Девчонка сказала, что если он снова вздумает посмеяться над ней, то сначала она вырвет ему язык, а потом убьет. Он благоразумно промолчал, но подумал: «Если убьешь меня, кто же будет ловить для тебя этих чудесных рыб?»

Ноги подмерзали в безымянной лесной речке, кандалами обнявшей щиколотки, а стопы утопали в ласковом иле, сглаживая это неприятное впечатление. В иле же притаилась его цель. Жирная золотушка, вторая за сегодня – хватит для их романтического обеда на двоих. После полудня рыба вялая, сонная, отдыхает в тени корней прибрежных ив или зарываясь в дно на мелководье, где вода теплее, прогретая солнцем поздней весны.

Нужно только найти ее, разглядеть силуэт в песке или желтоватый блик чешуи, а там дело за малым. Легонько взбаламутить воду по течению, прицелиться, напасть, придавить ко дну, схватить за голову и за хвост, свернуть подковой, протиснуть палец под жабры, вынуть под очи Пастыря и бросить на берег, где золотушка потрепыхается недолго, немо шевеля маленьким круглым ртом, и издохнет.

Рыбачить голыми руками его научила Кади. Кади сначала сказала: «Ты, что ли, принц, что не умеешь? Дай покажу!» Потом, когда он научился, Кади смеялась: «Гля, мужик с крыльями ловит рыбу! Ты, что ли, чайка?» Так он и стал «Алаком Чайкой» благодаря Кади. Вот такой она была, эта Кади. Даст Пастырь, до сих пор есть.

Взбаламутить воду, придавить ко дну, свернуть подковой, палец в жабры и на берег – легкой дороги. Когда вторая – и последняя на сегодня – золотушка была поймана, Алактир вышел из воды, с радостью подставляя чуть окоченевшие стопы солнцу. Солнцу он радовался как ребенок, когда они наконец покинули богомерзкие пещеры альвов. Его спутница радовалась тому куда меньше.

Стоило им переступить порог, разделяющий мир подземный от мира наземного, стоило чистому горному воздуху ворваться в легкие, выгнать оттуда затхлость и сырость пещер, он, право слово, даже малость опьянел. Потерялся. А потом его «госпожа» так закричала, что хмель свободы мигом выветрило. Альвийка подпрыгнула на месте, потом припала к земле, как маленький зверь, когда на него надвигается большой, а потом бросилась назад, врезавшись ему, Алаку, в грудь. Она кричала, что небо сейчас упадет на них и раздавит, что оно приближается: «…вот-вот, сейчас, а-а-а!»

Конечно, он засмеялся. Как было не засмеяться эдакой глупости? Небеса не падают на людей, это люди падают в небеса, когда страшно и много грешат. Иногда с небес, будто клопы со старой перины, сыплются чудовища, если верить легендам. Если верить Кади, все чудовища уже давно высыпались на землю и теперь их называют людьми.

Они шли по приграничным землям уже несколько суток, останавливаясь на отдых и сон днем в каких-нибудь темных пещерах, заброшенных хижинах, иногда даже в холмах-могильниках, а ночью выдвигаясь в путь. И все это время альвийка так смешно и трогательно боялась солнца и говорила такие глупости, что он не мог иногда не посмеиваться. Деревья, дескать, слишком высокие и шумные, не такие, как описывали их альвийские книги. Она вздрагивала от каждого движения ветра, беличьего шороха под кронами самых высоких сосен. Однажды они залегли под козырьком скалы, на краю которой свили гнездо аисты, и девчонка так переполошилась, когда сверху вдруг громко хлестнуло гигантское крыло самца, вылетевшего с рассветом на охоту. А свежий наземный воздух сперва вгонял альвийку в такую густую сонливость, что проспать она могла и весь светлый день.

