил, значит, и платы с тебя не возьму.

Кася почувствовала, как у нее сердце в груди ухнуло от счастья, как дыхание перехватило.

— Но я тебе другое скажу, что колдун этот забыл рассказать, — начал Демьян. — Во-первых, Кася, даже если найдешь ты Богданово тело и запрешь, чтобы не ходил по ночам, если даже хорошо запрешь, что он никогда не вырвется, он все равно до своего срока беспокойником будет. Верно я говорю, Тонда-чародей? — посмотрел он на колдуна.

Тот лишь кивнул и руки на груди сложил.

— Это как это? — не поняла Кася.

— А так это, — передразнил черт. — Будет лежать в земле и маяться, пока срок его не придет. Во сне может являться еще.

— Не будет он во сне являться, — сказал Тонда. — Это ты уже загнул.

— А ты рассказать забыл. Подумал, небось, что Кася, пусть и дурища балованая, девица добрая, она и мертвеца пожалеет, и не стал говорить. А я, колдун, правду люблю, пусть и черт. Я лучше скажу — больно будет, но зато честно. Так что, Касенька, — Демьян посмотрел на нее, не улыбаясь, но будто ласково. — Сама ты от мертвеца избавишься, а вот его самого от голода и тьмы не спасешь.

— А что надо, чтобы спасти? — спросила Кася.

Она представила себе, как лежит Богдан во тьме, лицом вниз, и землю грызет. Не страшно стало — жутко, противно так, и от мысли, и от себя.

— А вот я к тому веду, — подхватил черт. — Чтобы мертвого от несмерти освободить или судьбу переплести, срок отмеренный сократить или продлить, это надо идти к той, что над всем этим власть имеет. Это к Смертушке на поклон идти надо. У нее попросишь для Богдана покоя, а там уж как она скажет… как решит…

— К смерти? — непонимающе переспросила Кася.

— К ней, к ней, — кивнул черт. — Что, не веришь?

Кася помотала головой, крепко сжала губы.

— А вот всякое в мире есть, и бог есть, и черти, и святая Серафима была, это я тебе говорю, Кася. Я и Ольгу-заступницу знавал, она меня как-то в пекло отправила за баловство. И Смерть есть, которая каждому срок отмеряет и нити судеб на полотне в один узор складывает.

Он замолчал, дав Касе время, чтобы подумать, но почти тут же продолжил, обращаясь будто бы ни к кому:

— Я еще подумал, что в Мстишкины земли если идти, то надо, чтобы помогал кто-то. Кто-то большой, над колдунами и упырями стоящий. А то страшно, — Демьян хитро улыбнулся. — Вдруг Волчок зубами щелкнет — и нету ни колдуна, ни девки дурной. Один черт останется, плакать будет.

Кася пропустила дурную девку мимо ушей, спросила прямо:

— Как к Смерти попасть?

— Помереть придется немного, — сразу же ответил Демьян и снова полез в горшок — придвинул его к себе и заглянул внутрь, засунул руку, пытаясь достать что-то, что лежало там на дне. — Так, на полпальчика, одной ногой. Вон, колдун тебе об этом лучше расскажет, чем я. Я-то черт, создание в некотором роде бессмертное. Не мне тебя таким премудростям учить.

И он посмотрел на Тонду.

Кася тоже посмотрела.

Колдун сидел, сгорбившись и скрестив руки на груди, похож он был на больную курицу, нахохлившуюся в углу птичника.

— Казимир Кирьяновский мне кое-что сказал, да и сам я искать умею, — начал Демьян, хитро улыбаясь. — Сразу, как про Мстишу выяснил, думать начал. Я черт смекалистый. Знаю теперь, есть у тебя договорок один, но не с нашей братией нечистой, а с кем-то посильнее да постарше. С кем-то, кто в этом деле помочь способен. Если, конечно, правильно попросить…

— Есть, — ответил колдун неохотно.

Плечи он расправил, но рук не разомкнул. Ноги расставил пошире, оперся на них, будто боялся, что черт на него дунет — и собьет на пол.

— И с кем же? — спросила Кася тихо, потому что голос ее срывался.

Демьян хохотнул над ее непонятливостью.

— Со Смертью и есть, — сухо, сквозь зубы ответил Тонда, а потом встал и вышел из избы в раннее зимнее утро, черное, как вода в полынье.

II

За Тондой приехали, едва рассвело. Кася услышала лошадиное ржание, звон бубенцов, поскрипывание полозьев. Она так и не заснула больше — поворочалась на печи, поплакала и встала по-хозяйски хлопотать. Демьян ушел в баню, как ему велел колдун, и домовой вылез из-за печи, обернулся котом, под ногами вился.

Тонда принес воды, наколол дров и снова уселся с вязанием. Ждал, пока будет готова каша. Он помалкивал, не лез к Касе и она к нему тоже не лезла — побаивалась.

Ночной разговор не то, чтобы рассорил их, но Кася поняла: бед она принесла больше, чем думалось, и колдуну это не нравится. Ей и самой не нравилось. Будь ее воля — она бы осталась дома, в Старореченске, а не сидела бы сейчас за столом в избе, потерянной в чужих лесах.

— Пойду гляну, кого там принесло, — сказал Тонда.

Он накинул лисью шубу, висевшую у двери, и вышел. Кася помедлила, но выскочила за ним — хоть подслушать, кого там принесло.

В сенях было зябко, а с улицы так вообще тянуло влажным речным холодом, неприятным и липким. Кася прислушалась: голоса Тонды и того, кто приехал, едва долетали до ее ушей. Она различала слова, вылавливала их сквозь лошадиное ржание, топот и собственное дыхание, ставшее отчего-то слишком громким.

— Так это… — сказал приезжий. — За тобой велели ехать, знахарь.

