– Стало быть, тебе снятся сны.

Мэл сидела перед Сатиром на табурете, как будто пленница на допросе, не хватало лишь кандалов. Старик перетирал в деревянной миске какие-то травы. Зеленый сок сочился из них, пузырился под натиском каменного пестика, которым друид безжалостно дробил стебли и листья. Малврае поежилась.

– Так что за сны? – спросил Сатир, не услышав ответа.

– Сон. Один и тот же. Каждую ночь.

В тени густых седых бровей взгляд старика казался угрожающим, и Мэл ожидала, что сейчас он потребует рассказать в подробностях, а за отказ снова пригрозит унизительной поркой. Но Сатир вместо этого просто спросил:

– Не хочешь рассказывать?

Малврае покачала головой. Нет, не хочет. Там было слишком много личного. Матушка молится Баладай. Келтран называет Мэл рабыней. Мальчишка-мутант обещает дать ей то, чего она хочет. Похоже на какой-то кошмар, бред разума, ничего необычного… Если бы этот сон не повторялся уже вторую ночь.

– Ладно. Скажи тогда вот что – сон тревожный или добрый?

Тревожный? Скорее просто безумный. Но какое это имеет значение?

– Зачем тебе это знать?

Старик залил траву кипятком из глиняного чайника, размешал и дал Малврае.

– Пей. Это для хороших снов.

На вкус травяное варево походило на землистый чай, что Глетта заваривала для матушки. Едва ли это спасет от дурных снов, но выпить можно. Когда Малврае осушила пиалу, Сатир снова приложил к ее лбу свою здоровенную ладонь, но в этот раз боль была куда слабее, нежели в самый первый. Покалывало под кожей, поднывали виски. Старик убрал руку.

– Магия Пастыря покидает тебя, – сказал он. – Но в тебе есть не только она.

– В каждой дочери Юдоли есть частица Баладай.

Старик согласно качнул тяжелой головой.

– Баладай в тебе предостаточно, это верно. Но я о другом.

– О чем? – Мэл сощурилась.

– Хммм… – хмуро прогудел Сатир. – Пока не понимаю. Но пойму.

Блестяще. Сначала – ересь светлого божка, теперь еще какая-то неведомая магия. Если старику, конечно, не мерещится. «Сколько нам еще торчать в этой глуши?» – хотелось спросить Мэл, но, подумав, она задала вопрос иначе:

– Сколько еще нам испытывать твое гостеприимство?

Сатир ухмыльнулся этой своей жутковатой ухмылкой, демонстрируя розовые десна и здоровенные, как у коня, желтые зубы, такими с виду можно и кости смолоть, и кусок скалы откусить.

– Ты учишься быть вежливой или просто боишься меня?

Мэл попыталась скопировать его усмешку, и старик загоготал так, что затрясся шатер. Он махнул рукой, сгоняя Малврае с табурета взмахом большой ладони.

– День-два, и катись куда хочешь, колючка. А до тех пор – терпи старика. Вежливость – это полезно. В жизни не все можно решить, размахивая ножом. Иногда лучше использовать рот.

«Пользовался б ты им пореже», – подумала Мэл, выходя из шатра и тут же натыкаясь на дэва.

– Готова?

Нет…

– Угу. Идем.

– Нравится?

– О да…

Они стояли на краю утеса, одного из тех, что окружали оазис Сатира. Сверху он казался идеально круглым и напоминал Малврае цирк без купола с добрую лигу[12] в поперечнике. Сплошь зелень среди черных скал. Лианы, обвивающие стволы деревьев, были такими толстыми, что походили на гигантских разъевшихся змей. Всюду цветы немыслимых форм и размеров, чье благоухание доносилось даже до вершины утеса. Некоторые ягоды, которые Ящерка собирал для нее в этом экзотическом саду, были размером с человеческий глаз. А еще прямо мимо них с утесов повыше степенно струился чистейший водопад, ниспадая в маленькое озерцо в саду. Словом, почти все здесь говорило о магическом происхождении оазиса. Старик на вопрос, откуда на безжизненных скалах, куда по доброй воле заползет только мох, это изобилие цветов и плодов, угрюмо отвечал, что это не ее дело. Алактир же предполагал, что оазис Сатира – это последний выживший храм Оленя, бога природы.

