Конечно, каждый француз – варвар, но не каждый варвар – француз.

Петрарка («Invective against the One who Maligns Italy» /«Инвектива против того, кто хулит Италию», 1373)

Нам принадлежат триумфы готов, вандалов и франков. Нам принадлежит слава и честь их империй, основанных в самых прославленных римских провинциях и даже в Италии и в самом Риме, царице всех городов.

Сегодня мало кто скажет, что понятия «гуманизм» и «национализм» хорошо сочетаются. Напротив, большинство сочтет их противоречащими друг другу. Такое суждение кажется верным, если взять за эталон общее понимание гуманизма. В последние десятилетия «гуманизм» и «гуманист» стали положительно ассоциироваться с широким спектром идей и действий, направленных на повышение благосостояния людей, утверждение человеческого достоинства или же с верой в способность человека к самосовершенствованию через образование. Благодаря такой размытой семантике кандидаты на почетное звание гуманиста могут быть выбраны из самых разных слоев населения, включая работников гуманитарных организаций, высокопоставленных государственных деятелей и просто интеллектуалов. Основные условия, которым должен соответствовать «кандидат в гуманисты», – присутствие на публике, альтруистический настрой и антинационалистическая позиция. Действительно, карикатурный образ эгоцентричного, морально безразличного и тупоголового националиста помогает определить современного гуманиста ex negativo (от противного), отмечая тем самым отсутствие у него уникальных отличительных черт.

С точки зрения историка, современная ассимиляция гуманизма с гуманитаризмом и представление гуманистов как благодетелей и сторонников мультикультурализма не вызывает возражений. Они становятся проблематичными только тогда, когда их путают с чисто историографическим понятием – «гуманизмом эпохи Возрождения». К сожалению, это происходит слишком часто, потому что современные защитники «гуманистических» ценностей любят ссылаться на великие умы, чье интеллектуальное наследие они поддерживают (как они утверждают). Среди тех, на которых они ссылаются, – Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494), Томас Мор (1478–1535) и – прежде всего – Дезидерий Эразм Роттердамский (1466/1469–536). Обычно картины, что рисуют нам образы этих гуманистов эпохи Возрождения, не совсем ошибочны, однако, как правило, очень избирательны. Больше всего им не хватает исторического контекста.

Когда Эразма Роттердамского, например, изображают миролюбивым антинационалистом, который осуждал воинственность политической элиты Европы, то зачастую не упоминают, что его критика также была направлена и против коллег-гуманистов, которые прославляли воинов как национальных героев. Защитники современного гуманизма также не указывают на тот факт, что гуманисты эпохи Возрождения почти никогда не восхваляли Эразма так, как это делают сегодня. Его коллеги-ученые почитали его как элегантного латиниста и превосходного филолога, а некоторые и как великого богослова. Однако его политическое мышление нажило ему больше врагов, чем почитателей; оно обозначало его как аутсайдера среди его собственных последователей и, таким образом, не стало источником личного престижа при его жизни. Ульрих фон Гуттен (1488–1523), другой элегантный поэт-гуманист и полемист, даже клеймил Эразма как «немецко-французского» бастарда за то, что тот отказывался открыто заявить о своей национальной принадлежности[216].

Учитывая все это, если мы решим использовать термин «гуманизм» для описания литературного и научного движения эпохи Возрождения, нам следует отделить его значение от того, что используется в современной публичной речи, СМИ и моральной философии. Как только это разграничение будет обозначено, мы также сможем по-новому определить отношения между гуманизмом и национализмом в европейской истории. Как ни странно, историческая связь между ними была прямо противоположной тому, во что хотели бы верить современные гуманисты. Когда эльзасский гуманист Беатус Ренанус (1485–1547) с гордостью заявлял, что варварские вторжения готов, вандалов и франков в Римскую империю были делом рук германской нации, он был гораздо большим представителем гуманистической политической культуры, чем его добрый друг Эразм.

Чтобы максимально кратко выразить, как связаны между собой гуманизм и национализм, можно переформулировать эпиграф к этой главе: каждый националист в эпоху Возрождения был гуманистом, но не каждый гуманист был националистом.

Эта глава начнется с обсуждения эпохи Возрождения, чтобы дать четкое понимание ее исторической специфики и значения. Особое внимание будет уделено самореализации гуманистов как общественных лидеров и значительному разрыву между политическими ролями, на которые они претендовали, и ролями, которые им отводили политические элиты. Этот разрыв позже послужит объяснением того, почему гуманисты расширили уже существовавший национальный дискурс до национализма (мои определения см. в разделе 3.5). Развитие гуманистического национализма будет описано в два этапа. Вначале я проанализирую, как гуманисты Италии эпохи Возрождения конструировали отношения между своей и прочими странами. Затем я рассмотрю, как гуманисты из других стран реагировали на эту конструкцию. Основной тезис будет заключаться в том, что только реакция французских и немецких гуманистов на своих итальянских коллег привела к появлению концепции многополярной конкуренции автономных наций – иными словами, к возникновению национализма.