Тонда проворчал что-то.

Ему ответили, но эти слова проглотил всхрап лошади.

— Да тихо ты! Дурная кобыла!

Шлепок. Ругань. Звон бубенцов.

— Так что, знахарь? Поедешь? Или что мне своим сказать?

Кася не услышала, что Тонда ответил. Она вернулась в дом, уложила косу вокруг головы, подвязала платком — а сверху надела старую колдунову шапку, которая тут же на гвозде висела. И когда он вернулся, взлохмаченный и сонный, заявила:

— Я с тобой поеду!

— Вот те на! — ошарашенно развел руками Тонда.

Кася шмыгнула носом.

— Скажусь твоим учеником!

Тонда окинул ее испытывающим взглядом, обошел сбоку, голову склонив, покачал головой. Кася думала — все, откажет. Она готова была в ноги упасть, умолять, голосить — не потому что хотела отсюда выбраться, а потому что поняла, с чего вдруг у Тонды с утра гости.

Потому что Богдан-мертвец добрался до кого-то здесь, в деревнях. А кто его привел? Она, Кася. Значит, нельзя в стороне оставаться, сама же себе не простит.

Колдун же молча открыл сундук, тот, в котором хранил одежду и который Кася недавно перетряхивала. Покопался в нем, бормоча себе под нос “это не то, и это”, и вынырнул, держа в руках безрукавочку из лоскутов и еще одну, совсем новую шапку, валяную, красную, с узорной лентой по краю.

— На вот, — протянул он Касе свои находки. — Приоденься… ученик.

Кася чуть не расплакалась от радости.

В этой одежке она и правда за мальчика-подмастерье легко сошла, возница их, невысокий мужичок, еще не седой, но жизнь поживший, с окладистой бородой и усталыми темными глазами, ничего не заподозрил. Только удивился — откуда, мол?

— Откуда надо, — беззлобно ответил Тонда и они вместе с Касей залезли в сани.

Теплый запах лошадей, сена и капусты, которой тянуло от возницы, успокаивал. Касю будто бы завернули в одеяло, пропитанное домашними запахами, знакомыми, уютными, обычными и от этого на душе стало спокойно и хорошо. Неправильный, чужой мир отступил, отпустил ее из своих острых когтей, и пока они ехали — ох, как было хорошо! Сначала сквозь лес, совсем не такой страшный, как ночью, потом — по полям и перелескам, вдоль реки и через нее, по блестящей зимней дороге, по льду и снегам — звенели бубенцы, морозец ласково щипал за щеки и скрипели полозья, стучали лошадиные копыта. Кася смотрела по сторонам и невольно радовалась ясной синеве неба, снежным искрам, быстрому бегу.

Возница, которого звали Вейко, прямо ни о чем не спрашивал, но болтал много и за этой болтовней будто бы пытался выведать, что же это за ученик у Тонды и откуда он. Говор у него был непривычный, но Кася быстро приноровилась его понимать.

— Тут деревенек-то немного, вдоль реки разбросаны. Мы в Листвянках живем, к востоку ближе — Темная гать, а еще есть Порожек, Козлики и Бортников дол. Тонда наш вон, за день все обойти может. Рядышком стоим, соседствуем.

Кася кивнула, хотя Вейко и не мог этого видеть.

— Был еще Мельничий ручей… — Вейко замялся, поцокал языком. — Но то дела минувшие. Ты лучше скажи, Кутжа, — чужое имя, которым назвалась Кася, прозвучало дико. — Сам-то откуда?

— Из… — начала было она, но поперхнулась.

— Из Черноводья, — ответил за нее Тонда. — Как я сам.

Этого хватило, чтобы Вейко на время замолчал.

— Как жена твоя, Вейко? — спросил Тонда, когда молчание сделалось тяжелым и вязким.

— Потихоньку, господин знахарь, — ответил возница. — Твоими стараниями — поправляется. И ребятеночек не хворает. Глянешь?

— Как пойдет, — Тонда хмурился, оглядываясь по сторонам. — Для начала посмотрим, что с вашей мерзлячкой сделать можно. И можно ли после этого к детям лезть.

Вейко не отозвался. Он пробурчал что-то себе под нос, выругался на лошадей и хлестнул хлыстом по воздуху. Кася подумала, что две лошади в санях — это много для простого знахаря, значит — дело и правда важное.

— Дурные девки, — сказал Вейко сердито и так, чтобы они слышали. — Знают, что время недоброе, а лезут со своими гаданиями… Вот и примерещилось, видать, в ночи что, вот и помешалась. Я своей старшей всыпал по первое число, как узнал, что она тоже ходила, — добавил он — не самодовольно, скорее уж с беспокойством. — Сидит теперь за пряжей дома, злится, но хоть не страшно за нее. Ох, грехи наши… — вздохнул он и присвистнул, прикрикнул на лошадей.

Касе хотелось расспросить подробнее, но она боялась выдать себя или полезть, куда не надо. Поэтому Кася молча слушала.

Тонда покачал головой.

— Будто сам по молодости не искал приключений на зад, — пробормотал он.

— Что? — переспросил Вейко.

— Говорю, по темноте будем возвращаться назад! — ответил Тонда как ни в чем ни бывало.

— Так у нас заночевать можете! Найдем местечко!

— Посмотрим, — ответил колдун и дальше они ехали молча, только Вейко завел какую-то песню, невеселую, тоскливую.

Кася смотрела по сторонам, на чужой лес, на незнакомый мир, и казалось ей, что мир этот присматривается к ней, тянется из-за еловых зарослей, хочет познакомиться. Это было незлое любопытство, но оно пугало, и Кася не выдержала — и отвернулась, замоталась в воротник, прятала в нем нос и, пригревшись, дремала, пока впереди не показались ограды и крыши деревни.