– Это место могло бы стать отличным убежищем для божественных, – произнес дэв мечтательно, но с толикой грусти, свойственной любой мечте.

– Если я правильно понимаю старика, – хмыкнула Мэл цинично, – он бы ни за что не согласился.

– Так и есть. Он отшельник. Еще и с дурным характером. Милосердие ему не близко. Не удивительно, что ты ему нравишься.

Мэл фыркнула и пригляделась к суете внизу. Сатир гонял по поляне Ящерку, атакуя его своим костяным посохом. Мальчик весело стрекотал и уклонялся, кувыркаясь то туда, то сюда. Иногда, когда старик все-таки задевал его, мутант шипел на друида, и тот что-то отвечал, но слов было не разобрать. Последнее время козлорог от мальчишки вообще не отставал. То странные разговоры, то такие вот игры.

– Что ему нужно от Ящерки?

– Не знаю. Может быть, пытается спровоцировать на спонтанное колдовство, чтобы понять, что еще он может. И может ли вообще. Этот парень полон сюрпризов. Малврае?

– М-м?

– Мы здесь не за этим.

Ах да…

Мэл развернулась лицом к дэву. Он протягивал руки в ожидании, что она вытащит свои из-под плаща. Они начинали этот странный ритуал уже который день, и каждый раз все заканчивалось одним и тем же. Стоит ли надеяться, что сегодня будет иначе? Зачем она вообще согласилась? Это ведь была идея дэва. Отчего-то она слишком прислушивается к нему в последнее время.

Алактир улыбнулся и пошевелил пальцами. Малврае обреченно вздохнула и вытащила руки из-под плаща, укладывая их в раскрытые ладони дэва. В его больших руках ее, затянутые в перчатки, выглядели унизительно крохотными, будто недоразвитыми. Малврае отвела взгляд, как бывало, когда для ритуала матушка колола маленькой Мэл палец, чтобы взять каплю крови. Крови она не боялась уже тогда, но вот это ожидание боли, тонкой, как игла, неотвратимой, как смерть…

Алактир стал осторожно, по дюйму, стаскивать с ее запястий перчатки, и стоило теплу солнца лизнуть обнажившуюся кожу, стоило ему озолотить прозрачные волоски на ее руках, Малврае тут же выдернула ладони из рук дэва и спрятала их под плащом.

– Нет! Нет.

Страшно. Все еще страшно. Стыдно за этот страх. Хотелось отвернуться и убежать от этого стыда, но побег сделает стыд только больше и сильнее. Слишком много стыда последнее время. Слишком много чувств!

– Ничего, тогда не будем, – легко согласился дэв, и от его спокойных слов буря внутри стала затихать. – Не так уж это и обязательно, если ты не хочешь, да?

Малврае отрывисто кивнула.

– Тогда поохотимся? – Алактир поднял с камня лук Сатира, и Мэл кивнула уже решительнее.

Пострелять из лука она любила. Благодаря врожденной ловкости охота давалась ей куда лучше, чем примирение с солнцем. Они с Алактиром действовали в паре – прокрадывались к высокой отвесной скале, в щелях которой гнездились горные ласточки, потом дэв залетал на самый ее верх и сильно топал здоровой ногой, распугивая птиц. Ласточки с криками вылетали из своих нор, и тогда за них бралась Малврае. За одну такую охоту она могла забрать столько птичьих жизней, сколько было стрел, но Алактир, этот добряк из добряков, прерывал ее на пятой или шестой. Дескать, для похлебки им хватит, а если взять больше, то можно извести всю стаю. Некому будет воспитать новых птенцов, а если стая вымрет, то и им есть будет нечего.

– Природа готова отдавать, таков ее закон. Но если брать слишком много, природа будет злиться. Особенно вблизи оазиса Бога-Оленя.

– Так это холодный расчет, – хмыкнула Малврае. После охоты они сели на край утеса и глядели на оазис: мирно пасущихся козочек и Ящерку, пасущегося среди ягод. – А я-то думала, ты добряк.

– Я и есть добряк. – Алактир довольно щурился на солнце. Солнце ужасно ему шло и за все время их пути щедро осыпало следами своей любви его нос и щеки. – Но не идиот. Когда я хочу есть, то иду на охоту, а не собираю кору с деревьев. Корой особенно не наешься, хотя… в безвыходных случаях… а уж если в ней колония короедов, то это почти…

– Мерзость! – Малврае замотала головой. – Даже слушать не хочу!

