Первый раз он подумал: «Это конец», когда слуги Джавада привели его к альвам. Второй раз, когда из глуби гротов к ним вышел не кто иной, как Гилтормо Готал, Верховный магистр искоренителей Золотого Терна и правая рука самого Помазанника. Следующий, согласно сложившейся закономерности, должен был настать еще не скоро, но Ящерка каким-то чудом выкрутился из пут, схватил его за плечо и сотворил что-то такое, от чего Алак ослеп и на мгновение почувствовал себя разобранным на косточки, а потом внезапно собранным обратно. Когда зрение вернулось, вокруг уже не было солдат Готала, не было темной пещеры и несчастной мертвой девушки, зато было открытое вечернее небо, голые скалы впереди, а зад сквозь штаны щекотали колючие веточки вереска.

Алактир не знал, что беспокоит его сильнее – удивительные способности Ящерки к перемещению в пространстве или же что мысль о конце стала приходить в голову слишком часто.

Алак осматривался, пытаясь понять, куда их занесло. Что ж, они уже не под холмами, а на холмах – это очевидно. Судя по положению солнца и открывающимся видам, Ящерка забросил их троих немного севернее тех злополучных гротов. Не так далеко, как хотелось бы.

«Твой мутант ведет нас в ловушку», – походя бросила альвийка и по роковой случайности оказалась права. Это и правда была ловушка.

– И что ты теперь суетишься, засранец?! – рыкнул он на Ящерку, который без остановки скакал вокруг бессознательной Малврае, махая руками. – Ты нас туда привел!

Парень внезапно прервал свой тревожный танец, виновато замотал головой. Хаотичные взмахи дрожащих рук сложились в повторяющиеся жесты: «Я не знал! Я не знал! Я не знал!»

– «Не знал» не значит «невиновен»! – прорычал Алак, чувствуя, как жжет глаза изнутри, а тело охватывает судорога, словно бы кто-то или что-то берет над ним власть.

Ящерка испуганно замер, нанизанный на острие его взгляда, как на золотое шило. Его глаза и правда источали золото – сияние света Пастыря отражалось в зрачках мальчишки, блестело на его чешуе.

Герольд не прощает ошибок. Герольд требует возмездия.

Алактир быстро-быстро потер руками лицо и мысленно заговорил сам с собой: «Нет-нет… Ящерка не виноват… Ящерка не знал… Успокойся, Алак Чайка, успокойся, вдохни, выдохни, пошевели крыльями! Ты просто птица, легкая птица, струи ветра бьют под крыло, унося далеко в небесную синь…»

Когда золото гнева отступило, Алак судорожно вздохнул, убирая с лица дрожащие ладони и открывая глаза. Ящерка стоял перед ним со склоненной набок головой, глупо моргая. Алактир выдохнул. Нет, конечно, парень не виноват. Иначе бы не стал спасать, рискуя не успеть с фокусом и угодить под нож солдат Готала. Да и будь он с Готалом в сговоре, никто бы не стал его связывать. Все сходится, это случайность, роковая случайность, и нечего тут злиться. Совсем нечего.

Ящерка снова заскакал – на этот раз вокруг Алака, – будто не Змеем благословлен, а горным козлом.

– Ну что ты пристал?! Я думаю.

Парень быстро задвигал руками, будто затараторил.

– Что? Повтори… Нет, я не колдун, я не знаю, как убрать кристалл… Единственный, кто мог его снять, – Готал, а ты нас от него любезно спас!

Ящерка сердито насупился и ударил его кулаком в грудь, но так слабо, что Алак даже не дернулся.

– Что? Да, нужно было подчиниться. С искоренителями не спорят, когда уже попался… Я бы убедил его снять в пути! Да, убедил бы! За что тебя благодарить? За спасение? Ах, спасение! Ну, жаль, прекрасная дева не смогла оценить твой подвиг!

Ящерка снова набросился на него с кулаками, но Алактир легко оттолкнул его.

– Не лезь, ты не умеешь драться. А я умею. И сейчас очень хочу! Не нарывайся, пожалуйста.

