Начиная с Гуттена, первые гуманисты – сторонники Лютера взяли на вооружение для протестантского дела национальный миф о древней Германии. Победы германских варваров над римлянами были переосмыслены как предтечи нынешнего освобождения Германии от папского ига. Одновременно Реформация изображалась как восстановление свободной немецкой нации древних времен. Таким образом, дискурс о подлинной нации вскоре приобрел явный лютеранский оттенок. Например, Арминий, вождь херусков, руководивший расправой над римскими легионами в 9 г. и получивший от Тацита титул «освободителя Германии» (liberator Germaniae), обрел посмертную славу в качестве протестантского национального героя[454].

Для немецких гуманистов католического вероисповедания эта ситуация вызывала дискомфорт, поскольку они оказывались в роли пособников иностранного вторжения. Если они хотели сохранить свою роль защитников немецкой нации, им следовало продумать контрстратегию. Лишь немногим это удалось. Одним из таковых был Иоганн Кохлей, который, вероятно, был самым ярым немецким оппонентом Лютера при его жизни. Он объединил демонизацию Лютера и его учеников как еретиков с обличением их как варваров, уничтожителей немецкой цивилизации и национальной чести.

В 1524 г. Кохлей опубликовал памфлет, сначала на немецком, а затем на латыни, под названием Pia exhortatio Romae ad Germaniam suam in fide Christi filiam («Благочестивое увещевание Рима к Германии, ее дочери во Христе»)[455]. Возрождая созданный Энеем Сильвием Пикколомини образ Римской церкви цивилизующего благодетеля немецкого народа (см. раздел 7.6), он утверждал, что в случае успеха новой доктрины Лютера Германию ожидает возрождение варварства. В качестве доказательства своего предсказания он дал нелестное описание саксонского центра Реформации, Виттенберга. Посетители «жалкого, бедного, грязного городка» найдут там «не что иное, как лютеранские – т. е. грязные – дома, неопрятные переулки, дорожки и улицы, сплошь полные дерьма, варварский народ (barbarisch volck), занятый только пивными драками, и алчных торговцев»[456].

Говоря голосом Матери-Рима, Кохлей пришел к выводу, что внутреннее вырождение Германии должно быть остановлено любыми средствами, если будет необходимо – вмешательством извне. Наполовину угрожая, наполовину успокаивая, Рим говорил своей дочери, Германии, что она не сможет «быть равнодушной к [ее] страданиям», видя, как ее «члены убивают, сжигают и разоряют друг друга в борьбе, как они уничтожают тела, имущество и достоинство друг друга»[457].

Соединяя образы варварства и национального самоистребления в ходе гражданской войны, речи Кохлея, сделали его едва ли не пророком после жестокого подавления Крестьянской войны в 1525 г. С точки зрения католиков, крестьяне были жертвами Лютера на всем пути от мятежа до резни. Их заманили в бунт туманными обещаниями реформатора о свободе, а затем по его же приказу устроили резню.

Для Кохлея Крестьянская война стала подтверждением того, «что мы, немцы, отныне по праву прослывем у других народов сумасшедшими и безумцами»[458]. Он описывал эти события как гражданскую войну в Германии, развязанную «дерзким и безрассудным монахом» в Виттенберге. Лютера «наше общее отечество, которое до сих пор наслаждалось великими почестями <..> обречено гневу и наказанию Божию <..> и вот, немцы ополчаются против немцев, брат сражается с братом, друг против друга, город против города». Самый страшный враг Германии исходил изнутри страны: «Какой турок или какой могущественный народ, – риторически вопрошал Кохлей, – мог бы всеми своими силами причинить Германии столько вреда, сколько мы причинили сейчас сами всего за четверть года?»[459]

Несколько других католических гуманистов, среди которых Иероним Эмзер и Томас Мурнер, использовали в своих работах схожий лексикон национального упадка и катастрофы[460]. Однако этого было недостаточно, чтобы обратить ситуацию – по крайней мере, риторически – в пользу лютеран и вернуть себе роль защитников немецкой нации. С самого начала католический национальный дискурс значительно отставал от протестантского как по величине, так и по охвату.

По иронии судьбы для Кохлея официальный Рим не позаботился об этой символической битве. В первые десятилетия Реформации курия не оказывала своим сторонникам из числа немецких гуманистов особой пропагандистской поддержки. Вместо того чтобы рекламировать себя как защитников немецкой нации, папа и его ближайшие советники предпочли пойти традиционным путем публичного осуждения и юридического преследования Лютера как еретика.

Однако главная причина хронической неспособности католицизма одержать верх в национальном дискурсе в Германии была связана не только с бесполезными стратегиями папской церкви. Начиная с Кохлея, большинство католических ученых, отстаивавших честь нации перед своими протестантскими соотечественниками, неизбежно «наступали на горло собственной песне», одновременно требуя повиновения Риму. То есть они взывали к чести нации, но при этом отказывали ее членам в полной свободе. Это было фундаментальное противоречие, у которого попросту не имелось решения. Оно способствовало стигматизации соотечественников-католиков как граждан под иностранным контролем – такая судьба постигла католиков раннего Нового времени не только в Германии, но и в других конфессионально расколотых странах, таких как Великобритания, Нидерланды и Швейцария.