Дома здесь были большие, на всю семью. Резные столбы у крылец, резные наличники, коньки, украшения на крышах — все крашено белым, похоже на кружева. Где птицы дивные на стенах нарисованы, где — звери, цветы и ягоды. Богатая, красивая деревня, ухоженная: снег расчищен, прибрано все.

Сани остановились у одного из домов на окраине, маленького, будто вросшего в снег по самые окна. Из трубы поднимался дым. Хлипкий заборчик из серых досочек отгораживал двор, на столбиках, торчащих из снега, висели битые горшки и даже козий череп.

— К колдунье отвезли? — спросил Тонда.

— А куда еще? — сказал Вейко и слез с козел, пошел к крыльцу. — Сейчас, проверю, не померла ли.

Кася с Тондой вылезли из саней. Ноги затекли в поездке и Кася немного походила туда-сюда, осматриваясь.

Деревня стояла на холме. Отсюда было видно спуск с него, а за ним — широкий разлив реки, покрытой льдом, бело-голубой простор, заснеженный лес и где-то там, чуть дальше, еще одну деревню на другом холме, побольше этой, и церковь, у которой раскинулось деревенское кладбище.

Лаяли собаки, ржали кони, из дворов доносились людские голоса, квохтанье кур, чья-то ругань, звон ведер и цепи, поскрипывание колодезного ворота.

— Заходи, знахарь, — велел Вейко, высунувшись на крыльцо — уже без шапки.

На его голове блестела круглая лысина, вокруг которой, как трава вокруг озера, росли темные короткие волосы, влажные от пота.

Тонда кивнул и вошел в дом первым, Кася — Кутжа — за ним, стряхнув с валенок снег у порога.

Внутри было темно, тепло и пахло так…

— Нет, — прошептала Кася.

Тонда обернулся и посмотрел на нее.

— Смертью пахнет, — сказала она так же тихо.

— А чем же еще? — колдун снял шапку и накидку из шкур. — Пойдем, ученик, посмотрим, с чем работать нужно.

* * *

На скамье у печи лежала девушка, не старше самой Каси. Вся закутанная в одеяла и шкуры, она казалась тонкой, как будто сделали ее из снега и льда, вылепили всю — и она в тепле начала таять, сереть. Губы были синие, щеки — запавшие, кожа — тонкой, как бумага, на которой Касин батюшка письма писал, и такой же высохшей.

А еще она была ледяной: Кася дотронулась до девушкиного лба и ойкнула, потому что ожидала, что от него жаром повеет, но нет — холодом едва не обожгло.

Девушка открыла глаза, безумные, темные от расширенных зрачков.

— М-ме-е-рзн-ну, — прошептала она сухими губами. — Х-х-хол-лод-дно м-м-мне, с-с-сестра!

И на Касю так посмотрела, что страшно стало — голодным был этот взгляд, звериным почти.

— Д-дай-й… — бледная ручка потянулась к Касе, но Тонда перехватил ее, закутал девушку в одеяло покрепче и шепнул что-то на ухо — та и заснула, спрятавшись в шкуры с головой, только макушка торчала, да коса вилась — седая почти, вся в серебре, будто инеем покрытая.

Он велел всем выйти вон, кроме старухи-колдуньи: ее он вежливо попросил нагреть водицы и молиться по-своему. Еще Тонда позволил остаться девушкиной матери — той было велено сидеть тихо и отвечать, только если спросят, ничему не удивляться и не двигаться, пока не скажут.

— А ты стой и смотри, — сказал колдун Касе. — Надо будет — сам попрошу.

Он закрыл все двери и ставни, запалил свечу, которую вытащил из своего мешка вместе со связками трав, тонкую, из темного воска, от лампадки, висевшей перед образами святых.

Старушка молилась в уголке — Кася таких молитв прежде не слышала. Было это похоже на тот заговор, который ей Казимир подсказал: не только к святым он обращался, не только к богу всевышнему, но и к заре светлой, к воде быстрой, к огню живому и к земле сырой. К луне, к звездам и к солнцу. К птице-веретенице, той, что каждый боится, никто от нее не укроется — ни царь, ни царица, ни красна девица…

— Ти-и-хо, — ласково сказал Тонда, и Кася посмотрела в его сторону.

Он стоял у лавки, а девица, только что лежавшая без сил, к свече в его руке тянулась, выгибалась вся, цеплялась за рукав Тонды, за полы рубахи, будто забраться по нему хотела и огонечек отобрать.

— Кася, — позвал Тонда так же ласково, и Кася подумала, что он ее позвал, но обращался колдун не к ней. — Касимира!

Кася — другая Кася, которая на лавке, вздрогнула вся и будто бы от наваждения очнулась.

— Хол-лодно, — произнесла она печально. — Матушка, холодно мне.

Мать ее, сидевшая на лавке, только дернулась, будто от боли, и по слезам ее потекли слезы.

Старушка-колдунья продолжала молиться.

— Кутжа, — позвал Тонда ученика. Касю. Катаржину. — Возьми со стола полынную связку и нож и подойди сюда.

Кася послушно выполнила то, о чем он просил.

Тонда передал ей почти уже догоревшую свечу и велел поджечь травы и тут же притушить пламя, чтобы связка только тлела медленно и дымила. Нож он забрал, резанул им себя по ладони, сбоку, где мяса побольше и приложил руку ранкой к губам Касимиры. А та… А та как щенок к мамкиной груди присосалась к этой ранке, чуть не заурчала, лицо сделалось довольным-довольным.

— Я что сказал? — почти рявкнул Тонда и Кася вспомнила, что должна была зажечь пучок травы.

