Националистический дискурс немецких гуманистов был отмечен двумя контрастными мотивами, схожими с мотивами реакции Николя де Кламанжа против обвинений французов в варварстве, но гораздо более обширными по заявленным претензиям. С одной стороны, в данном дискурсе немецкая нация описывалась либо как полностью цивилизованная, либо как нуждающаяся в цивилизации, исходя из принципа, что немцы могут победить в соревновании с другими нациями лишь в том случае, если будут обладать прекрасными манерами, элегантной речью, механическими изобретениями, литературными и художественными шедеврами и т. д. С другой стороны, он изображал немецкую нацию как абсолютно аутентичную, оправдывая это идеей о том, что немцы могли сохранить свою свободу и целостность только в том случае, если бы они оставались генеалогически чистыми, управлялись только своими соотечественниками, берегли ценности своих древних предков и отказывались от иностранных товаров и морали.

Современный наблюдатель, столкнувшись с этими двумя переплетенными мотивами, наверняка заметит некоторую идеологическую непоследовательность. Как описать их взаимосвязь и как объяснить тот факт, что гуманистические националисты, по всей видимости, не видели в них никакого противоречия? Интересно, что этот вопрос практически не задавался (не говоря уже, что не были даны ответы) специалистами по гуманистическому национализму. Некоторые его авторы уклоняются от него, отрицая любое понятие национальной аутентичности в гуманистических дискурсах и откладывая его появление до эпохи романтизма[307]. Чтобы найти развернутый подход к этой теме, мы должны вернуться к пионеру немецко-гуманистических исследований Паулю Иоахимсену (1867–1930). Он рассматривал два мотива аутентичности и цивилизации как симптомы глубокого разрыва между гуманистической «этикой» и «эстетикой», который привел к «периоду национального романтизма» (Periode der nationalen Romantik) в классицистическом декоре[308].

Хотя Иоахимсен продемонстрировал впечатляющее осознание проблемы, он совершил ту же концептуальную ошибку, что и те, кто полностью эту проблему отрицал. И никому оказалось не под силу контекстуализировать понятие «национальная аутентичность», поскольку все еще находились под впечатлением ее романтической фиксации как явления, укоренившегося и выраженного в народном языке[309]. Аутентичность, конечно, может быть сконструирована различными способами. Как мы видели в главе 6, большинство гуманистов причисляли просторечие к характерным чертам нации, но не к выражениям национального характера. Таким образом, невозможно было продемонстрировать «аутентичное» немецкое поведение, написав стихи немецким книттельферсом (Knittelvers) вместо латинского пентаметра (Pentameter)[310]. Вместо этого национальная аутентичность основывалась на таких идеях, как чистая кровь, коренное происхождение, традиционная одежда и пища, простота и отсутствие тяги к извращениям.

Сравнение гуманистического национализма с современным также может помочь лучше понять взаимосвязь между мотивами цивилизации и аутентичности. Хотя современные концепции национальной аутентичности сильно отличаются от гуманистических, важно видеть, что они также были переплетены с резко контрастирующими мотивами. Немецкие романтики, например, представляли свой национальный язык одновременно как источник немецкой идентичности и как источник происхождения всех языков. Точно так же они принимали простонародную поэзию Средневековья и за литературное воплощение немецкой исключительности, и за основу новой «универсальной» поэзии. И когда «классицист» Вильгельм фон Гумбольдт назвал язык «дыханием, самой душой нации» (Der Odem, die Seele der Nation selbst), он сделал это в рамках универсальной теории сравнительного языкознания[311].

Таким образом, то, что показалось Иоахимсену специфическим противоречием ренессансного гуманизма, позднее разрешенным романтизмом, на самом деле предстает общим условием для построения «аутентичной нации». Это наблюдение хорошо вписывается в нашу теорию национализма. Если формирование различных наций так тесно переплетено, как я утверждаю, то концепции «национальной аутентичности» могут быть разработаны только в рамках взаимодополняющего дискурса, который связывает одну нацию с другими и тем самым делает возможными их сравнение и конкуренцию. То, кажется идеологически несовместимым браком изоляции и ассимиляции, на самом деле является функциональной необходимостью; гуманистические мотивы цивилизованной и аутентичной нации – это фактически две стороны одной медали.

Однако авторы и сторонники «аутентичной нации» неизбежно ставят себя в неловкое положение: чтобы развить свой идеал коллективной аутентичности, они должны иметь образование, обеспечивающее им глубокое знание культур, которые они отвергают как чуждые или неаутентичные. Другими словами, у них есть все основания исключить себя из пуристского сообщества, о котором они мечтают. В этом смысле Иоахимсен был прав, говоря о противоречии, присущем гуманистическому национализму, но он ошибался, полагая, что его можно разрешить в рамках националистического дискурса.

Показательно, что гуманистические мотивы цивилизованной и аутентичной, подлинной нации часто включались в одни и те же тексты бок о бок. Оба они были встроены в исторические аргументы, опирающиеся на разнообразные – в основном литературные – источники. Их использование предоставляло гуманистам идеальную возможность применить, продемонстрировать и отточить свою филологическую компетентность. Они предлагали перечитать известные тексты, такие как Vita Caroli Magni («Жизнь Карла Великого») Эйнхарда начала IX в. Они пытались навязать свою интерпретацию вновь обнаруженных текстов, таких как Germania («Германия») Тацита конца I в. Они извлекли из немецких монастырей неизвестные литературные сокровища, такие как поэтические и драматические произведения канониссы-бенедиктинки Хротсвиты Гандерсгеймской конца X в., которые Цельтис нашел около 1494 г. и отредактировал в 1501 г. А иногда они сами изобретали древнегерманские источники, такие как Duodecim ultimi Hunibaldi libri («Хроника Гунибальда») VI в., каролингская история франков, «найденная» Иоганном Тритемиусом, но никогда не виденная никем другим – и позже защищаемая как подлинный документ романтиком Йозефом Гёрресом (1776–1848) в журнале Фридриха Шлегеля (1772–1829) Deutsches Museum («Немецкий музей») в 1813 г.

Националисты-гуманисты при сборе своих источников античного и средневекового происхождения руководствовались в основном двумя критериями. Документ должен был либо содержать информацию, которая могла бы быть истолкована как относящаяся к немецкой нации, либо быть написана автором, которого можно было бы идентифицировать как немца. Первые, как правило, считались тем более ценными, чем более лестной оказывалась содержащаяся в них информация, в то время как вторые считались тем более престижными, чем выше оценивалось их литературное качество.

Собирая, переставляя и интерпретируя эти источники, гуманисты конструировали «историю германцев» (res Germanorum), разительно отличающуюся от средневековой истории спасения как по форме, так и по содержанию. Они использовали типично гуманистические жанры, такие как филологический комментарий и эпитома, и заменили телеологическую перспективу конца времен на акцентирование славы Германии в настоящем и в скором будущем. Даже те гуманисты, которые придерживались традиционного жанра хроники истории, часто превращали его в проводник новых националистических идей.