Алактир вытер ноги о траву, сунул их в сапоги, сложил улов в плащ и пошел к их дневному убежищу. Двадцать шагов к северу, поворот и еще тридцать на юг, там будет бурелом, его обойти, чуть спуститься по склону, и вот пещерка, как лицо волосами, обрамленная корнями мертвого дуба. Очень давно это была чья-то берлога. Свет солнца сюда не попадал даже в самый пик – и, с учетом необходимости пересыпать днем, это было спасением не только для чувствительной к свету «госпожи». Альвийка, насупленная и укутанная в свой мерзкий плащ из его извращенной плоти, сверкала розовыми камушками глаз из тени пещеры. Недовольно – как всегда.

– Голодны, госпожа? – уточнил Алактир, стараясь скрыть иронию за серьезным взглядом. – Дозволите развести костер? Если не хотите есть ее сырой.

Он вывалил перед госпожой свой улов – два слитка потускневшего золота в траве. Кади рассказывала, что как-то раз одна такая рыбка исполнила ее желание, но не сказала какое. Кади была та еще сказочница.

– Только быстро, – раздалось из глубины пещеры.

– Позволите уточнить? – Алактир приосанился, пряча руки за спиной и изображая слугу. – Насколько быстро? Со скоростью падения камня или лепестка?

Прошипела зло:

– Что я сказала насчет насмешек?!

Алактир усмехнулся, виновато наклонил голову:

– Прости. Больше не буду, – и сел напротив, складывая хворост для костра.

Как было не смеяться над ней? Сидела там в темноте, пыхтела злобно. Как кошачеглазый тролль из песенки, которую пели друг другу дети, чтобы напугать. Он тихонько запел ее, состругивая чешую с рыбы о лезвие меча и надеясь, что девчонка не узнает мотива. Неизвестно, впрочем, поют ли альвы своим детям песни или убаюкивают их криками рабов и уханьем пыточных механизмов. Об альвах ходили самые разные слухи – от просто странных до откровенно диких. И что они уродливы, как ведьмы-карги, и что едят мужчин каждую неделю в пастырский день, и что прелюбодействуют с пауками, потому что их мужчины рождаются слабыми и годными лишь на корм. Не все из этого оказалось правдой, как он мог судить по своему скудному – слава Пастырю! – опыту. Внешность этих серокожих бестий была непривычна глазу, но уж точно не уродливой и, к несчастью, даже не отталкивающей. У них были семьи – с детьми и матерями, по-своему любящими отпрысков. Они способны радоваться, злиться и испытывать совершенно человеческую боль потери. Есть альвы коварные, вероломные, сладкоречивые и обманчиво ласковые, а есть, как его хозяйка, упертые, гневливые, непримиримые, злобные, стервозные… Как же ему повезло.

– Тебе нужно привыкать к свету, – сказал Алактир, держа рыбу над огнем. – Днем мы сможем пройти больше.

Погоня все еще не нагнала их, если она вообще была, эта погоня. Как знать, может, не так уж и нужна им была эта Малврае Алеанундер. Сбежала, мол, и ладно, не сожжет солнце, так склюют «наземники-дикари».

Его хозяйка не принимала активного участия в выборе направления их побега. Пару раз он пытался заговорить с ней о том, что им делать дальше, но альвийка молчала, как будто глубоко ушла в себя, или же шикала на него, словно он посмел разболтаться посреди богослужения. Такое странное отрешение он уже встречал среди детей, потерявших родителей, и родителей, потерявших детей. Кто-то замыкается в себе, кто-то – в насущных делах, кто-то ненадолго вылезает из себя, чтобы заняться насущным, а потом забирается обратно, как моллюск в раковину. Так и девчонка – то вплывала, чтобы перекинуться с ним колкостями, то уплывала далеко в себя, за самые буйки.

Говоря по правде, все это играло ему на руку. Пока Малврае сидит в себе, кутаясь в плащ, как испуганный ребенок – в любимое одеяло, Алактир мог вести их своим путем, на ходу раздумывая над этим и всяким. Например, как убедить госпожу, когда та придет в себя, что выбранный им путь – единственный и самый верный? Куда им еще идти, дэву и альвийке, чуждой этим землям, как Пастырю чужда их темная Баладай? Возвращаться в Юдоль было не с чем и незачем. По-честному, он не верил, что девчонке удастся отомстить. Лучше ей вообще забыть о Юдоли. Ее Дом пал, и такое, как говорят, нередко случается в альвийской клоаке. Интриги, политические рокировки… они, как пауки или змеи, вьются в своем клубке насилия и междоусобных схваток, отрешенные от прочего мира. В общем, возвращаться ей нельзя, погибнет. Без войска уж точно, а кто даст чужачке войско?