Полынь пахла остро, горько, и дым ее горчил тоже. Свеча оплавилась, растеклась в пальцах жидким горячим воском, обожгла — Кася выронила ее.

— Смотри сквозь дым, — велел Тонда.

Кася посмотрела.

Касимира тянула из Тонды жизнь — теплую, солнечно-золотую, нежную силу. Этой силой все кругом сияло: и огонь в лампадке, и люди, и сам дом, потому что — Кася поняла это — он был сделан из дерева, а значит, в нем жили маленькие жучки, и само дерево было некогда живым, и на нем рос мох, трава из-под него лезла. Все-все было живым, весь мир, но Касимира — нет, не была.

Точнее, поняла Кася, когда пригляделась, в ней еще теплилась жизнь, крохотный комочек, свернувшийся в груди, где сердце. А остальное…

— Это смерть? — спросила Кася.

— Это не смерть, — ответил Тонда, не без труда убирая от губ девушки свою раненую руку.

Он провел пальцем по царапине — и она затянулась.

— Это не смерть, это и не жизнь. Это холод страшный и голод лютый. У нее забрали тепло — теперь она у других забрать пытается. Хочешь помочь ей?

Кася не сразу поняла, что он спрашивает ее. Она смотрела сквозь горький дым, как в Касимире, у сердца, темнота смешивается со светом и теплом, как свет и тепло то побеждает, то начинает затухать, будто порыв холодного ветра на свечной огонек налетает, а тот не гаснет, упрямый, маленький, жалкий…

Вот как оно, значит. Вот чем Богдан стал.

— Хочешь помочь ей? Одному мне не справиться, — повторил колдун.

— Хочу, — выдохнула Кася.

— Тогда поделись своим, — сказал Тонда.

— Но как? — спросила Кася.

И не поняла сразу, что ни у нее, ни у Тонды губы не шевелились.

Будто бы в этом полынном дыму, в горьком изменчивом мареве, при взгляде сквозь которое открывалась истина и менялось все вокруг, они с колдуном говорили иначе — не звуками, не словами, не человеческим языком.

— Просто отдай. По доброй воле, с намерением чистым — исцелить.

Кася взяла другую Касю — Касимиру — за тонкую, холодную руку, сжала чужие пальцы, такие хрупкие, ледяные, будто их держали в воде долго-долго. Она дохнула на них, как дышала на руки Милы, когда пыталась ее согреть, и сквозь полынный дым, еще висевший в воздухе, увидела, как вместе с дыханием передает то, другое тепло, жизнь и свет.

И темнота, которая сидит в Касимире, начинает таять.

* * *

— Шевелись давай, — сказал Тонда ворчливо. — Раньше дойдем — раньше есть пойдем!

Они шли через поле — к церкви, к той, которую видели с края холма. Казалось — рядом она, но нет, обманули снеговая белизна, небесная синь, простор морозный. Тропку замело, по ней никто давно не ходил и Кася пробиралась сквозь рыхлый, легкий снег, спотыкалась в нем. Из-под снега торчал сухостой, вились по нему следы птиц и маленьких зверушек.

После колдовства есть хотелось — страх. Тонда сказал, что это потому что Кася собой поделилась с той, другой Касей и жизнь ей спасла. Вот, оказывается, как можно, колдовством — жизнь спасать, чинить ее, сшивать, а не калечить, как Ждана. Кася чуть сама не расплакалась, когда Кира, матушка Касимиры, вся в слезах радости, обнимала дочь и благодарила их с Тондой.

— Пусть поспит до вечера, — сказал колдун. — И похлебку жирную свари, будет просить есть — пои юшкой и вареным мясом корми, так быстрее силы себе вернет.

— А вы ж куда, милые? — охнула Кира, когда они оба засобирались. — Неужто не останетесь?

— Мы за отцом Ильей, — ответил Тонда. — Не тебе же ходить?

Он ласково погладил Киру по плечу, приобнял, как добрую тетушку.

Кася думала остаться в избе, но Тонда велел идти за ним — и она послушалась.

— Когда касаешься дурного, Катаржина, — говорил колдун, пока они шли до церкви. — Проклятий, болезни, смерти или, вот как тут, неживой голодной силы, может так статься, что она к тебе прилипнет — а ты и не заметишь. И пойдешь с этой грязью еду есть или детей обнимать. Потому всегда после такой работы нужно… очиститься.

— Это как ты меня тогда в баню отправил?

— Это как я тебя в баню отправил, проклятие досмывать, — согласился он с доброй усмешкой. — Сейчас бы тоже в баньку сходил, но не до того, нам по свету вернуться надо, а то до утра застрянем. Потому идем в храм.

Пока шли, он много чего говорил. И про то, что колдуны и ведьмы, те, которые дурные, в храмы ходят — сбрасывают там с себя налипшее, а благодатью наоборот, напитываются, и если священник не дурак — он таких от храма отваживает, не пускает. И про то, что на западе, где он, Тонда, учился, иные колдуны постятся перед ворожбой, как монахи в монастырях, и это называется ученым словом “аскеза”. И про то, что Касимира упырицей не станет — успели спасти, не умерла, а если бы умерла — тогда бы превратилась в такую же, как Богдан, нежить.

— Демьян про мертвого говорил, — вспомнила вдруг Кася. — Ну, что Богдан кого-то убил, а не просто сожрать пытался.

Тонда поцокал языком, покачал головой, нахмурился:

— Тогда тем более к отцу Илье надо, — сказал он и зашагал быстрее.

Сельское кладбище было тихим и пустым: только темно-серые кресты, припорошенные снегом, и голые деревья.