Дэв засмеялся. Они помолчали, слушая завывания ветра в скалах, поднявшегося к обеденному часу, и отдаленное блеяние сатировых питомиц. Алактир смотрел на Мэл задумчиво.

– Что? – спросила она, заметив это.

– Значит, ты неплохо обращаешься с клинками.

– Неплохо? Блестяще! Дуррад говорил, что я…

– …и вполне сносно стреляешь из лука…

– Сносно?! Да ты…

– Но лучше всего, конечно, строишь злые рожицы, язвишь и важничаешь.

Мэл удивленно посмотрела на его лицо, лучащееся самодовольством. Он что же, дразнит ее? Дразнит?! Намеренно?! Ах он!..

Малврае повалила негодяя на землю, запрыгнула сверху и заколотила беспорядочно по груди, бокам и ребрам, как делала с Хестином, когда маленький засранец позволял себе дурачиться и дразниться со старшей сестрой. Хестин обычно тоненько верещал, а иногда и умолял прекратить, когда она била слишком сильно, войдя в раж, но дэв не верещал. Он громко хохотал, корчась, будто от простой щекотки, и оттого Мэл в порыве веселой ярости даже укусила его за ухо. Тогда-то он, мерзавец, и заверещал, как девчонка.

Отсмеявшись, Малврае замерла над дэвом, тяжело дыша, уставшая, как от долгого бега. Красивое лицо, поцелованное солнцем, было так близко, что Мэл чувствовала частые вздохи Алактира на своих щеках.

– Малврае… ты чувствуешь? – шепнул он.

Чувствует? О да, она чувствует… Теплое тело под собой и его твердые рельефы. Видит, как облака плывут в небесно-синих глазах, и уплывает куда-то вместе с ними.

– Д-да… я… – Мэл моргнула. – Чувствую… что?

Дэв улыбнулся белозубо, облака в его глазах разошлись, заливая зрачки золотом с небес. Он сощурился.

– Солнце.

Солнце? С чего бы ей чувствовать солнце? И почему шее так тепло? Где капюшон?! Малврае вскинула руки к голове – скорее, скорее, пока Враг-в-золоте не сжег! – но Алактир перехватил ее запястья на полпути.

– Не надо! Чувствуй его. Оно ведь просто греет.

Оно и правда грело. Как пальцы, держащие ее запястья. Черная растрепанная коса свесилась с плеча, и солнце трогало обнаженную шею Малврае, беззастенчиво и просто, как ребенок, который еще не понимает, кого можно трогать, а кого – нельзя. Так вот каково это, быть под солнцем? Не уйти, не спрятаться, если поблизости нет укрытия или тени. Солнце вездесуще – когда захочет. Оно обнимет тебя со всех сторон, зальет светом, не оставит ни одной скрытой черточки. Под ним и хорошо, и уязвимо… Алактир лежал под ней и улыбался, как второе солнце.

Когда они вернулись в оазис, уже настало время обеда. Уютно бурлила похлебка в большом котле. Сухие травы, которыми Сатир посыпал свое варево, падали в огонь и вспыхивали короткими искрами, приводя в восторг Ящерку. Было вкусно и сытно, но голод Малврае, похоже, был иного толка.

День тянулся долго, несмотря на дела. Сатир снова поставил ее к козе, и она доила ее бездумно и безропотно – так была погружена в свои чувства и мысли. Волнение зарождалось где-то под грудью и в животе, как солнечный зайчик в плену осколка стекла. Оно напружинило мышцы и в то же время сделало тело податливым, похожим на масло. Готовым. К чему?

Нетерпение и тревога. Стоило ей переглянуться с дэвом за обедом, стоило ему улыбнуться ей просто и приветливо, как тревога усиливалась. Она даже обратилась к Сатиру – быть может, это последствия внедрения кристалла? Старик погладил ее лоб, похмыкал, побурчал и сказал, что никакой активности магии Пастыря в ней не чувствует. А когда Малврае снова увидела дэва за работой полуголым, в ладони вспыхнула метка и все внезапно стало ясно. Это зов Богини. Она давно не воздавала чувственному аспекту Баладай. Сколько прошло с прошлого раза? Месяц? Больше?