Алактир поднял взгляд от огня, заглядывая в пещеру. Костер играл тенями на пепельной коже альвийки, подсвечивал корни и землистые стены. Малврае смотрела в сторону от ярких язычков пламени так, будто была не здесь, не в собственном теле. Может, она задается теми же вопросами, что и он, и тоже не находит ответа? Трудно даже предположить, что может твориться в ее голове.

Запахло подгоревшей чешуей – рыба подала знак, что готова. Он уложил ее на широкий лист кувшинки, вспорол отросшим ногтем и раскрыл. Такая красивая снаружи, золотушка была совершенно обычной внутри – белая мякоть, брюхо без потрохов пустое и вялое, как сума транжиры. У второй попался ястык[7], туго заполненный крупной желтой икрой. «Пиратский клад!» – обрадовался Алактир. Так ястык называла Кади и обычно ела его сырым, не боясь никаких болезней. Кади шутила, что способность переваривать гвозди – это часть ее благословения. Алактир же считал, что скорее – последствие долгой и тяжелой жизни дикарем. Кади, как и он, была божественной, то есть благословленной богом, только другим – лесным покровителем Оленем. У Кади были рога, как у косули, и она любила шутить, что протяни, мол, меж ними веревочку и можно сушить панталоны. А еще Алактир помнил большие оленьи глаза в желтую крапинку и несуразную улыбку со слишком крупными для маленького рта зубами. На нежного олененка Кади не походила, скорее на хитрую рыжую куницу с гибким длинным телом и танцующими, будто бескостными, руками.

И да, он скучал. Эта бесноватая девчонка научила его всему, что он знает в вопросах выживания в дикой природе, и кое-чему еще. Все вокруг, кроме, пожалуй, ее затворника отца, считали, что они поженятся. Но Алак Чайка был паладином Пастыря, а паладины Пастыря «не ведают жен и вин». Паладинам и жрецам не положено и возлегать с женщиной, но этим правилом он давно пренебрег, да простит светлый бог… Алактир никогда не хотел быть жрецом, хоть и верил Пастырю всем сердцем. Нельзя не верить богу, который наградил тебя тобой. Нельзя не любить бога, который на четверть тебе отец.

Алактир поел сам, подготовил вторую рыбу и передал «госпоже». Подумав, отдал ей и поджарившийся внутри золотушки ястык – девчонке нужны силы, чтобы переварить трагедию. Плохое настроение? Поешь. Предал друг? Снова поешь. Если кто-то умер… поешь вкусно. Этому его тоже научила Кади.

– Попробуй, – предложил Алактир, заметив, что альвийка не торопится, с недоумением разглядывая мешочек рыбьего золота. – Это пиратский клад.

Девчонка перевела хмурый взгляд на него. Алактир улыбнулся.

– Не думай. Просто ешь.

Госпожа подчинилась.

Когда с едой было покончено, он потушил костер и вынес подальше рыбью требуху – ниже по склону от их стоянки Алак еще утром заметил чаячье гнездо на зарастающем болоте. Не то чтобы он любил «всех тварей земных», как велит Закон Солнца, но с чайками – вот диво! – чувствовал с некоторых пор какое-никакое родство.

