На море на морияне сидит птица-веретеница,

Всяк ее боится,

Никто от нее не отвертится:

Ни царь, ни царица, ни красная девица.

Умер у одной женщины муж. Одну ее оставил на свете, детей не подарил. Дело было к зиме уже: холода на носу, голодное время. Похоронила она мужа, погоревала, делать нечего, надо как-то дальше жить. Ушла она к сестре мужа в дом, а та с характером: то подай, то принеси, ворчит, ругается на лишний рот, хотя сама звала. Тяжело вдове жилось, сердце горем сковало, черным, как могильная земля.

Росло это горе, спать не давало, цвет из волос выело, глаза слезами залило.

Наступила зима, замерзла река, оделся лес в белое. Морозы пошли трескучие, злые. Покойники в гробах инеем покрылись, птицы с неба падали мертвые. На улицу выйти страшно — слюна во рту застывает. В избе тоже холодно, не хватает печного тепла до утра, дрова горят быстро — надо за ними еще идти.

А кто пойдет?

Вдова сама вызвалась. Вышла утром, вокруг — белое-белое все, дымка над землей поднимается, солнце ее золотит. Лес весь в инее, снег лежит мягкий, как пух, искрится, смотреть больно.

Тихо кругом, только деревья поскрипывают, шелестят ветками, разговаривают.

Идет вдова и плачет: одна на свете осталась, никого у нее нет.

Говорит:

— Ох, ты горе мое горючее, как полынь горькое, одно ты у меня осталось! Понесу тебя, как ребеночка, у самого сердца, буду тебе песни петь, буду баюкать, авось вырастешь — и съешь меня.

А горе у нее внутри лежит — и холодно вдове не от мороза, а от того, как она несчастна.

Набрала она хвороста вязанку, устала. Села на поваленное дерево, достала из кармана сверток с хлебом, а тот замерз насквозь. Сидит вдова тихо, как мертвая, только пар изо рта идет и слезы льются, застывают на холоде.

Солнце по небу катится, день зимний недолог — вот и сумерки скоро.

А в сумерках по лесу идет мороз-хозяин молодой. Кудри у него белые, кафтан серебряный, богатств немеряно, сам красивый и злой. Стукнет посохом по дереву — то от корней до кроны промерзнет, со всеми птицами в гнездах, белками в дуплах, зверьками в корнях. Встретит лисицу — подует и умрет лиса, шубка инеем покроется, а морозу весело так, хорошо ему.

Видит он — сидит на поляне женщина, молодая еще, шапку поправил и говорит:

— Вот те на! Человечица в моем лесу! Сидит, не улыбается, не здоровается с хозяином.

Вдова посмотрела на него, улыбнулась слабо:

— Здравствуй, молодец, здравствуй.

Мороз ближе подходит, посохом по снегу водит, спрашивает:

— И тепло ли тебе, молодица, в зимнем лесу сидеть? Без огонька, без уголечка, без друга милого?

— Холодно, — говорит вдова. — Очень холодно мне, сил нет.

Мороз фыркает, нос точеный задирает, губы кривит.

— Ах, вот как! А так, молодица, теплее стало?

Спрашивает — а сам на нее дует, у вдовы ресницы в инее, нос покраснел, на губах — ледяная корка.

— Холодно, — шепчет вдова. — Ты не знаешь, как холодно мне, незнакомец.

Мороз ближе подходит, ладонь свою в парчовой рукавице на голову ей кладет:

— А так, — спрашивает, — так тебе теплее, молодица?

Знает мороз: кого коснется он — тот в ледяную глыбу превратится, кровь застынет, сердце остановится.

Вдова на него смотрит, в глазах у нее горе плещется, черное, горькое, как полынь, жгучее, как крапива. Чует вдова, что смерть ей пришла, что холод снаружи с холодом внутри сравнялся, улыбается и говорит:

— А теперь мне тепло.

I

Ночью, когда колдун втащил ее, полузамерзшую, в избу и усадил у пышущей жаром печи, Кася его не разглядела как следует. Темно было и не до того, чтобы пялиться что на жилище, что на его хозяина, запомнила только, что колдун молод, не сильно старше Кутжи, жилист и не слишком высок, что волосы у него светлые и курчавые, как баранья шерсть, а борода — пегая.

А потом Кася и вовсе заснула — успела только в закутке переодеться в чужие портки и рубаху, потому что ее платье напиталось снегом и промокло насквозь. Потом она забралась на печь, на хозяйскую лежанку, и свернулась там под одеялами. Пахло травами, они висели сверху, сушились — поднимешься и макушкой заденешь пучки, было тепло и совсем не страшно. Или все равно уже, отбоялась Кася, пока по лесу шла, пока на крыльце думала, как лучше было бы умереть.

Отбоялась — и потому заснула быстро, положив под голову собственную руку.

Даже не поняла, не уследила, когда Жданино проклятье отпустило ее.

А наутро Кася проснулась в избе одна и не сразу вспомнила, что случилось с ней и где она оказалась.

Было тихо и пусто. Из-под ставен проникал в дом свет ясного, набравшего уже силы дня. Печь не остыла, но Кася не слышала потрескивания огня, только чувствовала накопленное за ночь тепло, поселившееся в камне.

Она прислушалась: снаружи, с незнакомого двора, не раздавалось ни куриное квохтанье, ни собачий лай, ни позвякивание цепи, ни конское ржание, ни стук топора. Тишина стояла густая, как кисель, и в ней кто-то ворчал едва слышным шепотом, как мышь скреблась, не громче.

Кася поняла, кто это, слезла с печки, поежившись, когда по открытым лодыжкам прошелся сквознячок, и, вздохнув для храбрости, поклонилась.

— Здравствуй, дедушка домовой! — сказала она звонко. — Не сердись, я с добром пришла! Чем сумею — помогу, только скажи!

Ворчание стихло. Светящиеся глаза мигнули на Касю из-за печной занавески, исчезли в тени, а потом вдоль стены затопало, зашелестело — и встал у стола старичок, невысокий, не выше бабушкиной кикиморки. Был он крепко сбит, носил серую с красным валяную шапочку, из-под которой торчали седые волосы, и накидочку, состряпанную из старой, но крепкой и чистой тряпицы.