Он грозно посмотрел на Ящерку, и тот вдруг дернулся в сторону, коротко вздохнул и вернулся к альвийке. Испугался все-таки. Алак однажды увидел гневного себя в зеркале и тоже испугался. Глаза горят, рот в оскале, черты заостряются, как у зверя. И скажи потом, что пастырские избранники все как на подбор добрые прелестные небожители. Может, кто-то и да, но Алаку вот не свезло, к нему, когда злится, лучше взор не обращать. Однажды в гневе на отца он испустил из глаз пламя и едва не поджег его мантию. Вовремя отвел взгляд. Досталось гобелену с изображением горящего солнца – воинственного аспекта Пастыря. Очень символично вышло.

Жаль, что при встрече с Готалом он не испытал гнев. Только холодное и липкое, как страх, осознание конца и даже в чем-то, да простит Пастырь, мимолетную слабость облегчения. Как будто волей-неволей стал преступником и теперь его поймали, а впереди законный суд за то, что бросил службу, за то, что отринул долг. Прошло столько лет, столько добра они с Кади успели сделать до его рабства, а он все еще винит себя за это.

«Кади… Что же ты такое натворила, что теперь за тобой охотится сам Готал? Что за Общество Скверных? Что еще за Би-Рам?» – много вопросов крутилось в голове Алактира, но времени на размышления не было.

Много вопросов на поразмышлять, но не сейчас. Сейчас надо было срочно что-то решать с Малврае. Алактир повернулся к альвийке, желая проверить ее состояние, и сделал это очень вовремя – Ящерка уже вовсю пытался выдернуть из ее лба кристалл.

– Стой! Не надо, будет только хуже!

Парень отпустил кристалл и вопросительно посмотрел на Алака.

– Да. Просто так вынуть нельзя. Это ее убьет.

А можно было бы дождаться, когда кристалл причастия ослабит влияние сил Баладай на его хозяйку, и тогда есть шанс, что метка, заставляющая его подчиняться альвийке, тоже утратит силу… Но переживет ли это сама Малврае? Кристалл обычно использовали для очищения верующих в Пастыря после контакта с ересью низших богов, и Алак никогда не видел, что бывает с самими еретиками, если применить кристалл против них. Но что-то подсказывало ему, что ничего хорошего.

Итак, Алак, свобода или чистая совесть? Твое самое любимое распутье.

Он с раздражением выдохнул через нос, отодвигая Ящерку с пути, и сам сел подле Малврае, чтобы осмотреть. Девчонка боролась. Кристалл, торчащий у нее во лбу, как рог, вспыхивал золотом, и каждый раз она хмурилась, дергалась и порыкивала. Что ни говори о ней, но альвийка боец. Не слишком мудрый – глупо было бросаться на солдат искоренителей, особенно не имея численного преимущества. Алак улыбнулся самому себе: «Знакомо же, да, дружок?» Он ведь поступил так же, когда слуги колдуна вручили его альвам. Полез драться. Вот и она. Стоите вы друг друга, что уж скажешь. На пьедестале тупиц стояли бы рядом. Но рядом с кем-то уже лучше, чем в одиночку.

Ящерка махал руками, пытаясь привлечь его внимание.

– Все, не мельтеши. Я знаю, где нам помогут… должны помочь, – буркнул он, почесывая затылок в месте, где годы назад ему оставила шишку костяная трость одного скверного старика.

По счастливой случайности или божественному провидению, этот скверный старик жил во-он за той скалой – самой высокой в гряде Могильника. Он был друидом Бога-Оленя и ведал тайны исцеления.

А еще он ненавидел Алактира.