Разве что, в отличие от них, ему еще не приходилось питаться падалью. «Да только не зарекайся, – всегда говорил он себе. – Несколько лет назад ты знать не думал, что будешь бродить по миру, как неприкаянный отщепенец, отвергнутый отцом и родиной. Несколько лет назад ты не подозревал, что угодишь в рабство к этой вот…»

Когда Алак вернулся, девчонка уже спала. Он тоже зевнул, внезапно осознав усталость. Они шли целую ночь, уже засветло отыскали эту пещеру в глубокой тени густых крон и корней, потом был недолгий отдых и рыбалка. Пора бы на боковую, как бы ярко ни сиял «пентакль Пастыря на небесном холсте». Алактир постелил себе плащ рядом с пещерой, не решаясь тревожить покой альвийки. Годы скитаний приучили его к холодной земле, к тесноте и подчас жизненной необходимости прижаться к кому-то спиной или грудью, чтобы сохранить тепло. Он давно уже не брезговал вынужденной близостью с не самыми чистыми и благоухающими телами. Но дева Алеанундер (да проклянет Пастырь сей витиеватый пережиток старого наречия альвов, да восславит древний, как столпы мира, пакт, обязавший их народы говорить на одном языке еще многие столетия назад!) явно привыкла к удобствам и уединению, как и все высокие аристократы. В этом альвийские дворяне мало чем отличались от асгеантской знати.

Он проснулся от дребезжания собственных зубов. Холодно. Под плотный купол листвы пробрался ветер. Он притянул с севера густые тучи, по цвету похожие на свежий синяк, а это значит – быть дождю. Алактир приподнялся, глядя в черный провал пещерки.

«Что ж, – подумал он, – даст Пастырь, госпожа простит».

Алактир перебрался под бок к Малврае, осторожно прислонился к ее укрытой пернатым плащом спине, успел лишь подумать: «Греет, как костер!» – и тут же провалился в сон. Чтобы проснуться позже, в темноте, от невозможности вдохнуть.

– Кх-х-х! – хрипел он, объятый ожившей тьмой.

Чья-то рука или лапа сдавила горло, другая держала руки, третья – ноги, четвертая – давила на живот, прижимая к земле. Алак забрыкался, как и положено каждому, кто хочет выжить.

Если это альвы, то им с госпожой конец. Как бы он ни пытался замести следы, как бы ни был в этом хорош, по своему же скромному разумению… Мазнули в полутьме розовым испуганные глаза, и руки отпустили его, позволяя вдохнуть воздуха. Что Алактир и сделал – жадно, хрипя и посвистывая.

Когда глаза привыкли к темноте, он осмотрелся и не увидел никого, кроме растрепанной со сна альвийки. Ее изуверский плащ, показавшийся в полусне таким теплым и почти уютным, почему-то лежал на нем.

Алак Чайка не был человеком великого ума, как любил говорить отец Кади, но и он смог сложить простые цифры, потому с обидой воззрился на альвийку.

– За что? – Или лучше – откуда у тебя столько рук?

– Это не я! – испуганно шепнула Малврае, беззащитно вскидывая ладони к груди.

– Кто же? Плащ?!

Розовые глаза вдруг потухли, будто она опустила веки.

– Да…

Алак издал звук, похожий на хриплый смешок, а потом скинул с себя проклятую тряпку, как липкую паучью сеть.

– Ересь!

– Ты тронул меня во сне! – снова вспыхнули розовые камушки. – Я… не ожидала… И плащ… магия… не знаю, как это…

– Не важно, – буркнул он, вылезая из пещеры. Отряхиваясь от комьев сухой земли, сказал: – Уже достаточно темно, пора выдвигаться.

Они быстро собрались. Алак закопал остатки костра в пещере, расчистил полянку еловой метелкой, закидал листьями так, словно никого здесь не было. Сухо. Хорошо бы тут прошелся ливень, но ночью дождя так и не случилось. Небо умеет обманывать.