Кася снова поклонилась и не осмелилась поднять голову. Взгляд нечисти жег. Касе казалось, что запечный господин видит ее насквозь, всю, со всеми помыслами, со всем, что скрыто в сердце.

— Добро-о-о… — прошелестел домовой — и взгляд его перестал быть жгучим.

Кася поняла, что можно разогнуться.

Белый, с пестрыми пятнами кот выгнулся, потерся спиной о ножку стола, запрыгнул на лавку и выжидающе посмотрел на Касю. Приглашал к трапезе — вон, стоят на столе, прикрытые от холода плотной тканью, горшочки со снедью.

— Спасибо! — выдохнула Кася, которой и правда очень хотелось есть.

Она жадно набросилась на остывшую уже кашу, на подсохший, почти зачерствеший хлеб, на холодный травяной взвар, и пока ела — осматривалась.

Дом колдуна был чистым, но каким-то необжитым и от того казался таким же холодным, как этот оставленный на столе завтрак. Не было в нем домашнего уюта, если не считать пахучих трав над лежанкой и пестрого стеганого покрывала, под которым Кася проспала… сколько? Долго! Даже стыдно, дома за такой сон Ясна бы отчитала как лентяйку.

Кася подумала о доме и сердце ее сжалось от горечи. Как там они? Батюшка? Матушка? Сестрица? Что думают о ней — что сбежала? Или что пропала, сгинула невесть где? Не ищут ли?

Кот-домовой, словно почуяв, что гостья вот-вот расплачется, потерся о ногу. Кася вытерла слезы рукавом — чужая рубашка была велика, ворот то и дело съезжал на плечо, неприлично даже!

А где же сам колдун? Куда ушел? Когда вернется? И что ей, Касе, делать, пока она тут одна?

— Спасибо, запечный хозяин! — сказала Кася, отложив в сторону ложку. — За угощение и за то, что не гонишь.

Домовой где-то затихарился. Кася чувствовала его присутствие, но ни кота, ни старичка нигде не было видно, и глаза тоже из-за печи не сияли.

Чтобы не думать о родных, оставленных там, за темным лесом и звездной ночью, Кася решила заняться делом. Негоже на гостеприимство отвечать грязной посудой! Она переплела растрепавшуюся косу, засучила рукава и первым делом не без труда сняла печную заслонку.

Домовой по началу не помогал, но и мешать не пытался. Он посматривал за Касей, сверкал глазищами в темных сенях, куда она сунулась за дровами, шуршал чем-то из-за печи, ворчал тихонько. А потом, когда понял, что гостья ничего дурного не замыслила, сам подтолкнул ей под руку веник, а бадья со снегом, который Кася решила топить, потому что не знала, где взять воду, оказалась удивительно легкой.

Домовой же показал ей, где у колдуна подпол — просто грохнул вырезанной в полу крышкой, Кася аж подпрыгнула от испуга.

Внизу, в подполье было холодно и сыро. Кася осторожно посветила себе лучинкой, опасливо посмотрела внутрь — там было как у отца в амбаре за лавкой, сундучки да мешки. И никаких скелетов, никаких страхолюдин засушенных или замученных пленных девиц. Зато репа нашлась, квашеная капуста, запас клюквы с осени и куриная тушка в леднике.

Мука хранилась наверху, в ларе, было ее немного: пару раз пирогов напечь.

Колдун не бедствовал, но и богачом не был.

Домовой снова превратился в кота, забрался на печь и смотрел оттуда, как гостья кашеварит. Спрыгнул, когда Кася снова полезла наверх: посмотреть, что за травы, а заодно вытащить на улицу одеяла, пока солнце еще не погасло, выбить, проветрить. И с веником она прошлась по полу, вымела сор, принесла еще снега и поставила топиться поближе к печи.

— Хор-р-р-оша гостья, — проворчал домовой как-то одобрительно даже, когда Кася выскользнула в сени, а оттуда — на крыльцо.

Она услышала — не сомневалась даже, что должна была это услышать.

Ночь обещала быть ясной. Сумерки медленно густели, закат блестел сквозь темную громаду леса. Кася снова прислушалась, но кроме ветра да стука деревьев друг о друга не услышала ничего: ни кур, ни коров, ни лошадей. Ни людей, ни собак. Но это почему-то не казалось неправильным.

Хорошая была вокруг тишина, спокойная, не тревожная.

Кася замерла, постояла так. Вспомнила сказку об умной девушке, попавшей в домик медведицы: девушка услужила медвежьей ведьме, а та не съела ее, вознаградила. Вот и Кася так же: послужит колдуну, за добро отплатит. Проклятие Жданы он с нее снял, может, и с другим решит помочь.

Точно! Кася вспомнила, что ей дядька Казимир сказал: передать Тонде, чтобы тот долг свой вернул через помощь ей, Катаржине. Сказала ли она об этом ночью? Кася не знала. Память была путаной, полупустой, темной, как колдуновы сени.

Она собрала развешенные на крыльце одеяла и не без труда потащила их назад, в дом.

Теперь ткань пахла не пылью, а морозцем и совсем чуть-чуть — травами.

Избу освещали три лучинки на светце. В печи весело потрескивали дрова. В углублениии печуры стоял чугунный котелок, в нем грелась вода для взвара, в миске на столе лежала перетертая клюква. Кася заново перестелила лежанку, вытряхнула весь мусор, расправила одеяло, покопалась в травах — нашла мяту и иван-чай.

За этим своим шебуршанием она не заметила, что домовой затих и вообще что-то поменялось вдруг.

Бело-пестрый кот вылез из своего угла, сладко потянулся и сел, обвив хвостом лапы. Заскрипело, застучало в сенях, распахнулась дверь, дохнуло уличным холодом, дымом, сеном и шерстью, густым животным духом, как из хлева. Кася затихла, спряталась среди вязанок трав, даже дышать почти перестала.

Тот, кто вошел в избу, был закутан в шкуры и показался Касе зверем, вставшим на задние лапы, или лесной нечистью. Он бросил на пол мешок, потоптался на месте, сбивая с обуви остатки снега, и одну за другой стал эти шкуры снимать. Кася наблюдала за ним из своего укрытия.

Колдун скинул шкуры и осмотрелся, растерянно тряхнул бараньими своими вихрами, покачал головой.

