Если мы рассмотрим весь спектр идей о языке и нации, разработанных и обсуждавшихся в период с середины XV по конец XVII в., то придем к выводу, что к моменту выхода на сцену романтиков в конце XVIII в. основная интеллектуальная работа уже была проделана. Романтикам, превратившим языковой национализм в оружие против универсализма, приписываемого эпохе Просвещения, не нужно было создавать принципиально новые отношения между языком и нацией. Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) не был особенно оригинален, заявив в 1795 г. в своем труде Briefe zur Beförderung der Humanität («Письма в поддержку гуманизма»), что «через свой язык нация воспитывается и получает образование; через свой язык она заботится о порядке и чести, являет себя благовоспитанной, порядочной, способной к общению, знаменитой, трудолюбивой и могущественной»[212]. Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814) также не открыл ничего нового в своих Reden an die deutsche Nation («Речах, адресованных немецкой нации»), произнесенных в оккупированном французами Берлине в 1808 г., называя немецкий язык «изначальным языком» (ursprüngliche Sprache), а немцев – «изначальным народом, людьми как они есть» (das Urvolk, das Volk schlechtweg, Deutsche)[213]. С подобными заявлениями и Гердер, и Фихте, не признавая этого, стояли на плечах реформаторов языка XVII в.[214] В секуляризованном языковом национализме Фихте все еще виден призрак немецкого Адама.

Хотя немецкие романтики не стали радикально пересматривать идеологическое влияние языка на нацию, они значительно трансформировали лингвистический национализм. Одной из причин этого стало то, что они сократили разрыв между идеологическим радикализмом и практической вседозволенностью. Вряд ли кто-либо из поэтов, философов или филологов эпохи романтизма был склонен писать, а тем более публиковаться на латыни или французском, хотя многие из них знали оба языка в совершенстве. Они создали и сделали каноном литературную историю, состоящую только из текстов на родном языке. Это привело к изгнанию подавляющего большинства произведений немецких авторов из национального «литературного архива» и к открытию нескольких скрытых сокровищ, таких как Nibelungenlied («Песнь о Нибелунгах»), которая вскоре была названа Ilias of the North («Илиадой Севера»)[215]. Осуществляя это радикальное изменение, ученые-романтики основали новую «немецкую древность» (Deutsches Altertum) Высокого Средневековья, характеризующуюся героической поэзией, готической архитектурой и городским трудолюбием.

Другим преобразующим аспектом романтического лингвистического национализма стали усилия по историзации изучения языка. Филологи-романтики выстроили историю языка, подчеркивающую необратимые звуковые сдвиги, в результате которых языки в определенные моменты отделялись друг от друга или поднимались на новый эволюционный уровень. Lautverschiebung («Закон Гримма), названный в честь романтического националиста и филолога Якоба Гримма (1785–1863), оказался, вероятно, самой влиятельной и долговечной концепцией данного предприятия.

Гораздо более важным, однако, было третье новшество романтического национализма: распространение информации. В большей степени, чем что-либо другое, это определяло его современность. Многие ведущие ученые-романтики провели значительную часть своей жизни в университетах, а те, кто приобрел репутацию ораторов, регулярно читали лекции перед смешанной аудиторией, состоящей из студентов, чиновников и городской элиты. Другими словами, они не только имели реальную возможность воспитать новое поколение ученых, преподавателей и журналистов, а также тех, кто уже имеет политическое и экономическое влияние. Таким образом, основные идеи лингвистического национализма распространились среди образованной публики по всей Германии за несколько десятилетий. И наконец, поскольку общественные убеждения имели теперь большее политическое значение, чем раньше, немецким правителям необходимо было так или иначе адаптироваться к меняющемуся идеологическому ландшафту, если они хотели, чтобы их воспринимали как законных национальных лидеров.