Не удивительно, что до старика так и не добрались агенты Терна. Конечно, друид-отшельник и без того никому не сдался, если не лезет со своей еретической рожей в столицу и не проповедует по деревням. Так еще и путь в его обиталище был столь непрост, что Алак сбился со счета, сколько раз едва не оступился и не рухнул с утеса на острые скалы с альвийкой на руках. Холмы здесь медленно превращались из милых круглозадых зайчиков в мшисто-зеленом пушку в заостренные пики, каменные столбы, разломы и обвалы, где голосом ветра выла сама смерть. Если здесь и правда спит мертвым сном Бог-Змей, то стоит помолиться, чтобы он внезапно не решил перевернуться на другой бок.

Они старались передвигаться как можно быстрее, и все равно их путешествию через скалы шел уже второй день. И ведь сильно не ускоришься – что ни шаг, то шанс оступиться и грохнуться в пропасть. Ловкий Ящерка шел впереди и прокладывал путь. Иногда он приносил добрые вести – нашел чистенькую речку и набрал воды, а иногда совсем не добрые – впереди обвал, придется обходить. Так их путь становился безопаснее, но длиннее.

Пару раз Алаку удалось воспользоваться крыльями, чтобы переправить сначала альвийку, а потом и мальчика, но то были редкие случаи, когда погоде случалось быть на их стороне, – большую часть времени между скалами бушевали такие сильные ветра, что не выдержали бы и мощные крылья дэва. А еще им по-прежнему приходилось вставать на привал. По счастью, искоренители не успели снять с Ящерки вещевой мешок и у путников остался котелок и головка сыра. Этого должно было хватить на какое-то время.

Ящерка потрогал его за плечо, привлекая внимание, и спросил руками: «Как она?» Алак осторожно уложил девушку на камни и размял затекшую спину. Весом альвийка не сильно превосходила вес двуручного меча и полного доспеха паладина, которые ему доводилось носить на себе в прошлом, но за целый день непростого пути с отягощением и его совсем не слабое тело начинало поднывать. Пусть даже при девчонке уже не было дорожного мешка, где остался оселок, посуда и веревка, а также два кинжала… «Ох, ну и вой же она поднимет, когда очнется. Как же его хозяюшка без двух острых штук будет чувствовать себя довольной жизнью? Это ж никого не пырнуть при желании, не поугрожать веселья ради», – мысленно усмехнулся Алак.

Алактир убрал волосы с ее лица, обнажая болезненно припухший лоб с кристаллом посреди. Под кожей вокруг камня расходилась паутинка сосудов. Плохо.

– Не очень хорошо, – сказал он, потрогав ее липкие от пота щеки и шею. – Лихорадка.

Ящерка снова легонько постучал его по плечу, Алак обернулся: «Твой друг точно поможет?»

– Надеюсь. К сожалению, он вряд ли все еще считает меня другом. – Алак снова повернулся к альвийке, осторожно раскрыл ей рот и влил немного воды из бурдюка.

Неугомонный Ящерка обежал его со спины и сел напротив, снова заговорив руками. Алактир утомленно выдохнул. Для немого этот парень был чересчур болтливым.

– Раньше мы дружили. Сатир спас меня, когда я бежал от собратьев, но так вышло, что из-за меня он остался в одиночестве. Он так и не простил мне этого. Старцы делятся на два вида – всепрощающие мудрецы и мудрецы, которые всегда готовы тебе припомнить. Понимаешь? Но уважать надо и тех и других.

Ящерка кивнул с важным видом, но едва ли что-то понял. Алак и сам бы не понял, если бы ему пытались объяснить что-то столь расплывчато. Но о некоторых вещах не хочется болтать слишком много.

Кстати…

– Скажи-ка мне лучше. – Алак приподнялся и упер руки в бока. Ящерка склонил голову набок, мол, «А?». – Ты сказал мне, что не знал Кади. А Косулю?

Ящерка закивал.

– Тогда расскажи все, что знаешь о ней.

Так Алак узнал чуть больше о своей старой подруге. Уже почти год по Священным землям ходят люди с замотанными лицами и от имени некой Косули собирают божественных, чтобы увести их в «лучшее место». Один из таких привел группу мутантов в Велшир, чтобы набрать припасов и уйти потом тайными тропами, но тут нагрянули искоренители, и… дальше Алактир и так знал. Он похоронил их всех своими руками. Что ж, выходит, Кади продолжает доброе дело, которое они когда-то начали вместе, и даже обзавелась верными людьми.

