В предыдущей главе я описал XVI и XVII вв. как время, в котором в значительной степени доминировал религиозный фундаментализм. Мой аргумент заключался в том, что после того, как гуманисты эпохи Возрождения ввели концепцию автономных наций, вовлеченных в многополярную равноправную конкуренцию, Реформация быстро восстановила двуполярную и неравноправную систему, которая отделяла верующих от неверных, спасенных – от проклятых. Термин «фундаментализм» относится к радикализму, с которым конфессиональные культуры пытались оправдать и навязать свое собственное понимание христианской религии. И протестантизм, и католицизм создали фиксированные доктрины, которые почти не допускали внутренних отклонений и внешнего соглашения. Более того, они агрессивно сокращали пространство культурных сфер, не затронутых религиозностью.

Следует ли из этого описания, что мы должны понимать конфессиональную эпоху как долгую «регрессивную» фазу, которая препятствовала быстрому переходу гуманистического национализма в современный национализм? Не совсем так. Несмотря на глубокие концептуальные контрасты между религиозным фундаментализмом и национализмом, есть все основания полагать, что эти два явления были тесно связаны и на протяжении европейской истории оказывали друг на друга взаимное влияние – и продолжают оказывать в некоторых регионах мира, таких как Индия и Пакистан, Иран и Саудовская Аравия, Израиль и Соединенные Штаты.

Почти с самого начала Реформации националистические аргументы служили конфессиональным целям, и наоборот. Протестантские фундаменталисты в Британии, Голландии, Германии и Швейцарии клеймили соотечественников-католиков как врагов нации, а католические фундаменталисты во Франции в итоге делали то же самое, но, напротив, – с протестантами. Подобные попытки четко обозначить национальные и конфессиональные границы привели к появлению множества самопровозглашенных «протестантских» наций, таких как Англия, Швеция и Дания, и наций «католических», таких как Франция и Испания.

Процесс конфессионализации также способствовал формированию представления о нации как о священной общности. Эта идея, по-видимому, была особенно привлекательна для членов протестантских общин, которые не разделяли четкого разделения мирской политики и божественного порядка, присущего лютеранству, – например, для шотландских и голландских кальвинистов или английских пуритан и англиканцев. Благодаря своей политической теологии эти протестанты могли представить свой собственный народ как «народ Израиля», «избранный народ» или «сад Эдемский», в противовес инородцам, представляющимся как «Вавилон», «Антихрист» или другое библейское зло.

Таким образом, конфессионализация позволила возобновить двуполярное противостояние между некоторыми европейскими государствами. Политическая пропаганда, конструировавшая такую сакрализованную двуполярность, оказывалась особенно практически полезной во время войны с иностранной державой (в идеале – другой конфессии), поскольку фокусировала религиозную и националистическую агрессию на одном противнике. Национальные дискурсы в Англии и Испании во время Англо-испанской войны (1585–1604), вероятно, являются лучшим примером такого процесса.

Так конфессионализация временно устранила многополярность национализма? Я так не думаю. С одной стороны, сакрализация нации сама по себе была многополярным процессом, создающим не один, а несколько Новых Израилей, которые копировали, а иногда и боролись друг с другом. Особенно интересным в этом отношении является умножение «Божьих земель» в Британской империи, начиная с Новой Англии в XVII в. и заканчивая Новой Зеландией в XIX в. – и каждый раз оспаривая притязания самой Британии на роль истинной протестантской нации.

С другой стороны, динамика европейской политики едва ли допускала стабильные и долгосрочные биполярные оппозиции. Даже в период пика конфессионального фундаментализма в первой половине XVII в. на политические противостояния продолжали влиять и другие факторы. Вероятно, важнейшим из них были продолжающиеся попытки нескольких европейских государств добиться имперского господства, за которыми последовало многополярное перераспределение сил. Благодаря колониальной экспансии в раннюю современную эпоху этот механизм уже не ограничивался Европой.

Вскоре он стал еще более доминирующим в европейских колониях, отчасти потому, что они были менее затронуты конфессионализацией.

Таким образом, колониализм раннего Нового времени можно рассматривать как первый из двух этапов глобализации наций и национализма. В то время как первый шаг привел к глобальной конкуренции между европейскими странами, второй шаг, начавшийся с движениями за независимость в Латинской Америке около 1800 г., вел уже к многополярности наций по всему миру. Идеологическая гибкость национализма позволила в большинстве колоний интегрировать в европейские структурные рамки местные традиции. Тем не менее, приняв националистический дискурс, колонизированные неизбежно должны были начать играть с колонизаторами в их собственную игру. Поэтому, даже освободившись от европейского господства, новоиспеченные нации от Америки до Африки и Азии оставались под сильным влиянием европейской политической культуры.

Религиозный фундаментализм конфессиональной эпохи переплетался с современным ему национализмом и способствовал его успеху. Протестанты и католики трансформировали и интенсифицировали массовую коммуникацию, публикуя летучие листки, листовки и небольшие книги, издаваемые большими тиражами и распространяемые по институционализированным каналам. Они произвели революцию в визуальном представлении конфессионального сообщества с помощью разнообразнейших инструментов, таких как гравюры на дереве, зрелища и парады. И они же создали образовательную систему, способную внушить молодым душам основные принципы конфессиональной веры.

Таким образом, конфессионализм обеспечил большую часть пропагандистских средств, символических инструментов и педагогических методов, которые впоследствии использовали националисты, чтобы превратить элитарный дискурс своих предшественников в массовое движение.

Поскольку современность стала эпохой популизма, как никакая иная, национализм смог стать одной из самых мощных политических сил. Таким образом, если история до Реформации имеет решающее значение для понимания истоков национализма, то конфессиональная эпоха важна (но отнюдь не достаточна) для понимания влияния и обличья современного национализма.