— Вот так да! — сказал он громко, чтобы Кася слышала. — Посвоевольничала наша гостья, да, соседушка?

— Мяу! — ответил домовой.

Кася затаила дыхание.

Колдун подошел к столу, приподнял тряпицу, которой Кася прикрыла пироги, цокнул языком.

— Вот как… — пробормотал он. — Вон оно как… Я-то думал — без меня с голоду помрет, в деревню ходил за хлебом, за маслом и медом, а она ишь, сама подсуетилась. Вылезай, девица! Ужинать пора.

Голос у него был задорный такой, совсем молодой.

Кася поправила косу, запахнула покрепче ворот чужой рубахи и спустилась с печи.

Они с колдуном уставились друг на друга: он — уперев в бока ладони и задрав подбородок, она — исподлобья, закрывшись руками, как если бы мерзла.

— Кася же, да? — спросил колдун тише и мягче, чем говорил до.

— Катаржина.

— А я Тонда. Вот и славно, познакомились, да? — он улыбнулся и, развернувшись, подхватил с пола мешок. Положил его на лавку, развязал, достал каравай в расшитом полотенце, горшочки какие-то, корзинку — не все, что внутри было. — Раз взялась хозяйничать — разбирай.

И схватил пирожок с блюда.

Хлеб оказался свежим, еще теплым внутри, с восхитительной хрустящей корочкой, присыпанный тмином. В горшочках — золотистый мед, густая сметана и масло. В еще одном мешочке — вяленое мясо, оленина, подсказал колдун. Он уминал Касины пирожки один за другим, качал головой и нахваливал.

— Я думал, ты только плакать горазда и спать до обеда, а вон оно как! — шутливо сказал он.

Кася дернула плечом, взяла протянутый ей нож, тяжелый, с костяной рукояткой, и нарезала хлеб. Хотелось обидеться, но не получалось, не до обид было.

А еще колдун улыбался, катая в пальцах хлебный мякиш. Улыбка эта была мальчишеская, светлая, но казалось, что прячется за ней что-то… нет, не дурное, просто колючее, как февральский ветер, полынно-горькое, тоскливое. Это что-то прежняя Кася не разглядела бы, а Кася-ведьма чуяла, как собака чует в воздухе разлитые запахи и читает их, что книгу.

— Садись, — велел колдун, когда Кася вытащила из печи горшок со щами и поставила его между ними на стол. — Как спалось?

— Хорошо, — отозвалась Кася.

Она смотрела на скатерть, в горшок, в котором плавало куриное крылышко и золотистые кружочки жира, на деревянную ложку, которую дал ей Тонда. На колдуна она осмеливалась смотреть только исподтишка, чуть-чуть, хотя рассмотреть его очень хотелось.

— Хорошо, что хорошо, — он схлебнул с ложки щи, зажмурился и невнятно промычал: — Как фкушно! Спасибо, Катаржина! Я, как видишь, один живу, некому меня баловать. Будем считать, за услугу ты сполна расплатилась.

— За какую услугу? — удивилась Кася.

Она чуть не поперхнулась.

— За проклятье, — сказал Тонда и шумно втянул кусок капусты.

Ел он жадно, то ли щи Касе правда удались, то ли проголодался, пока ходил по своим колдунским делам.

— За то проклятье, которое я с тебя ночью снял. Хорошее оно было, крепкое, но ничего. Вернулось хозяину. А попить есть что? — спросил он вдруг, и тут Кася не удержадась и посмотрела колдуну в глаза.

Глаза были светлые, блестящие, смотрели сейчас вопросительно — и в то же время Касе казалось, что ее испытывают.

— Да, есть, — она поднялась, стараясь не суетиться. — Я клюкву с травами сделала, вот.

Глиняный кувшин, горячий от варева в нем, встал на стол.

— С травами? — Тонда снял крышечку и осторожно принюхался. — Мои взяла?

— Твои. Те, которые на печи висят, мяту, иван-чай…

— А в травах ты, значит, разбираешься?

— У меня матушка знает, меня научила, — ответила Кася и налила в глиняный стакан взвара.

Тонда взял, принюхался еще раз — и только после этого выпил, точнее — осторожно глотнул и погонял во рту этот глоток. Кивнул, улыбнулся, будто не подозревал Касю ни в чем дурном, и добавил в стакан меда.

— Вот как… — пробормотал он. — Матушка научила. А матушка — кто? Ведьма?

— Нет! — ответила Кася. — Я не…

— Ведьма? Нет, ты как раз ведьма, Катаржина, — усмехнулся он. — Откуда дар получила?

— От бабушки…

— Сама просила?

— Нет, я…

— Не просила, значит? Отдала бы, если бы кто предложил? Дар-то?

Он смотрел на нее полунасмешливо-полупечально. И вроде легко говорил, вроде тянулись губы в подобие улыбки, а глаза были грустные.

Кася задумалась, надулась даже, заморгала.

— Ладно, — вздохнул Тонда и отвел взгляд. — Зря я так.

Он заерзал на лавке, вытянул ноги, чуть не задев Касю, которая сидела напротив, поправил растрепанные кудри пятерней. Ладони у него были небольшие, с ловкими, длинноватыми пальцами, запястья — тонкие, но жилистые. На мизинце одном Тонда носил скромный перстенек-печатку, Кася такие у отца и у других купцов видела.

— Хочешь в баню, Катаржина? — спросил вдруг Колдун.

— В баню? — не поняла она.

— Ну, да. Как там, в сказках, правильно? Пришел молодец в избу к старой ведьме, а та его напоила, накормила, в бане попарила и только потом начала разговоры вести. Вот я за ведьму буду, ты — за молодца. Заодно если прицепилась к тебе дрянь еще какая — в бане ее и смоешь. Пойдешь?

Кася растерянно кивнула.

Шутил колдун или нет — она не знала. Может, и правда, так положено: просителей в баню отправлять, чтобы смыли с себя грязь и пот дорожный, а с ним — все то дурное, что к ним прицепилось.

Колдун снова головой тряхнул, посмотрел на Касю из-за свесившихся на лицо прядей, как зверек из-за куста:

— Если думаешь, что обижу, — сказал он вкрадчиво, — то не обижу, слово даю. Негоже обижать тех, с кем кров и хлеб разделил.