Лучшее место, вот как. Неужели Джавад все-таки исполнил свою часть уговора?

Они легли на привал под черным козырьком скалы и тем спаслись от ливня, что разразился ночью. Дождь хлестал по камням с такой ненавистью, будто пытался кого-то убить. Быть может, старик Сатир чувствует приближение врага и насылает с небес порчу? Алак, первым вставший на привал, вышел под дождь, подставив лицо его ярости. Нет, обычная вода. Не сжигает, как огонь, не травит, как яд. Зато хорошо смывает с лица пот и пыль. Постояв немного под ливнем, он вернулся под козырек, посушиться у огня. Ящерка сопел, тесно прижавшись к бессознательной альвийке. Он обвил ее руками, ногами и зеленым хвостом, как плющ обвивает дерево. То ли задушить пытался, то ли согреть, то ли уберечь от чего-то. Мальчик вел себя странно по отношению к ней с самого начала знакомства. Приносил подарки – цветочки, собранные в лесу, орехи, украденные из беличьих гнезд (Алак сам видел, как парень безжалостно потрошил древесные дупла своей ловкой узкой рукой), и первые весенние ягоды. Как бы альвийка ни отталкивала его грубым словом, как бы ни замахивалась рукой, как на назойливого комара, – Ящерка не отставал. Алак не понимал, как можно так привязаться к малознакомой девице, пусть и довольно красивой, да еще и когда тебя так жестоко отшивают. Но кто он такой, чтобы судить чужие вкусы? Его в свое время очаровала девчонка с рогами косули и повадками обезьянки.

Ох, Кади, благослови меня на эту непростую встречу…

Алактир снова посмотрел на спящих Малврае и Ящерку, теперь с чувством досады. Если Сатир им не поможет, девчонка точно откинет копыта, а он, Алак, вместе с ней. Тяжко будет Ящерке их здесь закапывать, в горах. Сплошные камни да мох, которому дай волю – вырастет и на небесном своде. Даже вереск здесь уже не рос – не за что зацепиться корнями. В таких местах выживет только непроходимый упрямец.

Спустя еще полдня пути они, наконец, добрались до обиталища этого самого упрямца. Алактир стоял на скале, с тревогой глядя на расщелину в четверти мили полета от их стоянки. Внизу щерятся обломки скал, там же в прожилках меж камнями и старыми костями струится язычок горного ручья. Четверть мили шансов на смерть, если крыло подведет или задует не тот ветер.

По локтю привычно постучали раз-два-три.

«Он точно еще жив? Никаких следов», – сказал Ящерка, когда Алак к нему повернулся.

– Хочется верить, что жив. Старик умеет не оставлять следов. Видишь уступы в скале? Он по ним ходит. С двумя лазами-крюками, похожими на когти виверны.

Не будь он Алаком Чайкой, им бы пришлось ползти до расщелины таким же манером, только без снаряжения. Иными словами, удвоили бы себе шансы на смерть. Если бы не утроили…

– Не хочешь все-таки снова попробовать свой полет сквозь пространство, а?

Ящерка виновато замотал головой. Больше не сможет, по крайней мере не в ближайшие месяцы, – так он сказал еще в самом начале их пути по холмам.

Ох, Пастырево благословение, только не подведи.

Малврае лежала на камнях, завернутая в плащ, как покойница. Алак опустился к ней, снял с лица капюшон. Кожа совсем посерела, утратив лиловую живость, черты заострились – альвийка не ела три дня, только без остановки боролась с магией кристалла, высасывающего ее темную суть, как трава-гниловица сосет из грязной раны гной. Светлая часть в нем, часть божественная, говорила, что процесс правильный, что его стоит завершить. Стоит очистить это создание от тьмы, и, может статься, она перестанет быть такой жестокой и грубой. Но другая часть, человеческая, разумно полагала, что одной лишь магией никого не сделаешь добрее. А может, и не надо ей быть добрячкой. Может, это ему нужно уже, наконец, отрастить черствый панцирь. Добряки не выживают или живут очень недолго, в этом его госпожа права. А он… Он просто удачливое исключение.