Вспорхнула и улетела куда-то птица, Кася не разглядела, кто это был. По снегу вилась цепочка заячьих следов. Откуда-то со стороны леса раздавалось хриплое, отчетливое, низкое карканье. Это ворон, не ворона. Кася поняла, что с опаской вглядывается, не появится ли откуда сорока, не начнет ли кричать.

И кроме этого всего, кроме ветра, свистящего в тишине, кроме птичьего крика и едва слышного шума деревьев, не было больше никаких звуков. Словно Кася опять провалилась из обычного мира в какой-то другой, в мир измененный колдовством, в мир сорочьих ведьм, колдунов-филинов и ходячих мертвяков.

Деревянная церковь, низенькая, гораздо меньше того храма, который был в Старореченске, стояла тихо. Кася даже подумала, что в ней никого и нет, заперто. Но они зашли внутрь, в пахнущий воском и благовониями полумрак, теплый от десятков горящих свечей.

Отец Илья оказался невысоким, худым, как подросток, мужичком, еще не старым, но уже седым, со сморщенным, как полежалое яблочко, лицом. Когда Кася зашла в избу, священник был занят уборкой — подметал деревянный пол, рассыпав опилки. Делал он это прытко, ловко, еще и пел себе под нос. Кася с удивлением поняла, что песня это — девичья, прощальная, такие накануне свадьбы поют, чтобы плакалось легче.

— Ой, дубравушка зеленая, что ж ты рано зашумела? Не сама я зашумела… — он оторвался от своего дела. — Ох, вот кого ветер принес! Колдунишку! И не одного!

— И ты будь здоров, отец Илья! — поклонился Тонда и с улыбкой обнял священника, крепко, как доброго друга.

— А это кто? — кивнул отец Илья на Касю. — Только не говори, что ученика взял, не поверю.

Бородка у него была клинышком, узкая, брови приподняты, будто удивлялся батюшка, а темные глаза сияли чем-то почти детским, добрым таким ласковым светом.

Врать в храме Тонда не стал.

— А это, отец Илья, девица в беде, Катаржиной зовется. Принесла ее на мою голову нечистая сила, вот, помогаю, чем могу.

— Милосердие, дитя мое, суть добродетель человеческая, — важно сказал отец Илья, опираясь на метлу, которая была даже выше, чем он. — Когда не в ущерб себе делается, ибо тот, кто в ущерб себе действует, сам себя обижает, а значит, на любовь к ближнему неспособен. Ты по поводу беды девицы Катаржины пришел али по другому какому делу?

— И да, и нет, — сказал Тонда, снимая шапку.

Храм был беден, но чист. Низкий и темный, с крошечными окошечками, закрытыми слюдяными кусочками, он казался обжитым, как чей-то любимый дом. Пахло здесь воском, опилками, рассыпанным по полу, ладаном, свечным нагаром, сухими травами еще будто бы, лампадным маслом. Крошечные огоньки горели тут и там, с икон, скромных, темных, без позолоченных нимбов и окладов, на Касю смотрели святые, строгие, но добрые. Она нашла и Серафиму, и Христофора, и Катерину, и Ольгу-заступницу.

— А хочешь ли чаю, дитя? — спросил у нее отец Илья.

Он сам походил на одну из этих икон: блаженный старец со взглядом ребенка, ласковый к прихожанам.

— Хочу.

— Тогда угощу тебя, но сначала… Этот ко мне просто так не приходит, а значит, случилось что-то. Ну, что? Рассказывай, колдунишка, не томи, а я пока работать буду. Скоро служба большая. Где святая вода, сам знаешь.

Тонда подвел Касю к большой бадье с водой, стоящей в углу у стены. Черпачок лежал на краю, его даже не прикрепили ничем — не боялись, что кто-то решит украсть.

— Выпей и умойся, и руки сполосни. Лей прямо на пол, — велел Тонда, и Кася подчинилась.

Вода была ледяной, вкусной, такой вкусной, чистой, свежей, сводящей зубы холодом. Кася сделала глоток, другой, выпила все, что зачерпнула, и потянулась за добавкой, но увидела взгляд Тонды — и отдала черпак ему.

— Беда случилась, отче, — сказал тот, хлебнув воды. — Нежить рядом прошла, девку задела. К тебе приведут — ты знаешь, что делать, но людей не пугай. Не хватало еще, чтобы напугались и озлобились.

— Вон оно что… — отозвался отец Илья.

“Шорх, шорх” — сказала его метла.

Кася задумалась, как так оказалось, что священник пустил в храм колдуна, говорит с ним, как с приятелем, еще и чаи пить зовет. Должен же был прогнать — той самой метлой, которой сейчас опилки в совочек собирал.

Отец Илья вывалил опилки в ведро, которое вынес за дверь, на лесенку.

— А откуда у нас нежить-то взялась, а, колдун? — спросил он — уже по-деловому, без этой его полудетской-полустарческой благости. — У нас же уговор был, помнишь?

Тонда вздохнул.

— А вот это, отец Илья, как раз и есть та беда, которая случилась с Катаржиной.

Отец Илья посмотрел на Касю и ей показалось, что сейчас он свое предложение почаевничать назад заберет.

— Что же… — потер он бороду длинными, почти паучьими пальцами. — Что же, что же. Сам сказал, что бог велел нам ближнему помогать и милосердие проявлять, от слов не отступлюсь. Чего хочешь от меня, колдун Тонда? Благословения, али серебряный крест тебе одолжить снова? Он тяжелый, — подмигнул священник Касе. — И от нечисти защитит, и от лихого люда, ежели по темечку правильно ударить.

* * *

Жил отец Илья один, без семьи, даже кота или пса у него не было. Маленькая избушка, новая, свежим срубом пахнущая, стояла недалеко от кладбища — с крыльца могилы видно.

— Раньше тут землянка была, — сказал отец Илья Касе. — Долго в ней жил, хорошо было.