Теми сумерками они прошли мимо приграничной заставы, удачно миновав сонные патрули, а значит, до Велшира оставались всего сутки пути – или двое, если они продолжат идти только по темноте. В Велшире можно было поживиться новостями, пищей, оружием и прочим необходимым – несколько лет назад, когда он был в этом городе последний раз, к божественным и иным народам здесь относились терпимо. Не только к таким, как он, но и к таким, как Кади. Ведь если его родители денно и нощно молились Пастырю, чтобы тот благословил их второго сына, то Кади и ее отец родились такими сами по себе, по воле природы. Таких, как Кади, в Священных землях считали мутантами, отродьем еретиков, поклоняющихся низшим богам. А таких, как Алактир, – истинно божественными. Раньше он, как и все, считал это справедливым. Так было до паломничества, а в паломничество он ушел в шестнадцать, и с тех пор прошло не меньше восьми лет. В Велшире многое могло измениться с тех пор.

– Выходит, плащ тебя слушается? – осторожно спросил Алак, пока они шли по окраине леса.

В этой глуши водились разве что дикие звери, но скоро им случится выйти на тракт, и уж там-то хищников станет поболе – с кинжалами, арбалетами, веревками и голодом, способным посоперничать силой разве что с их же жаждой наживы. Глаза Алака уже почти привыкли к полутьме еще за время пребывания в Юдоли, потому и сейчас он почти не испытывал неудобств от необходимости идти ночью, но вскоре им придется что-то с этим делать – днем на трактах куда безопаснее.

Малврае встрепенулась, черные перья воротника задрожали. Испуганный воробушек. Вот же удача, подумал он, что эта гордячка сейчас не видит себя со стороны.

– Выходит…

– Хм. Интересно, что еще он может.

Альвийка промолчала. Молча они миновали лес, потом долго пересекали огромные поля ячменя – еще совсем молодого и свежего, недавно высаженного. Алактир сглотнул, вспоминая – в Велшире из него варили отменное пиво.

Когда прямо перед ними из-за холмов начал проклевываться рассвет, Алак привычно замотал головой в поисках очередной норы на ночлег. Потемнее, чтобы госпожа не ворчала, да лучше поближе к месту, где можно было поохотиться, чтобы госпожа не долго сидела голодной. Он поболтал бурдюком – хорошо бы набрать еще воды.

– Вон там, – вдруг сказала альвийка, указывая на полуразвалившийся амбар на окраине поля – чуть дальше от него начинались свежие постройки, а чуть дальше от них курился дымок – деревня при поле просыпается засветло. – Оно… не похоже на жилое.

Издали казалось, что кто-то взял и откусил кусок от амбара лет эдак сто назад, да так и не доел. Все равно опасно, люди слишком близко, могут обнаружить их.

– Не похоже, – согласился Алак, отнимая ладонь-козырек ото лба. – Но люди близко. – Он указал на дым. – Хочешь познакомиться?

Малврае опасливо покосилась в сторону рассвета.

– Идем.

– Ты уверена? Мы можем поискать еще места…

– Идем!

Малврае решительно зашагала в сторону амбара, Алактир последовал за ней – последнее слово звучало как приказ, и он, скрипя зубами, подчинился. Странно. Иногда ее слова были просто словами, иногда – непреодолимым толчком к действию. Будто альвийка сама не до конца понимала, как работает богомерзкая магия их паучьей королевы, или не всегда ее применяла. И что ей взбрело залечь прямо под бок к людям? Совсем обезумела? Может, это все «пиратский клад»? Кто знает, Кади его любила и всегда была чуточку не в себе.

Когда они подошли к амбару с провалившимся внутрь боком, первые лучи солнца начали выстреливать из-за холмов. Альвийка нервно дернула рукой, указывая на косую дверь.

– Иди проверь. Быстро.

Лучше бы ты еще поплавала за буйками…

Не заперто, значит, там уже не хранили ничего важного. Две балки, поддерживающие потолок, обрушились, еще две держались, основательно вошедшие в землю. Пахло старым гнилым сеном и нужником. Из живого здесь был только клубок спящих мышат в маленьком гнезде из соломы и овечьего пуха в дальнем углу амбара, прямо под обвалившейся крышей. Лучше Малврае о нем не говорить – кто знает, как альвийские леди относится к мышам, еще велит казнить каждую во славу их проклятой Баладай. Алактир осторожно прикрыл гнездо ветошью, потом несильно подергал держащие крышу балки. Прочно, не шатается, значит, велика вероятность, что за один день амбар не обвалится им на головы. Свет просачивался сюда сквозь дырки в завале и стенах, но было все еще достаточно темно, чтобы чувствительные глазки госпожи не обожглись о пламя пастырского гнева.