Кася вспомнила Ждану. И Казимира тоже, Казимира, которого сама же Ждана прокляла, хотя хлеб делила с ним не раз.

— Боюсь, — честно сказала Кася. — Но ничего же не поделаешь, раз я тут оказалась.

— И правда, — сказал колдун. — Ничего не поделаешь. Пойдем, покажу тебе все, а как вымоешься — там и поговорим, зачем ты пришла. Не только ведь ради проклятия, прав я?

Прав, подумала Кася, глядя ему в глаза — умные, светлые, вроде повеселевшие — но веселье это было только для нее, для Каси, напускное. И под ним прятались темнота и тоска вроде тех, что поселились в самой Касе, недавно, когда снег только выпал, когда сначала Василинки не стало — а потом и остальная Касина жизнь раскололась, как глиняная миска, по которой ударили молотком.

* * *

К бане, стоящей за избой, вела узкая расчищенная от снега тропинка. На крыльце лежали дрова, а в тесных, двоим людям едва развернуться, сенях стояли ведра, кадки и даже маленькая бочка.

Тонда разжег огонь, принес два ведра воды и простыни, показал, где мыло, где гребень, где что. Еще Тонда оставил Касе склянку с чем-то темным, как густой травяной настой, и велел первым делом развести ее в черпаке с водой и ополоснуть этим волосы.

— Зачем? — спросила Кася.

— Чтоб еще какое проклятье не прилипло, — ответил колдун.

Касе показалось, что он смущался не меньше, чем она сама.

— Напугаешься чего — кричи, — сказал Тонда и ушел, буркнув себе под нос что-то вроде “хотя чего тут пугаться”.

Кася огляделась.

Темная банька была крошечной, как клетушка, в которой во дворе у Томаша хранили метлы и грабли, чтобы прибираться в садике. Ни парной здесь не было, ни большой печи: только маленькая лавка, выложенный камнями очаг в углу и светец для лучин. Под самым потолком в бревне было вырублено окошко, сейчас закрытое задвижкой, чтобы не проникал холод. На стенах висели веники, ковшики и мешочек с вещами Тонды — в него Кася не стала заглядывать.

Она стянула чужую рубаху, вылезла из портков и, стоя босиком на гладком, теплом полу, начала расплетать косу. От жаркого влажного воздуха кожа зачесалась, на ней выступила грязь и Кася порадовалась, что согласилась на баню.

Она сделала так, как ей велели: расчесала волосы гребнем, ополоснула их колдовской смесью, на всякий случай прошептала про себя молитву от сглаза, которой научилась от Ясны. А потом с наслаждением грелась и отмывалась, терла себя жесткой тряпицей с душистым травяным мылом, сидела на лавке, вдыхая тепло, чувствуя, как телу становится лучше и легче. И так долго просидела, что раздался стук в дверь.

— Иду я, иду! — крикнула Кася, надеясь, что ее услышат.

— Хорошо! — отозвался колдун так же громко. — А то я боялся, что тебя банник к себе утащил!

Кася фыркнула. Не было здесь банника — вообще никого такого не было, она бы почуяла. Она же ведьма.

Назад Кася шла, закутавшись в тулуп и обернув волосы в два платка. Ночь стояла ясная, холодная до искрящейся чистоты. Дышать ею после бани было сладко, будто холод этот вымораживал все то, что не взяли горячий пар и мыльная вода.

Под ногами поскрипывал примятый снег, над головой сияли полузнакомые звезды. Из трубы мельничьего дома поднимался в небо дым. Блестело льдом озерцо, чернела мельница и полынья рядом с ней. И было не страшно: Кася вспомнила, как прошлой ночью в лесу боялась, как впивался в спину злой чужой взгляд. Тут его не было. И Богдана-мертвеца не было — может, не нашел ее? Или колдовской дом окружен колдовской же защитой?

Кася поднялась по ступенькам и раскрыла дверь.

Тонда сидел за столом и при свете лучинки сосредоточенно вывязывал на спицах носок.

Светлая шерстяная нить тянулась к корзине с клубком, кот-домовой следил за ней, сидя рядом с хозяином на лавке, но трогать не смел.

В печи потрескивал огонь. Заслонка была чуть сдвинута.

Кася сняла с головы платок, подвинула скамеечку поближе к устью и рядом с живым огнем стала перебирать пряди, сушить их.

— Ну что, Катаржина, — сказал Тонда, не отрываясь от своей работы. — Расскажешь мне, как оказалась здесь?

— Черт принес, — честно ответила Кася.

Она не видела смысла врать тому, от кого ждет помощи.

— Черти они такие, — согласился Тонда. — Заносят, бывает, черт знает куда.

Кася усмехнулась.

— Я сама его попросила. А к тебе он принес, потому что ему то сказал господин Казимир Кирьяновский.

Мерный стук деревянных спиц друг от друга на мгновение стих.

— И как там дядька Казя? — со странной, горчащей усмешкой в голосе. — Живой?

— Не знаю, — ответила Кася. — Когда видела в последний раз — живой был. Меня ведьма прокляла за то, что сняла с него другое ее проклятие.

Тонда цокнул языком.

— Живучий он. Выкарабкается.

Прозвучало это едко, но по-доброму.

— Но я не за тем к тебе, — сказала Кася. — Не за тем, чтобы то проклятие снять.

Она посмотрела внутрь печи, туда, где сквозь узкую щелочку у края заслонки виднелись огненные всполохи, и вздохнула.

Лицо пылало то ли от жара, от ли от того, что у Каси было внутри: и страх, и ярость, и смущение, и чего там только не было, на сердце-то. С чего бы начать, чтобы объяснить все Тонде?

— Я не хотела быть ведьмой, — сказала Кася. — И с чертом не собиралась связываться. Но нажила себе врага — другую ведьму, потому что она хотела силу моей бабушки, а та случайно досталась мне. Я ж в ученицы к ней не пошла, потому что господин Казимир, — дядя Казя, надо же! Кася сглотнула. — Господин Казимир поймал меня на улице и рассказал, почему Ждана меня в ученицы зазывала. Чтобы вместо нее дурные дела делала и своей душой за то платила.

— А ты поверила? — спросил Тонда.

— Да, — выдохнула Кася. — И он был прав, как оказалось.