После ужина, когда Ящерка собрал тарелки и убежал к ручью, а старик отошел покормить козочек, Малврае решительно встала с бревна и подошла к Алактиру. Он приветливо вскинул брови.

– Я должна провести ритуал. Ты мне поможешь.

– Ритуал? Богине? Я ведь не темный…

– От тебя потребуется только лежать. И хотеть меня.

Глаза дэва расширились.

– Что?

– Что слышал. Мы возляжем.

– Воз… что? Ты имеешь в виду мы… переспим?

Мэл закатила глаза.

– Да.

– Интересные… ритуалы… – Алактир хмуро посмотрел в сторону, потом перевел взгляд на госпожу. – Полагаю, отказаться я не могу?

Отказаться?!

Малврае стиснула зубы, испытывая одновременно и злость, и смятение, и… досаду. Тогда, перед нападением на особняк, он целовал ее пылко, как будто хотел. Конечно, во многом его подтолкнула на то метка ласки, но… Разве ее, Малврае, можно не хотеть? Разве ее можно не желать? И почему ее вообще беспокоит то, что он может ее не желать? Женщина Юдоли берет кого захочет, не спрашивая о желаниях.

– Нет, – твердо сказала она.

Алактир тяжело вздохнул, глядя на огонь.

– Я понял тебя.

– Хорошо. Это случится завтра. Днем.

Он продолжал беззвучно смотреть на огонь. Не зная, что еще сказать, Мэл развернулась и пошла к шатру и вдруг услышала приглушенное:

– Я думал, мы подружились. Но, похоже, для тебя я по-прежнему… пуфик для ног.

Пуфик для ног… Идиот. Вот же идиот!

Она буквально возвысила его над любым пуфиком, предложив стать участником священного ритуала! Глупый дэв видит в этом унижение, а ведь все совсем наоборот. Можно было бы высечь его после таких слов и навсегда отказать в удовольствии возлечь с госпожой. Можно было бы, но как тогда унять зуд чувственности? С кем? Ящерка не интересовал ее в таком ключе, Сатир был слишком стар и к тому же уродлив. Кроме дэва, здесь не было никого, достойного на эту роль. К тому же он – ее раб, а значит, ее собственность. К тому же он ей нравился, хотя бы телесно. К тому же… зуд в этот раз был каким-то особенно навязчивым.

Утро выдалось мрачным и скупым на разговоры. Сатир, о чем-то задумавшись, сверлил козьим взглядом Ящерку. Ящерка наяривал из тарелки кашу, используя указательный палец левой руки – единственный мутировавший из пятерни, покрытый зеленой чешуей и с длинным широким когтем на конце. Парень зачерпывал им пищу, как ложкой. Возможно, он так привык, и это и правда было удобно в походных условиях или при отсутствии приборов, но смотрелось во всех случаях отвратительно. Алактир хмуро ковырялся в тарелке. Обычно именно он по утрам затевал бестолковый пустой разговор о погоде, вспоминал какую-нибудь шутку, понятную разве что асгеантцам, или гладил свою пострадавшую из-за капкана ногу, сетуя, что танцор из него теперь никудышный. Но сегодня он предпочел замогильное молчание, словно бы вместо того, чтобы возлечь с ней, Малврае приказала кого-то убить.

Бросив плошку с недоеденной кашей у огня, Мэл ушла к козам. За неделю в оазисе Сатира она успела привыкнуть к этим вонючим белым созданиям и даже в чем-то привязаться. Козы молчаливы, если не встревожены и не ссорятся между собой. Они бывают ласковы, если прикормить яблоком из волшебного сада Бога-Оленя. Навес из шкур над их загоном защищал от солнца, поэтому Малврае могла прикасаться к ним без перчаток. Так она поняла, что у них прохладные мягкие носы и гладкая, почти шелковая шерсть. Им не нужно слов, достаточно погладить, чтобы заполучить расположение. Только черный козел по-прежнему смотрел на Мэл с недоверием.