— Пока лихоманка тебя чуть не забрала, — проворчал Тонда.

— Плоть — тлен, — ответил священник, отворяя дверь — она не была заперта, только прикрыта.

— А как же забота о теле, богом данном? — ехидно спросил колдун, заходя за ним в темную утробу избы.

Здесь было теплее, чем снаружи, но не намного.

Отец Илья ничего на ехидство не ответил. Он открыл печную заслонку, поворошил кочергой угли, мерцающие алым, цокнул языком:

— Сейчас вот и позаботимся. Чаю попьем, пирожки у меня еще были. С брусникой. Давай, колдун, подсоби, принеси дровишек. А ты, дева, стол протри пока, негоже за грязный садиться. И лучинку бы зажечь, а то мрак такой…

Он не приказывал, даже не просил, а будто бы направлял — и сложно было его ослушаться. Кася зажгла лучины на светце, протерла стол тряпицей — не был он грязным, зря отец Илья наговаривал! Она взяла с печуры прикрытую рушником — ах, что там была за вышивка, дивные, дивные цветы! — корзину, в которой лежали ржаные пирожки с ягодами, свежие, а запах, запах! В животе заурчало.

— Что, дева, голодна? — хитро спросил отец Илья.

— Очень! — ответила Кася.

— Знамо дело! Колдунство-то сил немало отбирает, — он почесал бороду, покачал головой. — Садись давай!

— А вы откуда знаете? Ну, про колдунство?

И про то, что она, Кася, сегодня колдовством занималась. Тонда ему ничего не сказал, но отец Илья сам понял: по тому, как они оба в храм пришли и святой водой с себя то колдунство смывали.

— Я много чего, дева, знаю, много вижу, — священник сел на лавку напротив Каси. — И за то, что с душегубцем-духом дружбу водишь, ругать не буду.

Может, он и хотел еще что сказать, но отворилась дверь — вошел Тонда с дровами, красный весь, растрепанный.

— Принимай работу, — сказал он, сваливая дрова у печи и вытирая со лба пот. — Дня на два тебе наколол, батюшка Илья.

— Вот славно, славно! — священник сложил ладони, прижал к сердцу. — Отработал помощь, значит.

— Отработал, — усмехнулся Тонда и начал разводить огонь.

Вскоре они пили чай — у отца Ильи был правильный, черный, привезенный с ярмарки, крепкий и терпкий. От этого чая пахло домом, и Касино сердце сжалось от тоски. Пироги оказались вкусными, пусть и подсохшими слегка. Кася съела три, сама удивившись, как в нее влезло, съела бы и четвертый, но совесть запретила. Тонде совесть не мешала и за пятым потянуться.

— Значит, говоришь, нежить… — пробормотал отец Илья, когда они наелись.

Он сидел, хмурый, как мокрая галка на заборе, и постукивал своими длинными, как паучьи лапки, пальцами по столу.

— Упырь, — отозвался Тонда и откусил еще пирога. Жевал он молча, потому и говорил коротко и мало. — Видать, невесту себе искал. Запасную. Раз Катаржина его прогнала.

— Упырь… — пальцы прошлись по дереву: тук-тук-тук. — Невесту искал, — тук-тук-тук-тук. — Еще придет?

— Кто ж его знает, — ответил Тонда. — Лежка у него не тут.

— А где?

— Где-то на землях Мстиши Волчка.

— Далековато, — простучали пальцы по слогам. — Прыткий упырь, лихой, я бы сказал.

— Да просто научился упыриными тропами ходить, — отмахнулся Тонда. — Но если придет, то снова к ней, — он кивнул на Касю. — В этот раз не упущу его, обещаю.

Отец Илья покачал головой:

— Что ж ты, колдун, сплоховал-то?

— Не успел…

Тонда не огрызнулся, нет, но Кася почувствовала в его голосе злую горечь. И еще почувствовала стыд — уже в себе. Ее же вина, ничья больше, что Богдан чуть девицу не загубил.

— Может, его невесту ему отдать? — спросил вдруг отец Илья.

— Как — отдать? — выдохнула Кася.

Тонда тоже поднял на священника недоуменный взгляд.

— А вот так, — сказал отец Илья и сцепил свои длинные пальцы домиком. — Оставим ему Катаржину, пусть забирает. Там и успокоится. От нас отстанет.

Тонда покачал головой:

— Хрень полную несешь, батюшка, — сказал он сквозь зубы. — А как же милосердие? Человеколюбие? Сострадание?

— Всем сострадать нельзя, — сказал священник. — Я о своей пастве забочусь. Не хочу, чтобы их нежить по одному перегрызла от злости и голода. Ты чего не ешь, дева? — он посмотрел на Касю — и не было понятно, шутит он сейчас или вправду хочет отдать ее Богдану. — Кушай, сил набирайся. А то придет ночью твой суженый, а ты не готова. Ни любви ему дать не сможешь, ни по лбу кочергой.

— Дурно шутишь, отец Илья, — покачал головой Тонда.

— А что остается? Дурная шутка лучше горьких слез. Но ты подумай, — добавил отец Илья. — Может, не гнать надо мертвеца, а приманивать.

— И крестом по темечку? — спросил Тонда — и тоже не ясно было, шутит он или нет.

А даже если и шутил — Касе смешно не было.

Разговор на том стих, как если бы ветром свечу задуло. Неуютно стало, пакостно на душе. Кася хотела было тронуть Тонду за рукав, спросить, что дальше делать, но не успела.

— Ну ладно, — примирительно сказал отец Илья и встал. — Отдохнули и хватит. Пойдем, покажешь мне болезную деву.