Про бабушкину сказочку, которую во сне услышала, она пока умолчала, спросит — тогда расскажет.

Спицы снова мерно бились друг о друга. Пламя трещало, шипело, кот-домовой ходил вдоль стены, подергивая хвостом, мышей чуял.

— Но хуже того то, — сказала Кася. — Что за мной мертвец ходит.

Ей показалось, что в избе стало вдруг тихо.

Даже пламя замерло.

— Мертвец? — переспросил Тонда.

— Да, — сказала Кася. — В начале зимы появился. Милый мой, — она горько усмехнулась тому, как едко звучали эти слова. — Дружок сердечный. Я ничего ему не обещала, — Кася повернулась к Тонде, который замер, забыв про свои спицы и недовязаный носок. — Ничего не обещала! И замуж за него не собиралась! Ну, любила, как дурочка, приятно было, что подарки дарит, но я не ду-у-умала…

— Тихо, тихо, — сказал колдун мягко и встал из-за стола.

— А он говорит, что он мне жених…

Она не хотела плакать, но слезы сами из глаз полились. Кася вытирала их рукавом чужой рубахи, всхлипывала и ничего сказать не могла, так сильно рыдание сдавило ей горло.

Тонда подошел, положил руки ей на плечи, встряхнул легонько.

— Ну-ка… — сказал, и когда она встала — прижал к себе, как старший брат, баюкая и успокаивая.

Ох, как порой Кася завидовала Агнеше, у которой были братья!

Маржанке тоже можно было поплакаться, да и Мила никогда не отталкивала, но брат — это другое дело, за ним как за стеной.

— Расскажи мне, Катаржина, все, — сказал Тонда, когда Кася успокоилась и снова села у огня.

Он ей даже принес взвар — тот, который она делала, только меда добавил.

— И про мертвеца расскажи, про ведьму, — сказал колдун, подвигая ближе перевернутое ведро, на которое сел, чтобы лучше Касю слышать. — И про Казимира Кирьяновского, как вас вообще судьба свела? И про черта тоже расскажи. О чем ты его попросила?

— Помочь попросила, — ответила Кася, хлюпнув носом. — Лучшим способом, которым можно.

Она отхлебнула взвар — вкусно. Вкуснее, чем было!

— И он тебя ко мне отнес?

— Да, — кивнула Кася.

И все ему рассказала.

II

Ночью Кася долго ворочалась на полатях, прислушивалась к дому, к дыханию Тонды, который спал внизу, под печью, к шуршанию в углах. Тело ее после бани и сытного ужина расслабилось, разуму будто бы тоже стало легче — стоило рассказать все без утайки кому-то, кто понял, кто не осудил ни за что: ни за черта, ни за смерть одного из ряженых, ни за этот побег в неизвестность.

— Надо подумать, Катаржина, — сказал Тонда, хмурясь. — Как беде твоей помочь. Бедам, — поправил он сам себя. — Хотя может статься, что не все то беда, что случилось. Посмотрим. Оставайся пока, — он кивнул на полати. — Поживи у меня. Если будешь каждый день пироги печь, будем считать, что за проклятие мы в расчете.

Он снова улыбался по-мальчишески светло, но тут уже Кася нахмурилась.

— С чего это ты такой добренький? — спросила она прямо.

Тонда улыбнулся шире.

— А с того, что давно таких щей не ел и пирогов таких не пробовал, — ответил он, но Кася поняла: врет.

Скрывает что-то, говорить не хочет.

— А за жениха? — спросила она упавшим голосом.

Солнечность Тонды не исчезла, но взгляд на миг сверкнул чем-то темным.

— А за жениха — посмотрим. Вдруг, ничем помочь не выйдет? Тогда и спросу нет.

Вот Кася и ворочалась в ночи, думала: и о Тонде и его странной доброте, и о семье своей, и о черте, который обещал на третий день явиться — завтра то есть. О Ждане думала, о Казимире — дядюшка Казя! Надо же! Как он сказал? Что если Тонда Касе поможет, то долг ему простит? Что это за долг-то за такой? И как об этом самому Тонде сказать, не чувствуя себя паскудно, будто принуждаешь?

Кася перевернулась на другой бок, вздохнула, подумала о Богдане.

Прислушалась, не завоет ли ветер за стенами? Пригляделась к темноте — не блеснет ли в ней серебро? Нет, тихо было, уютно, никакого серебра и тоскливого воя, и пахло не могилой и морозом, а дымом, травами, едой, домашним ласковым теплом.

Это успокоило и Кася провалилась в сон, хороший, добрый, и ничего в нем не видела будто бы.

Проснулась она от обычной утренней возни и сквозь сон почему-то подумала, что это Ясна хозяйничает. Кася натянула одеяло на нос, пробормотала, мол, дай еще поспать, не буди, а потом подскочила: ну не могла же она заснуть на печи внизу, а не в девичьей спаленке?!

И поняла, что не дома.

— А, проснулась! — лохматая макушка колдуна мелькнула внизу. — Хорошо, а я думал тебя будить. Вставай, Катаржина, время уже позднее. Рассвет скоро.

Он напевал что-то себе под нос, пока Кася бегала умываться и переплетала косу. Она не удержалась и вышла из избы: сумерки уже таяли, от озера поднималась дымка, золотилась и румянилась в рассветных лучах. И опять Касю поразила тишина вокруг, мягкая, благостная.

Тонда готовил блины. Кася поразилась тому, какие они у него вышли: тоненькие, кружевные будто бы, ни одного подгоревшего.

— Вот так да, — сказала она удивленно, пока ставила на стол мед, масло и горшочек с вареньем — земляничное, она проверила. — Колдуны, оказывается, умеют и рукодельничать, и готовить.

— Взрослый человек, Катаржина, — ответил Тонда, пропустив мимо ушей ехидство. — Сам себе может и носки заштопать, и прореху в рубашке залатать. И кашу сварить. И рану зашить, если понадобится.

Касю передернуло, когда она представила, как зашивает на себе глубокую рваную рану.

— А ты думала, за нас все черти да духи всякие делают? — усмехнулся колдун, ставя блюдо с блинами посреди стола.

— Нет, — ответила Кася. — Просто вчера подумала, что ты скромно живешь.

Одиноко. Пусто.