Они и сейчас недобро переглядывались, сидя по разным концам загона. Малврае ухмыльнулась ему зловеще, по-волчьи оскалившись. Наверное, он и видел в ней волка или лису, зашедшую на его землю. Что ж, пускай держится на расстоянии. Будь прокляты козлы и прочие животные, особенно пернатые.

К загону подошел Сатир, седой скалой возвышаясь над спинами коз.

– Не смотри так на него, малявка. У него гон[13] уже закончился.

Гон? При чем тут… Ах ты, старый мерзкий мутант!

Мэл огляделась в поисках того, что можно было бы запустить в друида, но глазу попадалось только козье дерьмо, поэтому она передумала.

– Тебе еще повезло, девочка. Будь у него гон, забодал бы уже давно. Он у меня лощеный, – хвастался Сатир, поглаживая черного собрата большой рукой. – Всего пяток козочек на него одного. В деревнях на самца в сезон приходится по дюжине-другой девок. Что смотришь? Да, не в удовольствие это. Работа, как у крестьянина в поле. Насмотришься на то, как трудится бедолага, и самому в евнухи уйти охота.

Малврае смотрела на старика с выражением полного непонимания. Ему поговорить не с кем или что?

– И к чему мне это знать?

– К тому, что для зверей, за малым исключением, плотская любовь – это труд, долг, наложенный природой. Здесь не учитывают предпочтения, не спрашивают разрешения, не дают права выбора. Таков их мир. Так скажи мне, девочка, ты – зверь?

Теперь Малврае смотрела на старика, жалея, что не так хороша в магии, как матушка или Хестин, и не умеет причинять взглядом боль в самых неожиданных местах.

– Ты пытаешься оскорбить меня?

Тяжелая голова козлорога качнулась из стороны в сторону.

– Нет, дура, – процедил старик. – Я хочу сказать, что, если тебе кто-то нравится, сделай для него что-нибудь приятное и только потом суй руку в штаны. Возможно, что-то и получится.

Сатир ушел, а Мэл так и сидела среди коз, глупо хлопая глазами.

Все время до полудня прошло в угрюмой тишине и монотонной ежедневной работе. Как бы ни старался Ящерка развлечь Мэл акробатическими этюдами, как ни пытался заставить Алактира побегать с ним по поляне, над оазисом Бога-Оленя будто висела невидимая туча уныния.

Однако в обозначенный час дэв молча переглянулся с Малврае, отложил топор и ушел в шатер. Сам, надо же. Почему-то долгожданное послушание Алактира сейчас не радовало. Почему? Прислушайся к себе, говорила жрица – давно, словно бы в другом мире. Может быть, ей, напротив, нравилась дерзость дэва?

Мэл быстро зашагала к шатру, словно бы скорость могла придать ей решимости, а Ящерка, стрекоча, увязался следом.

– А ну стой-ка. Там тебе не игры. – Сатир поймал парня за шкирку, а потом кивнул Малврае: – Иди, я его займу. Будь поласковей, колючка.

Когда она поспешно скрылась за пологом, будто пришла что-то своровать, дэв уже сидел на табурете Сатира, ожидая. Малврае застыла под его хмурым взглядом, теряя остатки самообладания.

– Ты дурак, – выпалила она, скрестив руки на груди, чтобы скрыть их дрожь. – Думаешь, я унижаю тебя? Я предложила тебе участие в священном ритуале! Это честь, а не…

– В том и дело, Малврае, – заговорил дэв, устало потирая виски, – ты не предложила. Ты приказала, не оставив выбора. Унижение вовсе не в самом предложении, сколь бы оно ни было… кхм… обескураживающе прямым. Унижение в отсутствии выбора. В приказе. Понимаешь?

Она задумчиво прикусила губу.

– Словно бы ты… пуфик для ног?

– Да. Словно бы я – вещь или домашний скот. Ты ведь уже понимаешь, что это… крайне унизительная концепция?

Он был ее рабом. Подарком леди Бризанны. Рабы и есть вещи. Вещи используют, вещами наслаждаются, иногда о вещах даже заботятся, но не уважают и не спрашивают о желаниях. Таков закон Юдоли. Но Сатир говорит, что таков и закон зверей. Непозволительно и вопиюще даже в мыслях сравнивать темных со зверьми, однако… в чем-то…

Простит ли ее Баладай за понимание и милосердие к рабу? Ведь однажды Мэл уже пощадила его, приласкала, и лиловая молния не пронзила ее сквозь ткани миров. Быть может, и сейчас такого не случится?