– Ты как? – зачем-то спросил ее мягко, будто ответит. – Не умирай, хорошо? Тут парень один по тебе с ума сходит. И я тоже пожить еще хочу.

Кажется, у Малврае дрогнули веки, только и всего.

Алак снял рубашку и повязал ее на поясе. Потом осторожно просунул под маленькое тело ладони и поднял как пушинку. В общем-то, можно было уже и Ящерку на плечо закинуть – такая его госпожа была легкая. Хотя лучше, конечно, не рисковать. Если он бы и выдержал на себе двоих, то давно не тренированные крылья троих – едва ли.

– Не волнуйся, я справлюсь, – успокоил он суетящегося Ящерку. – Только не болтай мне под… крыло. Ладно?

Мальчик кивнул и отошел от края, нервно пересчитывая чешуйчатыми пальцами собственные костяшки.

Алак перехватил Мэл поудобнее, размял шею, расправил плечи… Искры забегали по спине, как от прикосновения быстрых девичьих ноготков, а потом меж лопатками стало жарко, будто прижгли клеймом, и два больших крыла выскользнули из божественного плана в мир земной, давая спине чувство тяжести. Приятная тяжесть благословения.

– Ну, полетаем, принцесса?

Он разбежался и прыгнул в пропасть, ловя крыльями воздух. Взмах, еще, и вот они парят над смертью, как герои асгеантских легенд! Ящерка радостно (или тревожно?) стрекотал с того берега. Пентакль Пастыря жег теплом отеческого взора спину Алактира, ветер, покорный воле избранника бога, ластился к крылу, подгоняя вперед, и молодой герой-дэв устремился к расщелине.

И вдруг чья-то холодная рука коснулась его щеки.

– М-м? – Алак удивленно посмотрел на свою ношу и удивился еще больше. Глаза! Она открыла глаза! Сонная, белки в красной паутинке, но смотрит осмысленно.

– Красивая птичка… – прошептала Малврае, едва шевеля темными сухими губами.

– Ха! Это комплимент? Или издевка? Если первое, то с тобой все совсем плохо, госпожа. – И почему его вечно тянет пошутить в самый неподходящий момент? Кади его испортила.

Малврае посмотрела на него так серьезно, словно решала судьбу мира, и сжала слабыми пальцами его подбородок.

– Ты – моя птичка, – строго сказала.

Вот как? Даже подумать нельзя о другой девице.

Алак улыбнулся ей, приземляясь в расщелину, на самый пологий камень, присыпанный сухой травой. Он запоздало подумал, откуда бы здесь взяться траве, и вдруг что-то щелкнуло под ногой, а потом он взвыл от боли в голени и рухнул на колено. Малврае вылетела из его рук, как куль с картошкой, скатилась ниже и остановилась, раскинув руки на камнях. Глаза закрыты, движения нет. Но он еще жив, значит, и она жива.

– Пастырь-отец!.. – взвыл Алак, осторожно щупая ногу и страшась опускать на нее взгляд.

Холодные металлические дуги, без зубцов. И кости, кажется, не пробиты… Волчий капкан. Вот для чего тут трава раскидана.

– Знал я! Знал! – доносился откуда-то впереди знакомый гневный голос, ударяясь о стены расщелины. – Вернешься, пернатая погань!

– Сатир! – взвыл Алак, пытаясь дотянуться до Малврае, но она была слишком далеко. – Не делай… не делай то, что собираешься! Я пришел… с миром… мне нужна твоя помощь… Прошу тебя. Ради… ради твоей дочери, ради Кади!