— И мышей ем, которых мне домовой наловит? — рассмеялся Тонда. — Нет, Катаржина. Я в деревни рядом работать хожу, там меня и покормят, а иногда и ночевать оставят, если работы много.

— Колдуном работаешь?

— Лекарем, — он улыбнулся и сощурился от этой улыбки. — Колдовство — оно так, по надобности, когда без него никак не справиться. Ешь давай, потом попрошу для меня кое-что сделать. А то я опять на весь день уйду.

Кася подумала, что если бы не она — он бы сегодня не вернулся. Да и, может, ей вообще повезло, что той ночью он дома был, а не где-то еще.

— И много тут деревень? — спросила она.

Блины были вкусные — язык проглотить можно! Щедро сдобренные маслом, сладкие, а с медом — ох, Кася аж зажмурилась от удовольствия.

Она так не умела, а хотелось бы!

— Несколько, — Тонда ел медленно и осторожно. — За два дня можно все обойти, если дорожки через лес знать и с лешим дружбу водить. Ты сама додумалась тулупчик свой наизнанку вывернуть или черт твой подсказал?

— Так получилось, — буркнула Кася в ответ.

— Значит, повезло очень, — сказал Тонда. — А то лешак здесь злой, мог и не пропустить. И остались бы от тебя косточки под высокой елкой и алая ленточка поверх.

Сказал он это шутливо, легко, но Касе захотелось пнуть его под столом за такие шутки.

Вместо этого она похвалила блины: доброе слово и колдуну приятно, вон, как зарделся, заулыбался, кот котом!

Тонда рассказал ей немного про свою работу — лекарскую и колдовскую, рассказал, что летом держит кур, но к осени забивает, потому что в первую зиму, как он тут жил, они все перемерли от ударивших на Крещение морозов, когда его самого задержала в усадьбе одного князька лихорадка княжеской дочери. Рассказал, что порой рыбачит и что если дружить не только с лешим, но и с водяным, то в рыбалке очень везет.

— Но ты не бойся, — весело добавил Тонда. — Надо воды принести или белье постирать — иди к полынье. Разрешения попроси только, скажи, что моя гостья, а то над чужаками дядька озерной шутить любит, если его разбудят. Не злобно, но больновато.

А вот от того, чтобы в лес ходить, Тонда предостерег. Сказал: гуляй, где хочешь, но за деревья не ступай. А если кто чужой придет — к нему не выходи, жди в сенях за порогом. Переступит — значит, позволено ему. Не сможет — значит, и не надо.

— Я тебе еще трав для взвара оставлю, там полынь и другие травы, от которых человеку только польза, а нечисть оно свяжет. Если гость какой придет — угощай. За остальным домовой присмотрит, он у меня ученый.

Домовой, который снова сидел рядом в облике кота, посмотрел на Касю презрительно зеленущими своими глазами и зевнул широко, во всю зубастую пасть.

— А мне самой что делать? — спросила Кася. — Просто сидеть и ждать?

Тонда пожал плечами: не знаю, мол, что с тобой делать, девка.

— В подполе приберись, — предложил он. — Подгнившее все выкинь. Можешь вон рубашки и портки мне заштопать, они в сундуке лежат. Половики на снегу пробить. Запасы проверить, не завелись ли жучки. На мельницу сходи посмотри, только не упади там. Все, что нужным считаешь, делай. Что не захочешь — не делай, ругать не буду.

— А если куда не туда полезу?

— Мяу, — сказал домовой.

— Вот-вот, — рассмеялся колдун. — Не бойся, нет тут ни зачарованных книг, из которых чудища лезут, ни мертвяков в подполе, ни висельника на мельнице. И черта у меня тоже нет, Катаржина. С чертями связываться — себе дороже.

— Я знаю, — ответила она.

— Раз знаешь, так чего связалась? — спросил Тонда строго.

— Так выбора не было.

— Выбор всегда есть, — он погладил кота и тот лег ему на колени, только уши над столом торчали. — Ты учти, черти — они хитрые. Знаешь, как наставничек мой говорил, покойничек? — Тонда посмотрел прямо на Касю. Улыбка его стала кривой: одним углом губ улыбался, другой вниз поник, не то печально, не то хмуро. — Смерти не бойся, бойся черта. Он и с этого свету сживет, и на том покоя не даст.

— Демьян не такой, — буркнула Кася. — Мне его бабушка дала.

Как будто бы она сама не знала, что связалась с силой, от которой лучше подальше держаться!

— Демьян? — хмыкнул Тонда. — Имя есть — давно с людьми, значит. Может, правда, бабка твоя за тебя попросила и расплатилась тоже. Но все равно, Катаржина, будь осторожна. Такова их чертова природа — будут подталкивать к тому, чтобы ты попросила о том, чем замараешь себе душу навсегда. И тогда тебе ничто не поможет: ни я, ни молитва, ни монастырь. Даже если всю жизнь праведницей проживешь — после смерти заплатить придется высокую цену, если вообще расплатиться сможешь.

— А тебе-то откуда знать? — хмуро спросила Кася.

Она отложила недоеденный блин в сторону — кусок в горло не лез от таких разговоров.

— Мне-то? — Тонда приподнял бровь и смахнул с лица прядь светлых волос.

Сейчас, с открытыми ставнями и утренним светом, льющемся сквозь прозрачную слюду, Кася могла разглядеть, что волосы у него светло-русые, с нитями седины.

— Я-то, Катаржина, успел посмотреть, что волшба с людьми делает и что после них оставляет, — сказал Тонда почти зло. — И тебе расскажу, как вернусь.

— А чего не сейчас-то?

— А вдруг напугаю и ты сбежишь? — он посмотрел ей в глаза, а потом задрал голову и почесал шею у подбородка. — Заплутаешь в лесу, одни косточки и ленточка под елью останутся. Я ж себе не прощу такого.

Кася поджала губы и отвела взгляд.

Но успела заметить, что на шее у Тонды, у самой головы темнела борозда круглого шрама — не то ожог, не то грубый порез, опоясывающий шею, как след от веревки.

Откуда он взялся — Кася побоялась спросить.

* * *

Тонда закутался в свои шкуры и поднял мешок, уже пустой. У крыльца он взял посох, высокую гладкую палку причудливой формы. Обернулся, поправил шапку и улыбнулся Касе.