Она приказала плащу спрятаться в брошь-шкатулку и сняла ее с рубашки, осторожно положив рядом с недоделанной костяной статуэткой рогатой девочки. Сейчас амулет ей не пригодится, а может быть, даже помешает. Что, если Мэл разозлится на дэва и плащ снова решит его задушить? Нет, это точно все испортит. Все и без того может испортиться с легкостью, стоит сказать ей что-то не то и снова оскорбить эту гордую птицу. Или он скажет что-то не то и оскорбится она… Как же у них все непросто.

Мэл подошла ближе, почти вплотную, согрела похолодевшие ладони, потерев их друг о друга, а потом коснулась его щеки.

Ну давай же, давай…

Метка ласки вспыхнула на руке лиловым клеймом, запульсировала в такт ее сердцу – быстро, тук-тук, тук-тук, – выдавая все ее волнение. Малврае нервно облизнула губы, пытаясь успокоиться, но Алактир вдруг взял ее за запястье и отстранил от себя.

– Нет, – твердо сказал. – Уважь меня хотя бы в этом. Не хочу снова пускать слюни, как некормленый пес.

Мэл быстро спрятала руку за спину, будто в ее виде было что-то непристойное.

– Я… кхм… подумала, что так тебе будет приятнее.

Очень хотелось и глаза спрятать куда-нибудь за спину, за преграду век, в другой план, но Малврае заставила себя смотреть прямо и открыто, поскольку иное стало бы полным признанием ее падения как госпожи и женщины Юдоли. Дэв внимательно осматривал ее лицо, словно бы искал изъян или пытаясь что-то в ней прочесть. Потом усмехнулся.

– Значит, решила позаботиться обо мне? Так сказать, стряхнуть с пуфика пыль.

– Опять колкости! – зашипела Мэл, отдергиваясь, но дэв поймал ее за руку, виновато улыбаясь:

– Извини! Не сдержался… Попробуем еще раз? Без колкостей.

Небеса рухнут и пробьют купол Юдоли, как яичную скорлупу, если у них хоть что-то получится без колкостей. И все же Малврае позволила дэву притянуть ее к себе. Сидя Алактир был чуточку ниже ее. Очень удобная поза для властного поцелуя. Малврае быстро облизнула сухие губы, наклонилась к его лицу и поцеловала.

Дэв не сопротивлялся. Его руки легонько коснулись ее икр, медленно, ласкающе поднялись вверх, к бедрам, сжались на ягодицах, и Мэл почувствовала головокружение. Оно поднималось откуда-то из глубин, волновало сердце, заставляя отбивать ритм чаще. Что не так с ним? С ней? Почему раньше, с другими мужчинами для ритуала она не испытывала такого? Нужно сосредоточиться. Это ритуал, а не игры.

– Ты… не должен касаться меня.

– Не должен?.. – Дэв удивленно улыбнулся чуть покрасневшими от поцелуя губами. – Что же я должен делать?

– Слушать и подчиняться.

Мэл только и делала, что смотрела на эти губы. Хотелось снова их поцеловать.

– У вас в Юдоли все так скучно?

Очень уж соблазнительная улыбка. Непозволительная. Нужно стереть ее, спрятать от взора Богини. Мэл снова накрыла его губы своими, и в этот раз поцелуй был жарче. Глубже и чувственней. Она порадовалась, что дэв так и не убрал ладони с ее зада, иначе бы она упала – так подкосились ноги.

– Ты можешь присесть, – шепнул он, когда они прервались, чтобы отдышаться, и указал на свое колено.

Сесть к нему на колени? В этом было что-то беззащитное, нежели властное.

Малврае чуть отстранилась, делая вид, что задумалась, а потом резким сильным толчком пнула ножку табуретки, опрокидывая Алактира на пол. Он издал какой-то смешной удивленный звук. Ну и забавный у него вид! Лежит на шкурах с задранными на табурет ногами и ошеломленно хлопает глазами.

Мэл прыгнула на него сверху, уперлась руками в грудь, не давая встать, и наклонилась, щекоча кончиком косы его шею.

– Слушать и подчиняться, – прошептала она, хищно щурясь. – Понял?