* * *

Кася снова спрятала косу под шапкой и закуталась потеплее. Вроде недолго у отца Ильи гостили, а уже далеко за полдень перевалило, солнце к закату ползло, золотом окрасило мир вокруг.

Прошли мимо кладбища, спустились по холму — и поднялись по другому. Щетинился лес острыми еловыми кронами, вились над ним черные точки птиц. Дым над избами чуть клонился набок от ветра, на севере виднелась темная низкая туча.

— Буря будет, — сказал отец Илья. — Надо вам домой собираться.

— А если остаться? — спросила Кася.

— А где вы останетесь? — сощурился священник. — В храме задницы морозить? В дом-то вас не пущу и другим не разрешу, приманите еще вашего мертвеца.

От его слов стало холоднее, чем от зимы вокруг. Касю будто промозглым, дующим от реки ветром мазнуло, таким, от которого до костей продрогнуть можно и кажется, что сам вот-вот ледяной коркой покроешься.

— В хлеву или в овине, — ответил Тонда. — В бане, наконец. У бани свои хозяева, меня — и мое, — добавил он, покосившись на Касю, — и от мертвеца сберегут, и от дурного люда.

— Ну, сам смотри, — хмыкнул отец Илья. — А я за своим смотреть буду.

Посреди белого зимнего поля был он похож на большого хорька — тонкий, в черной сутане и выцветшем, потертом тулупе поверх.

Касимиру оставили в доме у травницы-ведьмы, но они до него дойти не успели. У дома старосты собралась толпа, мужики, в основном, и пара баб. Там стояли сани, те самые, на которых Вейко забирал Касю и Тонду с мельницы, и сам Вейко тоже рядом был.

— О, знахарь тут! — воскликнул он со странной, неприятной радостью. — И отец Илья тоже. Стойте! — Вейко замахал руками. — Не надо никуда идти — сами пришли!

— Ну как чуяли!

— Слава богу!

— Отец Илья, смотри-ка, любезный наш. Не с Порожков ли этот?

У крыльца дома на рогожке лежал кто-то. Кася присмотрелась, охнула: мертвец там лежал — тело человека, заледеневшее, страшное в этой своей скованной стужей смерти. Промерзлый кусок плоти, с белой до синевы кожей и слипшимися в сосульки волосами, с инеем на одежде — странно легкой для зимы, будто вышел из дома ненадолго — и так и встретил свою смерть в рубахе и безрукавке, даже без шапки. Босые стопы, выглядывающие из портков, были синюшные, с потемневшими ногтями.

И пахло от него… нет, не только смертью и тленом. Тянуло от него нежитью, сырой могилой, мерзлой землей, запредельным холодом. Слабо тянуло, как будто прицепился этот запах к мертвецу, как чертополох к подолу. А мертв ли он? Кася пригляделась — так, как умела теперь, по-ведьмински: мертв, как есть мертв, мертвее некуда. Но неправильным, немертвым все равно пахло и от этого на душе становилось паскудно и тошно.

Или, может, ей чудится этот запах?

— А вот, значит, и мертвец, про которого твой черт говорил, — прошептал Тонда так тихо, чтобы слышала его только Кася.

А у Каси дыхание перехватило, сердце в груди забилось так, что в горле отдавалось, и губы обожгло ужасом. Она стояла и смотрела, глаза от холода слезились, вода по щекам текла, с подбородка капала, а Кася даже вытереть ее не могла.

— Что же… что же делать-то? Что делать? — шептала она.

Казалось ей, что сейчас отец Илья укажет на нее своим длинным пальцем, скажет, мол, вот она — не убивица, но та, из-за которой человек этот умер, хватайте ее, отведите в лес — пусть жених забирает невесту.

Вроде было такое когда-то, что деву выдавали за лесного хозяина, давно, до того, как господь бог на землю пришел. А есть ли места, где бога не знают? Есть, должны быть — солнце-то не во все уголки заглянуть может, не везде его лучи проникают, так и бог…

— Катаржина, — дернул ее за рукав Тонда. — Кася, ты чего?

А вокруг шептались, и никто на Касю не смотрел. Все говорили о мертвеце, о замерзшем пьянице, уснувшем в сугробе, звали его как-то — не то Увар, не то Усман, не то по-другому, сетовали судьбу, про жену его говорили — и вроде не жалели, а радовались за нее, что сбросила с шеи бремя порченого замужества. И никто не показывал на Касю, никто ее не обвинял.

— Это Богдан? — шепотом спросила она. — Это он сделал?

— Может, — не стал отрицать колдун. — А, может, и правда замерз по пьяному делу. Или…

— Или что?

— Или кому другому попался. Думаешь, только упырь твой до человечьего тепла охочий? Ох, Кутжа, — он назвал ее выдуманным именем — вдруг услышит кто? — и улыбнулся слабо. — Много в мире охотников таких есть…

Вейко оказался рядом, Кася не заметила даже, как он подошел.

— Вот совпадение, да? — спросил он. — Может, он Каську и напугал?

Вейко был по-нелепому весел, будто выдавливал из себя эту веселость, натужную, неуклюжую. Он улыбался, глаза его бегали по сторонам, и за этим всем прятался страх — у страха тоже был запах, Кася его почуяла и знала откуда-то, что это он и есть.

Она моргнула, тряхнула головой.

Солнце скатилось почти к самой кромке леса. Золотой предзакатный свет начал затухать, сменяться сумерками, сизыми, как перо горлицы.

— Вы у нас останетесь, а, знахарь? — спросил Вейко.

Касе показалось, что они еще о чем-то говорили, но она не слышала, пропустила, думая о своем.

— Надо бы к себе, — ответил Тонда.

Он хмурился.

— Эх, на меня не надейся, — вздохнул Вейко с честным, искренним сожалением. — По темноте через твой лес не поеду. Может, все же у нас?