— Ну, Катаржина, не скучай, — сказал он. — И не бойся ничего. Вернусь — подумаем, как с твоей бедой быть.

И он ушел по тропке к лесу. Кася смотрела ему вслед, обхватив себя руками, подождала, пока колдун не скроется в лесу — и пошла назад в дом.

Домовой от нее спрятался, шуршал себе за печью. Кася легла на лавку, посмотрела в бревенчатый потолок. Было спокойно, будто на душе у Каси стояло тихое, румяное утро в снежной дымке, вот такое, как сегодня. Солнечный свет полз по стене россыпью ярких пятен, вилась в луче пыль, пахло тепло и пряно, дымно, травянисто, и казалось, что с плеч спал тяжелый груз. Она поняла, что осталась одна посреди снежного нигде, в чужом доме, окруженном лесом и водой, и предоставлена самой себе до самого вечера.

Кася полежала так немного, пока шуршание за печью не стало отдавать раздражением, и со стоном поднялась.

Что бы ни говорил Тонда, что ругать не будет, Касе хотелось сделать для него доброе дело. И до мельницы пройтись, посмотреть, что там? Не сидеть же на лавке и не лежать на полатях, жалея себя? Лучше работой занять и руки, и голову, чтобы не лезли мысли всякие, тяготившие сердце!

Она убрала со стола остатки завтрака, оделась потеплее и вышла наружу.

Ясный зимний день, морозный и солнечный, резал глаза после полумрака избы.

Чтобы дойти до мостков и мельницы, надо было расчистить тропинку от снега. Вот с этого Кася и начала — и запыхалась от работы, вся взмокла. Дома-то не привыкла к тяжелой работе.

Мостки уходили в воду недалеко, были прочными, из светлых новых досок. Кася встала на них и дошла до самого края, не забыв поклониться и шепнуть, мол, разреши, дядька озерной, к воде подойти. Не то, чтобы она верила — и так смущалась своему неверию, ведь видела уже и домового, и кикимор, и много кого еще! — но раз колдун сказал, что так надо, значит, надо.

Мельница стояла за спиной, высокая, темная, неживая будто бы. Деревянное колесо чуть поскрипывало, покачивалось безвольно. Потока воды, который заставлял бы его двигаться, не было, желоб забился льдом и снегом, сухими листьями и прочим сором. Только ветер, путаясь в лопастях, залетая в старую крышу, начинает тоскливо выть. Мельница была покинута — и давно, выпотрошена, оставлена, как прошлогоднее гнездо, и теперь умирала, врастая в берег.

Кася, конечно, не знала, что здесь случилось и почему в доме мельника теперь живет колдун, и спросить было не у кого. Может, умер мельник много зим назад, а Тонда просто занял его дом, чтобы не пустовал? Или у колдунов принято селиться на мельницах — о таком Кася тоже слышала, еще про бондарей и кузнецов, что все они колдуны. Или, может, Тонда сын того мельника, обучился колдовскому ремеслу — и вернулся в отчий дом, но сохранить мельницу не смог?

Ох, а откуда тот страшный шрам на шее?

От воды шел холод, пронизывающий и злой. Кася постояла на мостках, посмотрела, как мягко плещется в полынье черная вода, как блестит снег, послушала, как где-то там, под прочной ледяной коркой журчит поток, сильное течение реки, которая, замедляясь, разливалась в озеро.

Сердце пронзила тоска — вроде той, которая была, когда Кася смотрела на убегающую вдаль дорогу, или когда ей снилось, что она птица. Теперь Кася и правда была далеко от дома, от родного города, в чужих, незнакомых местах. И птицей тоже была — ночью, когда черт нес ее среди звезд и лунного света над замерзшим темным миром.

Кася хлюпнула носом, поняла, что из него течет — не потому что плакать хочется, нет, вовсе не потому! Просто холодно у воды стоять! Пора в дом — и что там Тонда просил? Половички вытряхнуть? Рубашки заштопать? Да что угодно!

Зимний день короток, а когда занял себя — еще короче. Время за делом летело быстро, Кася не заметила, как стало небо золотым, вечерним, как начали сгущаться сумерки и на западе вспыхнули алым облака.

Тонда все не приходил. И другой никто не приходил, одна была Кася — и в этом одиночестве было ей легко и спокойно.

Она вынесла на снег половики, залезла со светцем в подпол — вытащила из ящичка немного подгнившей репы и все, остальное в порядке было, колдун за припасами следил. Нашла штопку и отложила ее на поздний вечер. И стирку нашла, снова пришлось за водой до полыньи идти — вот Кася и пошла, взяв по ведру в каждую руку.

Полные не унесет, наберет, сколько сможет.

В сумерках вода стала еще чернее, еще холоднее. Течение не давало ей застыть, но в полынье плавало мелкое ледяное крошево. Кася наклонилась над водой, увидела свое отражение — бледное лицо, темные волосы, глаза почти черные, алый — темный-темный в неверном отражении — платок.

Кася зачерпнула воду, всколыхнула ее гладь, разбила отражение на осколки.

Поскрипывало, качалось колесо мельницы, тоскливо подвывал ветер, хрустко бились друг о друга мелкие льдинки.

Вода притягивала, вода заставляла смотреть в себя и на миг Кася подумала, что зря, наверное, не поклонилась озерному еще разок, зря не спросила разрешения…

— К-кася...

Она вздрогнула и выронила ведро, то с всплеском ударилось о воду, зачерпнуло ее и утонуло быстрее, чем Кася успела подхватить дужку.

Послышалось?

Почудилось, в этой тихой пустоте?

Кася обернулась.

Темнела невдалеке колдунья изба, скрипело сбоку мельничное колесо, журчала вода подо льдом.

Сумерки еще не сгустились до полной темноты, а Богдан стоял перед ней, прямо там, где деревянный мосток ложился на берег. И запах могильной земли пробивался сквозь запах дыма, мороза и близкой воды.

— Кася! Я так искал тебя, Кася!

Кася застыла на месте.

— Что же ты сбежала, родная?

Слова звучали нежно, почти любовно, но у Каси сердце в пятки ушло от страха.

Сейчас-то не сбежать — только в воду, холодную и черную, только туда, где жила другая, призрачная Касенька с черными глазами и бледным неживым лицом.

