Итальянские гуманисты XV в., за редким исключением, продолжали изображать неитальянцев «варварами» и регулярно выражали свое изумление, сталкиваясь с иностранным ученым, который доказал, что способен написать несколько правильных предложений на классической латыни. От них по-прежнему более прочих доставалось французам, хотя Великий западный раскол миновал и Риму как резиденции папства больше ничего не угрожало. Однако французы по-прежнему представляли наибольшую проблему для итальянцев, которые добивались признания своей родины как центра европейской письменности. Французы же подвергались наибольшему осуждению, потому что они были наименее «варварскими».

Ситуация значительно изменилась, когда иностранные правители вторглись в Италию после 1494 г. Немецкие ландскнехты помогли возродить старые стереотипы о дикарях с севера, грабящих цивилизованные страны и оставляющих после себя лишь смерть и разрушения. Пока Италия превращалась в общеевропейское поле боя, а немцы становились объектом внимания итальянских полемистов, Максимилиан I обосновался в Германии. После его восшествия на престол в 1493 г. гуманизм быстро укоренился в городских центрах южной Германии, многие из которых были оплотом династии Габсбургов. Возможно, благодаря этому Максимилиан получил неофициальный титул германского Геркулеса (Hercules Germanicus) (рис. 10).

Ведущие немецкие гуманисты вскоре приобрели репутацию убежденных защитников немецкой чести от иностранных государств. Учитывая ситуацию с Итальянскими войнами, они чувствовали себя вынужденными противостоять не только более громкой варварской риторике итальянцев, но и гегемонистским амбициям французов и самоопределяющейся военной мощи швейцарцев. Их литературная деятельность породила многополярные рассуждения о национальной чести, которые охватили все направления сравнения, связанные с престижем.

Немецкие гуманисты восхваляли достижения своей нации в военном деле и в территориальной экспансии, ее христианское благочестие, общественную мораль и гостеприимство, технические достижения и свободные искусства, светскую и церковную архитектуру. Они отмечали природные богатства немецких земель: мягкий климат, топографическое разнообразие, минеральные ресурсы, плодородные почвы и прекрасные условия для виноградарства. Не забывали они упомянуть и о своей роли хранителей памяти о национальной истории и авторов изящной литературы.

Поскольку литературное мастерство также стало предметом национальной конкуренции, гуманисты смогли превратить в национальных героев даже тех своих коллег, которые игнорировали конкуренцию между нациями или же выступали против нее. Французские и немецкие гуманисты в один голос настаивали на том, чтобы Эразм, родившийся в бургундских Нидерландах, публично объявил себя представителем своей нации, чтобы они могли добавить его литературную славу к своей коллективной чести. Эразм разочаровал своих ревностных поклонников в обеих странах, не пожелав отказываться от своего космополитизма[302].

Рис. 10. В верхней части этой гравюры на дереве (ок. 1500 г.) император Максимилиан I изображен как германский Геркулес (German Hercules), наделенный атрибутами греческого оригинала (дубина, львиная шкура, меч, лук и стрелы). В нижней же части он изображен как «славнейший правитель мира» (Mundi Monarcha Gloriosissimus), ведущий на войну различные народы, каждый из которых отмечен знаменем. Таким образом, эти два деления объединяют националистическую и империалистическую роли, отводимые императору в зависимости от политических обстоятельств. Morphart Creation / Shutterstock.com (реплика). Общественное достояние

Несмотря на развернувшиеся масштабы, националистический дискурс немецких гуманистов во многом был связан с внутренней пропагандой династии Габсбургов (см. раздел 5.6). Гуманисты не только заимствовали язык национальной чести из немецких мандатов и миссий, изданных Имперской канцелярией, но и позиционировали себя как ярых сторонников Императора, призывая немецких князей следовать его примеру. Выступая от имени многих своих друзей-националистов, Якоб Вимпфелинг в письме к Максимилиану от 1492 г. заявил о своей готовности «защищать честь и великолепие имени Вашей и нашей Германии» (honorem ac splendorem nominis tui Germaniaeque nostrae defendere)[303].

Немало националистов-гуманистов могли даже гордиться тем, что общались с императором лично. Некоторых, таких как Конрад Пейтингер из Аугсбурга, Виллибальд Пиркхаймер из Нюрнберга и Якоб Вимпфелинг из Страсбурга, время от времени просили дать оценку юридическим и историческим вопросам; другие, такие как швабский профессор Генрих Бебель и франконский рыцарь Ульрих фон Гуттен, имели честь получить увенчавшие их лавры из рук самого императора и написать речь для императорского совета; а избранным, таким как Конрад Цельтис, даже предлагали престижные должности, чтобы возрастить славу Максимилиана.

Однако никто из гуманистов-националистов не входил в ближний круг габсбургского двора и не участвовал в принятии императором решений. Максимилиан даже не просил своих сторонников-гуманистов участвовать в его собственных генеалогических и литературных проектах солидного размаха. Их держали на расстоянии, как пространственном, так и идеологическом. И в то время как гуманисты-националисты прочили себе роль наставников немецких правителей в делах политики, император даже не предоставил своим увенчанным лаврами поэтам достойного положения при дворе. Он относился к ним как к низшей элите, подобно герольдам, которые использовались в качестве официальных вестников в торжественных случаях[304].

Хотя Максимилиан во многом не оправдал ожиданий гуманистов-националистов, они продолжали почитать его как лидера немецкой нации. Однако они переопределили национальную повестку дня в направлении, совершенно отличном от политических приоритетов самого императора, которые были продиктованы династическими интересами. Вместо того чтобы поддержать генеалогические исследования Максимилиана, в которых династию Габсбургов прослеживали вплоть до троянцев, они высмеивали все попытки князей искать предков среди беженцев из Трои и выступали за чисто немецкое происхождение каждой немецкой династии. И вместо того чтобы называть короля Франции либо «нашим общим исконным врагом» (unser aller Erbfeind), либо «нашим дорогим братом» (unser lieber bruder), как это делал император в соответствии с политической целесообразностью[305], они предпочитали приписывать немцам «врожденную ненависть к французам» (genuinum odium in Gallos) и продолжали считать Францию «заклятым врагом немецкой нации» (teutscher nation abgesagten feind) в политически мирное время[306].

Если посмотреть на отношения между императором и националистами-гуманистами под другим углом, то можно утверждать, что удаленность от императорского двора на самом деле помогла многим выработать более последовательный и целостный националистический курс. Они использовали символическое покровительство Максимилиана в виде титулов и почестей для укрепления общественного авторитета, одновременно реализуя свои собственные литературные и политические проекты, касающиеся немецкой нации. За исключением нескольких инцидентов, император не проявлял беспокойства по поводу своих независимых сторонников. Если бы даже он беспокоился, то, вероятно, все равно не смог бы применить к ним жесткие санкции, поскольку они находились под защитой местных покровителей.

Чтобы заработать на жизнь, немецкие гуманисты опирались на различные ресурсы, среди которых хронически пустая казна дома Габсбургов занимала второстепенное место. Они могли бы получать пособие, пенсию, занимать должность в суде или муниципалитете, работать университетскими профессорами или преподавателями. Но чего они не могли делать, так это зарабатывать на жизнь своим гуманистическим писательским трудом. Гуманитарные науки (studia humanitatis) были не профессией, а призванием.