Рассмотрев принцип работы конкуренции за национальную честь, теперь мы должны выяснить, действительно ли она помогала устранить последствия традиционного перекоса баланса чести/позора. Чтобы найти признаки подобного эффекта, нужно обратиться к тому, как использовалась националистическая риторика в политической пропаганде XV в. Как только язык национальной чести вошел в сферу светской политики, он слился с давно устоявшимся дискурсом патриотизма. В 1443 г. итальянский гуманист Эней Сильвий Пикколомини, едва поступивший на службу к императору Фридриху III во время участия в Базельском соборе, опубликовал литературный диалог, в котором альтер-эго автора представляло проект речи императора на рейхстаге, где собрались политические сановники немецких земель. В сей вымышленной речи Фридрих заявил, что после уговоров «весьма серьезных и благоразумных людей нашей нации» он принял императорскую корону только по двум причинам: «забота о германской чести» (honori Germanico consulerem) и желание «спасти отечество» (patrie retinendi)[169].

Как мы видели в четвертой главе, патриотизм вызывал образ политического сообщества как довольно абстрактного организма, члены которого добровольно жертвуют собой ради защиты общей свободы. С акцентом на добровольном характере обязательств гражданина, а также на свободе как высшем благе, патриотический язык оказался идеальным дополнением к дискурсу о национальной чести. Благодаря их объединению патриотизм стал гораздо более конкурентоспособным, а концепция национальной чести увеличила свою мобилизующую силу.

Во второй половине XV в. этот язык все чаще использовался для подчеркивания необходимости политической консолидации, чтобы оттеснить внешних врагов. В немецких землях именно император и его советники постепенно монополизировали риторику общей гордости и общего же страха и распространяли ее в мандатах и посланиях – официальных пропагандистских жанрах того времени[170]. Интересно, что они использовали ее почти исключительно в общении с немецкими князьями и муниципалитетами и почти никогда – в переписке с иностранными правителями[171]. Причину такого разделения следует искать в функции национального дискурса. В основном это использовалось для компенсации ограниченных юридических возможностей императора для принуждения вспомогательных внутренних сил империи к поддерживанию его военных кампаний за ее пределами. Призывы к национальной чести и патриотическому долгу должны были усилить психологическое давление на князей и муниципалитеты, чтобы те по собственной воле выделили войска или деньги. Было бы преувеличением сказать, что эта стратегия имела большой успех. И Фридрих III, и его сын Максимилиан I получили в основном отрицательные ответы, однако язык этих ответов свидетельствует о том, что давление ощущалось. Немецкие князья и патриции пытались защищаться с помощью той же лексики, которую император использовал ранее. Этим они выражали свое согласие с моральными обязанностями, которые возлагал на них национальный дискурс, но при этом отвергали конкретные условия, установленные императором.

Когда в конце XV в немецкие гуманисты включились в политическую пропаганду, они в большинстве своем яро поддержали императора. Бебель, Вимпфелинг, Цельтис и другие призывали прекратить все распри между немецкими сословиями во имя национальной чести и свободы отечества. Любая трата сил ради власти и первенства в немецких землях осуждалась как эгоистичное и саморазрушительное поведение. В этом смысле концепция национальной чести служила теперь цели смягчения традиционной экономики чести, с тем чтобы усилить конкуренцию между народными общинами. Это можно понимать как раннюю попытку собрать воедино и перенаправить растущую социальную агрессию за пределы политического сообщества. Хотя эта попытка была пресечена Реформацией, националистический идеал внутреннего мира и агрессии извне в конце концов возобладал.

В заключение данной главы я хотел бы привести анекдот из одного из многочисленных военных приключений Максимилиана за границей, которые закончились пустыми карманами и массовым дезертирством в войсках. Осенью 1516 г. старый император столкнулся с восстанием своих немецких солдат, после того как тщетно пытался вытеснить французского короля из Ломбардии. У него закончились деньги и провизия, а зима надвигалась, и он отчаянно пытался сохранить свою армию. Согласно Memorabilia («Воспоминаниям») австрийского дворянина Георга Кирхмайра (1481–1554), написанным уже после смерти императора в 1519 г., Максимилиан, осмеянный своими людьми как «король яблок» (apfelkunig) и «соломенный король» (strokunig), обратился к ним со следующими словами:

Слушайте меня, мои возлюбленные немцы! Дорогие мои, славные и близкие сердцу моему ландскнехты! <..> Если вы не хотите меня отпевать, так вспомните о чести немецкой нации! Ведь вы – немцы, если только воздух здесь [в Италии] за те пять лет, что вы здесь, не вложил в вас итальянские сердца и обычаи. Помните, что вы ландскнехты, а не швейцарцы![172]

Сравнение в конце – отсылка к репутации швейцарских наемников, которые предоставляют свои услуги тому, кто больше заплатит, но отворачиваются них, как только другой принц предложит больше. Не обязательно верить, что Максимилиан обращался к своим солдатам именно с такими словами, однако достаточно показательно, что он действительно мог это сделать.