Богдан сделал шаг вперед, но остановился у самой воды, будто не мог идти дальше.

— Не подходи! — сказала Кася твердо и зло.

— Да куда я… Ох, Касенька, — он раскинул в стороны руки.

Был Богдан бос, потерял где-то обувку. Потрепанный кафтан распахнулся, на груди, прямо на красной рубахе, было темное, страшное пятно. Один глаз заплыл, щека была разодрана чем-то, разбитые губы страшно улыбались.

— Пойдем со мной, милая, — сказал Богдан ласково. — Или опять побежишь?

Да куда я побегу, подумала Кася и посмотрела под ноги. Куда я побегу от тебя, злой, глупый мертвец! Позади у меня только вода ледяная, а передо мной — ты сам.

Вода плескалась, шуршал лед, дробилось Касино отражение, подмигивало ей из глубины. Кусал за нос холод, загорались в небе звезды.

Ало-золотой солнечный отблеск упал на Богдана.

— Нужна ты мне сильно, ох, как сильно ты нужна мне, — сказал он мертвыми губами. — Жизни без тебя нет! Не сбегай, родная, прошу!

Кася рассмеялась, слезы брызнули из глаз.

Да куда она сбежит-то? Не в воду же прыгать? Вдруг и там он ее достанет? Или побоится текущей воды и стоять Касе в полынье, превращаться в ледяной столп, покуда колдун не вернется?

Бежать было некуда — и Кася выбрала не бежать.

Она сделала шаг вперед, потом еще один, к мертвецу, который переминался с ноги на ногу.

И как он пришел сюда? Как добрался так быстро? Что за сила заставляет его, с дырой в груди, с разбитым лицом, двигаться и говорить?

— Глупый, — сказала Кася, когда оказалась рядом с Богданом. — Ты и так мертв.

Она протянула руку и коснулась его щеки, той, которая не была искалечена. Кожа Богдана была холодной, как будто бы наст ладонью трогаешь, шершавый и хрупкий.

Богдан прикрыл глаз, прильнул к ее руке, схватил за запястье — такие холодные, холодные пальцы, такая крепкая хватка, будто железным обручем руку сжало!

— Я не мертв, Кася, — прошептал он. — Но и не жив. Пойдем со мной, — он перехватил ее руку и дернул на себя. — Пойдем, пойдем! Поможешь мне отогреться!

Он потащил ее за собой, а Кася уперлась ногами, как могла, не двинулась с места.

— Пойдешь со мной! — прорычал Богдан и дернул ее сильнее.

Ласка исчезла из его голоса. Все человеческое, что еще оставалось, исчезло. Перед Касей стоял злой, голодный мертвец, руку ее сжимал крепко, скалил белые зубы. Не было в нем ни жалости, ни любви, только голод колючий смотрел на Касю из мертвого глаза.

— Не пойду! — крикнула Кася.

Она упала в снег, ударилась коленями о ледяной слой, руку вывернуло до хруста почти. Слезы текли из глаз и тут же замерзали, щеки жгло, нижняя губа треснула — брызнула кровь.

Богдан замер, как будто одумался, осознал что-то. Он поднял Касю за плечи, сжал так крепко, что даже если бы ноги подкосились — она не упала бы. Провел пальцем по губе, смахнул кровавую капельку — и поднес ее к своим губам.

— Тем и спасешь, — сказал он. — Любовью своей и кровью горячей…

Лицо его было близко-близко, мертвое лицо и страшное, и ладонь лежала у Каси на затылке — как тогда, летом, у ручья. Когда он был жив, а она беззаботна, и было тепло, и пахло летом, а не падалью, и птицы пели, а не ветер холодный свистел. Ох, как больно стало от этого!

Кася привстала на носочки и обняла Богдана — что сугроб, такой же ледяной и неподвижный.

— Касенька, — услышала она его голос.

Ярость исчезла, вернулась ласка. Внутри у Богдана что-то щелкнуло, заклокотало. Крепкие мертвые руки обхватили Касю, притянули ближе.

— Мертвое сердце не бьется, Кася, а твое скачет, что птичка малая.

Кася смотрела на избу Тонды, высматривала, не вернулся ли колдун, не мелькнет ли на крыльце белый кот-домовой, не придет ли помощь.

— Мертвая кровь не греет, Кася, а твоя горяча.

Святая Серафима, помоги мне, подумала Кася. Святой Христофор, защити меня. Святая Маржана, отведи беду.

Она прикусила лопнувшую губу, кровь брызнула в рот, солоно стало, больно. Эта боль не давала Касе потеряться в темноте.

— Не живой я, Кася, и не мертвец. Помоги мне, любимая, спаси меня.

Святой Петр, сбереги. Святая Анна, сил дай мне.

— Не хочу я так, Кася… Не могу так больше! Страшно одному в чужой земле спать…

И руки его сжались сильнее, у Каси ребра едва не треснули от этих объятий.

Святой Демьян…

— ДЕМЬЯН! — закричала она, заметив у крыльца кого-то маленького, черного.

Черного, страшного… Не страшнее, чем ходячий мертвец!

И раздался в воздухе низкий собачий лай, злобный рык, топот лап.

Из-за холмика, покрытого снегом, выскочил пес, большой, как теленок, весь черный — только глаза огнем горят и клыки блестят в темноте. Бросился к ним — и Богдан отскочил, оттолкнул Касю — та упала в снег.

— Ах, вот, как ты! Вот как ты со мной! — крикнул Богдан зло и сплюнул в снег — чем-то темным, гнилым, таким, что снег прожгло и дымилось зловонно.

Пес рычал, прижимался к земле, грозясь прыгнуть. Он оказался между Касей и мертвецом, заслонил Касю собой.

Закат погас. Солнце скрылось за лесом и не осталось даже тлеющей огненной кромки. Темнота стала густой, как деготь. Богдан в ней казался тенью, тяжелой и страшной. Он отступал в темноту глубже и глубже, пока не скрылся в ней, не слился с нею.

И только тогда Демьян обернулся мальчишкой.

— Касенька, — сказал он взрослым голосом и сверкнул зло глазами. — Ни на день тебя оставить нельзя! Пойдем, а то на носу сосулька вырастет. Вон, колдун твой возвращается уже, познакомишь нас.