– Понял… Мы так и останемся в одежде?

– Тебе начинает нравиться мой ритуал, пуфик?

Дэв уже нахмурился, готовясь, по-видимому, выдать очередной протест, как Малврае приподнялась и стянула рубашку через голову.

– Ох… – только и смог выдавить он.

Наследница Алеанундер не стыдилась наготы, ей уже доводилось показывать свое тело мужчинам. Она знала, что красива. Совершенна, как лучшее дитя матриарха. Но под голодным взором дэва она вдруг почувствовала себя голой вдвойне.

– Слушать и подчиняться… – пробормотал он, не сводя глаз с ее груди. – Да, я понял…

– И трогать нельзя, – напомнила она, снова наклоняясь к нему.

Ладони дэва застыли у ее талии.

– Ты же так замерзнешь. А у меня теплые руки.

Он так глупо улыбнулся, что Мэл едва удержалась от смеха, вспоминая, как он учил ее обращаться с козами.

– Ты идиот. – И все же улыбнулась, прикусывая губу. – Собрался меня доить?

Алактир вдруг приподнялся и поцеловал ее, рывком, как вор, едва не разбив губу, – вот же неуклюжий дурень! Малврае хотела укусить его в наказание, но дэв уже опустился поцелуями к ее шее. Его губы нашли чувствительное место, где билась беззащитная жилка, и Мэл задрожала. Как приятно! И страшно… Приставь он сейчас к ее горлу нож, она бы и дернуться не успела. Часто вздыхая, Малврае уперлась правой рукой ему в плечо, левая же забралась под рубашку, пробежалась по горячей спине.

Алактир прерывисто выдохнул, потом вдруг зарычал, схватил ее руки и резко перевернулся вместе с Мэл, оказавшись сверху.

– Я же просил! Без метки! – сердито пропыхтел он. Золото вытеснило в его глазах синеву. Страшное золото. Красивое золото.

– Я не… Я… оно само…

Метка полыхала лилово и горячо, щипала ладонь почти до боли. Мэл чувствовала себя переполненной лаской, очень хотелось ее излить. Она тихо замычала, пытаясь перебороть это странное чувство. Похоже, она выглядела так жалко, что даже Алактир заметил это, и его взгляд смягчился.

– Значит, это тебе нельзя меня трогать. – Он опустил руки на ее бедра. – Приподнимись, пожалуйста.

Мэл приподнялась, опершись на пятки, сама не понимая, почему так слушается своего раба. В этом было что-то против правил, что-то запретное и волнующее. Он отдает приказ, пусть даже вежливый, и она слушается, хотя должно быть наоборот.

Немилостивая мать, да не осквернят твой слух мои порочные мысли…

Алактир стянул с нее штаны, и она и правда почувствовала, что замерзает. Непривычно. Неловко. Обычно она раздевалась сама или же это делали слуги, а юноша ждал ее уже обнаженный. Теперь обнажена она, лежит и ждет, когда ее употребят, чтобы воздать… кому? Пастырю? Едва ли слабые мягкосердные асгеантцы так воздают своему богу. Однако и Алактир с такого положения не казался ей слабым. Уже давно, говоря по правде. Он совсем не подходил на роль раба. Кажется, она осознала это только сейчас, позволяя ему раздевать себя, лежа под ним до уязвимости голая.

– Ты слишком дерзкий, – сказала Мэл без злости, просто, как правду, когда он снова навис над ней.

– Я же говорил, – ответил дэв тем же беззлобным тоном. – Я не раб.

Не раб. Не пуфик для ног. Не слуга и не вещь. Но кто же тогда?.. А, плевать! Мэл обхватила ногами его бедра, притягивая к себе.

– Много болтовни и мало дела, не-раб.

Алактир опустился на локти, будто собирался размяться перед тренировкой с мечом. Стало тесно и тепло. А где-то даже жарко.

– Я боюсь навредить спешкой. Ты довольно… маленькая.

Мэл нахмурилась. Он что, хочет оскорбить ее?

– Я самая крепкая в семье!

– Ты так и не поняла? – Алактир улыбнулся, как будто она сморозила глупость. – Люди крупнее альвов. Даже самых крепких альвов.