Громовой рык пронесся по расщелине, а следом за ним стук тяжелых копыт, сотрясший камни. Высокий и худой, как старое сухое древо, Сатир выбежал на плато, высекая искру из-под копыт, и остановился аккурат над бездыханным телом девы Алеанундер. Алактир почувствовал, как капля пота стекла по его виску от мысли о том, что этот здоровенный козлорогий старик сослепу мог и не заметить ее, раздавить яростью, с которой он бежал к нему, к тому, кто…

– Ты забрал мою Кади! Отнял у меня мою Кади! – выл друид, в порыве злобы колотя длинным посохом по скале так, что с нее, истошно крича, слетали птицы. – А теперь просишь о помощи с именем ее на своих поганых устах!

По ту сторону расщелины тревожно стрекотал Ящерка. Как бы он снова не сотворил чего-то необдуманного.

– Ящерка! – гаркнул Алак через плечо. – Все в порядке! Я все контролирую!

«Все, кроме этой ситуации…»

– Поганая птица! – оглушительно ревел Сатир, тряся тяжелой головой. Седые космы болтались из стороны в сторону, цепляясь за рога, от чего старик выглядел, как большой свирепый пес, сунувший голову в паутину.

– Сатир… умоляю… – Алак примирительно выставил перед собой руки, хотя очень хотелось занять их сейчас капканом. – Прямо под твоими ногами… ни в чем не повинная девушка. Ей нужна твоя помощь. Прошу тебя…

Сатир замер, посмотрел себе под ноги, потом медленно нагнулся к Малврае, подцепил ее за косу и приподнял.

– Хм… – Бескровные губы старика медленно растягивались в нехорошей, дурной усмешке. – Дорога тебе, да? Как мне моя Кади?..

Проклятье…

– Дорога тебе?! – снова взревел он, хватая Малврае поперек тела обеими руками и вздергивая над землей. – Тогда ей место в реке мертвецов!!!

– Нет! Прошу! Сатир! Погибнет она – погибну и я!

– Как раз то, чего я хочу!

– Кади любит меня! Если я погибну по твоей вине, она простит? – Жестокая манипуляция. И у кого он этому научился? У альвов? Готала? Джавада? Или все это было в нем самом?

«Это конец», – подумал Алак снова, когда Сатир взревел с еще большей яростью. Он топтал копытами расщелину так бешено, что дрожала скала, а Малврае в его руках болталась, как соломенная кукла. И тут друид неожиданно затих с гримасой ярости и боли на морщинистом лице. Он тяжело дышал, будто в одночасье устал жить, и что-то лихорадочно обдумывал в своей здоровенной башке – глаза так и метались туда-сюда. Потом он бережно уложил Малврае себе на плечо и бросил Алактиру уже тише:

– Из капкана сам вылезешь.

Он развернулся и зашагал вглубь расщелины, а Алак со стоном облегчения взялся за дуги.

Сидя на бревне у горящего очага, Алактир осторожно прощупывал свою ногу. В обиталище Сатира мало что изменилось с тех пор, как они с Кади ушли… сбежали. Разве что костяных фигурок на алтаре Оленя стало больше. Постамент из пня старого дуба, олений череп с широко раскинутыми рогами, похожими на крылья. Потушенные ветром лучины, сухие травы, шелестящие на сквозняке. И сотни крошечных глаз, вырезанных в костях, устремленные прямо на Алака. Фигурки отдаленно напоминали силуэт маленькой девочки с рогами. Видно, он много молился за нее все эти годы.

Из большого лоскутного шатра, сшитого из буйволовых шкур, доносились приглушенные стоны. Ящерка ходил вокруг него, беспокойно подметая хвостом землю. Козы в загоне притихли, хотя до того орали, как будто увидели волка. Особенно крупный черный самец с рыжей бородкой. Его здоровенные рога и сейчас торчали поверх белых лоснящихся спин самок, и смотрел этот козел на Алака так же недобро, как и его хозяин. Два черных бревнышка, утопающие в жидком золоте, – вот такие глаза.

Тревожная тут тишина.

– Не суетись, – сказал Алак Ящерке. – Старик знает свое дело.

