Одна из главных целей этой книги – показать, насколько формирование национализма было связано со сложным наследием греческой – и особенно римской – Античности. Это наследие во многом противоречило христианским догмам и не поддавалось сакрализации. Таким образом, в конфессиональную эпоху оно имело ограниченную пользу для религиозных фундаменталистов, но служило интересам умеренных и скептиков. Однако получило новый импульс, как только конфессиональный фундаментализм утратил свою власть над европейской политической культурой во второй половине XVII в.

Ключевым компонентом римского наследия была роль ученого политика, возложенная прежде всего Цицероном (см. рис. 13). В главе 7 я проследил трансформацию этой роли в эпоху Возрождения и проанализировал ее значение для гуманистического национализма. В следующих параграфах я хотел бы рассказать о том, как та же роль была вновь воспринята и преобразована в эпоху Просвещения – и как она связана с модернизированной концепцией нации.

Рис. 13. Этот портрет Цицерона XVII в. работы Ханса Витдока заявлен как копия «античного мраморного [бюста]», что не совсем верно. Это копия рисунка Питера Пауля Рубенса, в мастерской которого работал Витдок. Учитывая, что и античный мраморный бюст был так же создан по образцу более ранней статуи, эта гравюра фактически является копией копии копии. Последовательные преобразования, происходившие в этом процессе, могут объяснить, почему «Цицерон» Витдока мало похож на античные изображения Цицерона. Morphart Creation / Shutterstock.com. Общественное достояние

В феврале 1775 г. в Париже состоялось публичное заседание Французской академии. Кульминацией мероприятия стала инаугурационная речь новоизбранного члена этого эксклюзивного клуба, который до тех пор зарабатывал себе репутацию среди литераторов не научными или литературными трудами, а скорее официальным вмешательством в книжный рынок. Это был Кретьен Гийом де Ламуаньон де Мальзерб (1721–1794), бывший директор библиотеки, который в 1750–1763 гг. использовал свою ответственность за государственную цензуру и лицензирование, чтобы защитить редакторов Encyclopе́die («Энциклопедия, или Систематический словарь наук, искусств и ремесел»)[469] и авторов, внесших в нее свой вклад.

В своем обращении Мальзерб попытался описать – как гражданин – место образования в различных сферах жизни государства. После нескольких вступительных замечаний он заметил, что публикой его времени «двигало жадное любопытство к вещам, которые когда-то были ей совершенно безразличны». В ее среде Мальзерб увидел появление нового суда, независимого от всех властей и уважаемого всеми властями. Этот трибунал не имел границ судебной власти; он был «суверенным судьей над всеми судьями мира». Его служащими были те, «кто обладает талантом наставлять людей и вдохновлять их, – литераторы, одним словом». Они, по словам Малезьерба, были «для рассеянной публики теми, кем были ораторы Рима и Афин для народного собрания»[470].

Однако, в отличие от большинства гуманистов эпохи Возрождения, Мальзерб прекрасно понимал, при каких обстоятельствах просвещенные мыслители играли политическую роль Демосфена и Цицерона. Он использовал это понимание для создания нового просветительского мифа об ученом как высшем политическом деятеле и обладателе власти. В то время как ученые политики Античности, объяснял он, выступали перед физически присутствующей публикой, современные литераторы, благодаря печатному станку, писали для абстрактного сообщества граждан – «для всей нации» (la nation entière). Это техническое преимущество, по мнению Мальзерба, сделало мыслителей Просвещения гораздо более влиятельными, чем их интеллектуальные предшественники, хотя они и не пользовались политическими правами римских граждан. Они компенсировали этот недостаток более широким охватом общественности и более высоким политическим положением.

Мальзерб не был ни смел, ни оригинален, когда уподобил просвещенных литераторов древним ораторам. За восемь лет до его инаугурационной речи другой новый член Академии, Антуан-Леонар Тома, уже произнес речь под названием The Man of Letters Considered as a Citizen («Литератор как гражданин»), в которой сравнил гражданина литератора с Демосфеном[471]. Для большинства просвещенных мыслителей воплощением ученого политика оставался Цицерон. Монтескьё, будучи молодым человеком, сравнивал Цицерона с другими античными авторами и пришел к выводу, что он «обладал наибольшими личными достоинствами, и на него я более всего хочу походить»[472]. Говоря это, Монтескьё имел в виду как Цицерона-политика, так и Цицерона-философа (рис. 14). Подобная оценка римского ученого оратора (orator doctus) отнюдь не ограничивалась Францией. XVIII в. был весь отмечен цицероманией, и не составит труда привести аналогичные слова восхищения британских и немецких авторов[473].

Мальзерб и другие использовали древнюю модель ученого политика, чтобы придать авторитет современным литераторам как лидерам якобы обладающей собственными силами нации, недавно получившим право судить и инструктировать правительство. Более того, они изображали литератора как гордость своей нации и предмет зависти других народов. По словам парижского профессора иврита Жан-Жака Гарнье (1729–1805), автора малоизвестного, но замечательного трактата L'homme de lettres («Литератор»), это символическое значение было не последним из «внешних преимуществ, которые государство получает от них»[474].

Рис. 14. Монтескье (1689–1755) в образе римского литератора. Everett Collection / Shutterstock.com. Общественное достояние

Таким образом, просвещенные мыслители взяли на себя двойную роль представителей нации – внутренних (в смысле защитников интересов общества по отношению к власть предержащим) и внешних (в смысле защиты национальной чести по отношению к другим нациям). В последней роли они пошли по стопам националистов эпохи Гуманизма, но в первой – вступили на новый путь, который в итоге привел к современному национализму. Дистанцируясь от правящих классов и выступая в качестве независимой силы, противодействующей правительству, общественные деятели теперь могли повести нацию против государства. И вот просвещенные литераторы, превратившиеся, подобно Цицерону, в ученого политика, создали прелюдию к Французской революции.