Алактир выглянул из-за двери:

– Никого.

Малврае торопливо протиснулась в щель, даже не дав ему отойти.

Трусиха.

Они просидели на подгнивших тюках сена с четверть часа. Альвийка вся ушла под плащ, не подавая признаков жизни, даже ноги подтянула вверх. Алактир скучающе осматривался, слушая урчание в животе. Не выдержав, он сказал:

– Может… схожу в деревню? – Если там есть кузнец – он снимет с него золотой ошейник, за него можно много выручить в этих бедных на монеты землях. Если нет, то у альвийки были при себе перстни.

– Нет, – прозвучало гулкое из-под плаща.

– Нам надо что-то есть…

– Замолкни.

Алактир хлопнул себя по коленям: «Прекрасно! Замолкни и сдохни с голоду. Отличный план, моя госпожа». Спустя еще четверть часа он решился снова:

– Деревня недалеко. Там молоко, хлеб. Крольчатина, солонина. Если есть кузнец – значит, можно купить оружие. Какое-никакое.

– Да. А еще ты можешь сдать меня деревенщине.

Вот за кого она его держит? За жестокосердного? Или конченого тупицу? Впрочем, даже если бы его не держала метка, Алак Чайка, как говорила Кади, был слишком сердобольным малым. Альвийка обходилась с ним скверно, но Алактир не был бы герольдом Пастыря, если бы поддался злобе и забыл о прощении. Жестокими людей делает жизнь, а не природа, – в это он верил всей душой несмотря на то, что законы Священных земель говорили обратное. Природа не определяет тебя. Носишь ты рога, хвост, перепончатые крылья или мышечный бурдюк вместо сострадательного сердца, это еще не делает тебя достойным суда или смерти. В это верил Алак. Возможно, однажды эта вера его и убьет.

В любом случае доводы гуманности едва ли убедят альвийку.

– Я, конечно, ненавижу тебя всем сердцем, – начал он, – но не настолько, чтобы рисковать собственной жизнью. Мы все еще связаны. Что случится со мной, если деревенщины решать тебя сжечь?

– Ты умрешь страшной смертью! – поспешно выпалила девчонка.

Алак усмехнулся:

– Вот именно. А я бы пожил еще.

– Ты мешаешь мне своей болтовней!

– Мешаю… чему?

– Решиться…

– Решиться?

Из-под капюшона вдруг раздался короткий рык, Малврае вскочила с сена и метнулась к двери.

– Эй! Ты куда?!

Алак бросился за сумасшедшей. Не то он имел в виду, говоря, что ей нужно привыкать к свету! Не так же резко! Он не успел. Девчонка открыла дверь и выскочила наружу, прямо в объятья новорожденного солнца, прижимая ладонь к своей волшебной броши и лихорадочно бормоча:

– Защити меня. Защити, защити, защити меня, защити… Богиня, Хестин, Баладай…

Золотистый свет обильно лился из-за холмов, заполняя поле, от него некуда было скрыться, как и от взора Пастыря. Свет должен был жечь ей глаза, Алак уже готовился схватить сумасшедшую и затащить обратно в амбар… но тени вдруг загустели вокруг маленькой фигуры Малврае, неестественные, будто магические вихри над особняком Алеанундер в тот злополучно-счастливый день.

– Защити, защити меня, – продолжала бормотать она, – защити мой взор…

Тени обвили ее в бесплотный кокон, пробрались под капюшон, как пальцы в открытый рот, и вдруг испарились. Когда альвийка обернулась к нему, Алактир ахнул и отпрянул.

Солнце все еще светило, все еще жадно заливало собой поле. Но под капюшоном клубилась сама Тьма, и два розовых глаза щурились в ней, как прорези в потусторонний мир. И Тьма сказала…