Ящерка быстро задвигал руками, и Алактир подумал, что обладай этот мальчик нормальной речью, то наверняка тараторил бы как трещотка: «Ты не боишься? Умрет она – умрешь и ты».

Не боится? Еще как боится, но его страх сейчас ничем не поможет ни Сатиру, ни бедной альвийке. Он сделал все, что мог, остальное – за богами, какие бы ни пришли им сейчас на помощь.

– Можешь глянуть? – Алак указал на свою ногу. Парня надо чем-то занять, пока он от тревоги не отгрыз себе хвост. Ящерицы же так делают?

Пальцы у него были холодные, гибкие и осторожные, прикасались невесомо, как травинка к голому заду, когда сел справлять нужду посреди леса. Но Алактир все равно морщился от боли. Голень ближе к щиколотке, где ее зажали дуги капкана, уже синела, наступать этой ногой было больно, но, кажется, обошлось без перелома и разрыва кровеносных тканей. Отделался испугом и воспоминаниями о рабстве у альвов. Неприятно попадать в капкан. Так себя чувствуют волки? А рыба, которую он так любил ловить руками, чувствовала что-то похожее? А чувствуют ли рыбы вообще?

Дивные вопросы приходят в голову, когда тревожишься, дивные.

Стоны альвийки вдруг стихли вместе с ветром. Ящерка поднял голову, будто его кто-то позвал. В шатре что-то зашуршало, потом из-под полога, пригнувшись, вышел друид. Весь в поту, бледнее обычного. В руке у него болтался кристалл, снова прозрачный, как вода в горном ручье. Вся тьма ушла обратно в Малврае, хорошо это или плохо. Когда Сатир бросил амулет причастия на камень и раздавил копытом, Алак болезненно поморщился, словно то была его многострадальная нога. Жаль, кристалл еще мог бы им пригодиться.

Ящерка осторожно поднялся и подошел к друиду, выставив ладони, как попрошайка. Удивительно, но Сатир понял его жест.

– Можешь пойти к ней. Но не жди, что ответит. Еще не в себе.

Мальчик скользнул за полог шатра, не успел друид договорить. Потом старик перевел хмурый взгляд на Алактира. Алактир улыбнулся ему и громко сглотнул.

– Стало быть, этот мальчик использовал магию перемещения?

Алак «угукнул», присосавшись к меху с козьим молоком, пока Сатир накладывал на его ногу какую-то горько пахнущую траву и перевязывал шерстяной повязкой.

– Хм… давно не сталкивался с таким древним колдовством. Да и с детьми мертвого Змея.

– Да… – Алак оторвался от меха, выдыхая и утирая губы рукавом. – Я тоже. Даже мы с… с Кади редко таких встречали, когда создавали убежище для божественных. Один-два. И мутации слабые. Только глаза. Или только хвост. Или пара пятен на теле, которые легко скрывались одеждой. Им легче всех было затеряться среди обычных людей, возможно, потому они к нам и не шли особо. И так справлялись.

– Кади-и-и… – Сатир прогудел ее имя в рог своей гортани, как слово-заклинание. Очень печальное заклинание.

Алактир виновато поморщился, откладывая мех. Кади ушла с ним сама, добровольно, но он все равно чувствовал себя распоследним мерзавцем, глядя на тоскующего старика.

Сатир был одинок с самого своего детства. Слишком сильно отличался от простых людей даже на фоне других божественных – высокий, если не сказать гигантский, рост, козлиные рога, ноги с копытами в густой шерсти. Он годами жил в горах, как сыч, разводя коз, строгая фигурки из костей да шлифуя свой друидический талант. А потом у него появилась Кади.

Испуганные родители бросили ее в лесу, надеясь, что малютку с рожками от нелегкой судьбы еретички избавит какой-нибудь голодный волк или медведь-шатун, но Кади подобрал Сатир. У малявки было два крошечных рога, и старик решил – это судьба, сам Бог-Олень за верную службу послал ему дитя, чтоб скверный дед не сдох совсем уж одиноким. А потом его малютка притащила в дом раненую чайку, и та, вылечившись, унесла Кади из родительского гнезда, снова обрекая старика на одиночество. Не удивительно, что он так возненавидел Алактира. Любой бы возненавидел.