Проклятые гиганты…

Это злит. И волнует. Ей что же, выходит, нравится, что он больше? Он везде больше темного? Малврае просунула руку между их телами, накрывая ладонью его пах. Хм, пожалуй, ей есть чего опасаться.

Алактир нетерпеливо заерзал, стягивая с себя штаны, и в руку Мэл упала горячая тяжесть его мужского естества. Ладонь против воли снова вспыхнула жаром метки удовольствий, и, застонав, дэв больно перехватил оба ее запястья, прижимая их к шкурам. Колючие волоски оленьей шубки врезались в кожу.

Глаза Алактира снова загорелись золотом. Губы задрожали от гнева, и из глуби его большого тела доносился угрожающий рокот, похожий на далекий гул огненной горы. Мэл замерла, едва дыша. Перед ней был герольд Пастыря, и сейчас он вонзит в нее свой божественный клинок. Страшно. Возбуждающе страшно.

В этот раз он поцеловал ее грубо, вторгаясь языком, как будто хотел съесть. Пару раз ткнулся в нее своим орудием, будто неуклюжий пес, примеряясь, а потом одним толчком проник в ее лоно. Мэл протестующе замычала ему в губы, чувствуя, что еще чуть больше и было бы слишком. Нет. Это определенно точно не ритуал. Богиня не благословит ее, если властвовать будет мужчина, раб он или нет.

Малврае толкнула дэва в грудь, намекая тем, что он должен перевернуться на спину и занять свое законное положение, но вместо этого Алактир задвигался в ней, и Мэл укусила его за губу, заставляя прервать поцелуй.

– Слушать!.. и подчиняться!..

– Слушайся и подчиняйся! – прорычал дэв, снова завладевая ее губами.

Малврае возмущенно трепыхалась под тяжелым телом своего не-раба, пока он без остановки двигался в ней, туда-сюда, как резец по дереву, слой за слоем снимая с нее сопротивление. Ритуальные юноши безропотно лежали на ложе, как заколотые куропатки на кухонном столе, их мужские органы были заранее подготовлены к соитию и в должной мере умащены[14]. Сейчас же Мэл чувствовала себя заколотой умащенной куропаткой, беспомощной перед чужой волей, как берег перед волной.

Волна увлажняет сухой песок, приносит на берег гальку, иногда – ценные ракушки, редко – зернышки золота. С каждым движением дэва Мэл чувствовала, как ее берег наполняется золотом. Это же Баладай испытала с Пастырем? Она пришла украсть его орхидеи, но прежде он украл ее удовольствие.

Алактир дышал сбивчиво и горячо. Жарко и тесно было в кольце его рук. Тело трется о тело, как в близкой рукопашной схватке, еще немного, и его кожа станет частью ее кожи, еще немного, и она перестанет ощущаться себя отдельно от него. Еще немного, и…

Волна накрыла прежде, чем Малврае успела это осознать. Она вскрикнула – точно вскрикнула, – но не услышала этого, как и бывает, когда оказываешься под волной. Алактир промычал Мэл в висок нечто неразборчивое, резко выскальзывая из ее тела. Что-то горячее выплеснулось ей на живот, и она подумала о россыпи согретого солнцем жемчуга.

Он уткнулся лбом в ее лоб, и они дышали вздохами друг друга, как два загнанных зверя.

Тело слабое и истомленное. Волны, родом из Плана Многих Удовольствий, проходили сквозь нее, качали на своих гребнях, рождая все новые и новые вспышки на внутренней стороне век. Когда Малврае смогла открыть глаза, она вдруг отчетливо поняла, что впервые провела ритуал правильно.

Дэв сел между ее ног, вытер низом рубашки пот со лба. Мэл проследила осоловелым взглядом за дорожкой золотых волос на его обнажившемся животе, как она утекает вниз, к его естеству, прячась из поля зрения за ее лобок.

– Никогда такого не чувствовала… – призналась Мэл, прежде чем успела обдумать слова.

– Правда? – Алактир удивленно улыбнулся. – Скучно тебе, наверное, было на этих ритуалах.

В одной рубашке, вспотевший и с этой глупой улыбкой он выглядел так нелепо и мило. Сложно представить, что мгновение назад этот вот дурачок…

– Есть не хочешь? Я бы сейчас не отказался от сочной куропатки.