Тонда покачал головой.

— Придумаем что-нибудь. И это, Вейко, — он наклонился к мужику. — Ночью своих не выпускай.

— А что, правду говорят, что нечисть… — удивился Вейко.

— Брешут, — отрезал Тонда. — Но время такое, сам знаешь. Лучше дома посидеть, чем тени своей испугаться — и умереть от страха. Пойдем, Кутжа.

Он потянул Касю за рукав в сторону, подальше от толпы. Их исчезновения никто не заметил, кроме Вейко, даже отец Илья и тот — не обернулся. И хорошо, подумала Кася. А то сказал бы еще раз про то, что надо ее Богдану отдать.

Вот же! А еще священник! Таким славным показался в начале, и вот на тебе!

Она злилась, конечно, но злость эта мешалась в Касином сердце с чувством вины — и за ту, другую Касю, и за погибшего в сугробе, и за ряженого, который тоже мертв, наверное, и за бабушкиного пса… И много еще за кого, потому что, думала она, не только же здесь Богдан побывал. Не только Касимиру нашел.

А вот если поставить ее, Касю, напротив мертвеца-Богдана и спросить: сама к нему пойдешь или за себя другую девку отдашь? А если сестру свою отдать надо?

Ох, даже думать страшно!

Кася вздрогнула и подумала о другом. О том, что Демьян говорил: что если закопать Богдана по правилам, если приковать к сырой земле колдовством ли, деревянным колом, он все равно не упокоится до поры. Будут тьма и голод его мучить. Будет Богдан он лежать и маяться, когтями землю скрести.

Тошно, противно стало Касе. Касимиру-то они вылечили, расколдовали, а Богдана никто спасать не придет.

“Холодно в чужой земле лежать, Касенька”.

Кася тряхнула головой.

— Мы домой? — спросила она, поглядев на Тонду снизу вверх.

Тот устало вздохнул и посмотрел вперед — туда, где зимняя дорога убегала в почерневший лес.

— Надо бы. Один бы я легко пошел, Катаржина, но вдруг и вправду твой жених за нами увяжется? Да и тебя на руках нести, если умаешься, я не смогу.

— Ну так я понесу, — раздался рядом голос — знакомый и незнакомый.

Крепкий невысокий мужичок возник из ниоткуда и встал перед ними. Был он широк в плечах, будто прятал что-то в рукавах тулупа, распахнутого на груди. Густые брови нависали над глубоко запавшими глазами, темными, и не поймешь — есть ли там глаза вообще или темнота одна. Шея была голой, голова — непокрытой, из рукавов торчали большие, сильные ладони.

— А лучше поедем с ветерком на моих санях. Что, не узнали? — черт расхохотался и стал обычным собой — хмурым чернявым мальчишкой.

— Демьян! — вырвалось у Каси как-то слишком радостно.

— Я это, я, — черт вернул себе облик широкоплечего мужика. — Понял, что долго вас нет, и решил проверить, все ли хорошо, а оно не хорошо. Ну что, колдун, не побрезгуешь на моих санях прокатиться?

Он заломил темную бровь, усмехнулся — проступило сквозь человеческий облик черное, страшное.

— А чего ты за это хочешь? — спросил Тонда спокойно. — Не серебром же тебе платить за извоз.

— С Катаржиной-свет мы сами сочтемся, — Демьян подмигнул ей. — Она мою цену знает. А от тебя я попрошу малости: позволь в избе сегодня ночевать, а не в бане мыкаться. Лавка там узкая, а у меня кости старые, ты не смотри, что я мальцом хожу — годиков мне мно-о-ого.

Кася вспомнила, как больно было, когда черт сожрал кусок ее души, поежилась, но кивнула.

Лучше так, чем… чем стать куском ледяной плоти.

Тонда думал чуть дольше, качал головой, будто норовил рассмотреть Демьяна со всех сторон. Черт терпеливо ждал, скрестив на груди сильные руки.

— Ладно, черт, по рукам, — согласился, наконец, Тонда. — Но с условием, что в доме моем вреда не причинишь ни мне, ни тем, кто мне служит и помогает.

— С-с-соглас-с-сен, — прошипел Демьян в ответ — и они ударили рукой об руку.

Кася подумала, что он подхватит их обоих и понесет по небу, как тогда ее, но Демьян рассмеялся на это:

— Это тебя одну я так унести могу, а вас двоих — не сдюжу. Нет, Кася, все проще, мы на санях поедем.

— А где ты их возьмешь?

Солнце уже задело боком острые еловые верхушки. Туча на востоке закрыла часть неба, запад же алел и золотился. Ни звезд, ни луны видно не было.

— А вот сейчас увидишь!

Демьян свистнул — громко, сильно, и будто порыв ветра налетел. Зашелестели елки, зашумели, посыпались с деревьев мелкие веточки, пригнуло дым почти к самым крышам. Поднялся снеговой вихрь — Кася закрыла лицо от острых снежинок, а когда открыла — стояли перед ней сани такие красивые, какие она представить себе не могла! Блестели серебром, искрились снегом, были тонки — куда там каретке Аники-Вельгемины! В санях была пара коней — тонконогих, белогривых. Кони прядали ушами, били копытами, будто ждали, когда же, когда они тронутся в путь!

Один обернулся — и Кася поняла, что не знает: красиво ей или страшно.

Зубы у коня были острые, глаза горели красным, ноздри раздувались зло.

— Ну что, Кася, с тебя плату сейчас возьму. Садись!

Дзынь — и дернуло ледяным холодом сердце, и стало больно и горько, а потом они с Тондой сели в сани, ледяным ветром по лице хлестнуло — и Кася забыла про боль и горечь, потому что было ей и страшно, и красиво, и хорошо.