– Ты не слышал о ней что-нибудь? – решился Алак.

Сатир вгляделся в его лицо.

– Я думал, ты мне расскажешь…

«Еще один сложный разговор».

Алактир инстинктивно поджал под себя ногу, когда старик ее отпустил, закончив с перевязкой.

– Так вышло… – Ладно, хватит бояться, будто ты не сын Пастыря! – Так вышло, что мы не виделись довольно давно. Я попал в плен… Нет-нет, без Кади! С ней все было в порядке, я точно знаю… а потом… Говорят, она теперь зовется Косулей. А еще ее разыскивают искоренители.

Сатир медленно поднялся во весь свой рост, не сводя хмурого взгляда с Алактира.

Что ж, пора, пожалуй, признать…

– В этом есть и моя вина, – произнес он не без труда. – Мне не стоило ввязывать ее во все это.

– Да, не стоило, – отрезал старик. – Теперь живи с этой виной. Как я живу с ненавистью. Молись, чтобы девочка оставалась в живых. Потому что, если она умрет… Мне уже будет незачем беречь тебя от своей ярости.

Алак твердо кивнул.

– Если она пострадает из-за меня, я сам приду под твой удар.

Сатир взял мех с молоком и приложился к нему, утоляя жажду, а потом тоже сел на бревно рядом со своим врагом и устало бросил голодному костру еще пару веток. В шатре тихонько стрекотал Ящерка, будто бы напевал спящей принцессе какую-то песенку. И все же Алак немного сомневался, что старику друиду удастся достать кристалл, не убив при этом альвийку. Однако он смог. Воистину сильный друид. Быть может, он способен и…

– Ты понимаешь, как мы с ней, – Алак указал в сторону шатра, – связаны?

Сатир склонил тяжелую голову ближе к костру, и пламя подсветило блеск любопытства в его вытянутых зрачках.

– Положим, понимаю.

– Ты… мог бы… снять это колдовство?

Старик хмыкнул, доставая из кармашка своей шерстяной жилетки щепку, и обнажил в широкой усмешке розовые десна с крупными зубами.

– Метку раба? По мне, так она очень подходит твоей смазливой роже.

Алак угрюмо уставился в огонь. Сил не было видеть эти улыбки и слушать остроты. Знает Пастырь, ему по горло хватило язвительных уколов альвийки.

– Хватит с меня рабства и меток. Ты думаешь, я злодей или тупица или и то и то, но, поверь, я сполна расплатился за свою глупость. Поэтому если ты можешь помочь, то прошу, пожалуйста, помоги.

Сатир помолчал, пожевал щепку, потом вдруг опустил костистую ладонь на его плечо и сжал. Алака будто пронзило тысячью острых корешков, прорастающих прямо в мясо. На долю мгновения, но этого хватило, чтобы он постыдно тонко пискнул от боли и едва не ослеп от искр перед глазами.

– Нет. Не смогу, – отрезал старый мучитель, отпуская его плечо и снова принимаясь зубами за щепку. – Сильная темная магия. Как давно вас связали?

Алак потер плечо, которое секунду назад пылало болью, а теперь только поднывало, и то больше от усталости.

– Не знаю… где-то… с месяц или чуть больше.

– Хм, – щепка перекочевала в другую сторону рта, – этого мало для такой сильной связи. Странно, что проросла уже глубоко. Если и сможет кто выкорчевать с корешком, то не я. Тот, кто сильнее. А я таких не знаю.

Внутри все сжалось. Никакой свободы, хоть и сбежал. Неужели он теперь навечно повязан с этой девчонкой? «Колдовская случка», – сказал Готал. «Отчаешься и точно сдохнешь», – сказала бы Кади. Нельзя отчаиваться. Нужно просто найти того, кто сможет разорвать их связь. А до тех пор… до тех пор им с госпожой, пожалуй, пора бы уже найти общий язык.