Учитывая данное противоречие, можно было бы склониться к выводу, что националистический язык был (и остается) пригодным только для искусственного образа нации. Но, говоря так, мы бы утратили зерно здравого смысла. Главная причина, по которой в позднем Средневековье противостояние наций в значительной степени перешло на холостой ход, кроется в инновациях, которые принесла с собой концепция национальной чести. По сравнению с традиционной экономикой чести, она была слишком сложной, чтобы работать должным образом. С ее универсалистским принципом, согласно которому каждый человек чести участвует в соревновании, пришлось бы создавать наднациональные органы, состоящие из представителей всех наций, выступающих в качестве регуляторов и судей. Как мы знаем, потребовалось еще несколько столетий, неконтролируемые столкновения наций в двух мировых войнах, огромные финансовые и политические вложения, прежде чем такая наднациональная нормативная база начала формироваться. С этой точки зрения создание и расширение полномочий ООН, ВТО и ЮНЕСКО, а также более ранних международных спортивных организаций, таких как МОК и ФИФА, знаменуют собой не конец эпохи национализма, а ее кульминацию.

Однако даже в условиях XV и XVI вв. можно было создать рудиментарные формы измерения, которые позволяли, по крайней мере в некоторых категориях конкуренции, непредвзято оценить положение своей нации в сравнении с другими. Одной из таких мер стало изобретение печати. Многие гуманисты эпохи Возрождения уже руководствовались идеей «всемирно признанных» героев и достижений, обращались к трудам иностранных авторов, когда пытались подтвердить свои претензии на национальное величие. Аргумент всегда был один: если иностранец сказал что-то положительное об их нации, значит, это должно быть правдой. Конечно, это было довольно широкое умозаключение, основанное на неверном предположении, однако в нем имелась своя логика. Поскольку все иностранцы принимались за националистов, считалось, что они не склонны льстить ни одной нации, кроме своей собственной – следовательно, давая положительный отзыв о чужой стране, они должны были руководствоваться истиной[165]. Однако, принимая такое доказательство, писатели должны были иметь в своем распоряжении литературную продукцию других стран, не в последнюю очередь произведения современников, а это стало возможным только благодаря революции в книгопечатании. Немецкие гуманисты, например, в 1500 г. могли с гордостью отметить, что в области изобретений германская натура (Germanum ingenium) превосходит другие народы[166]. Не только печатный станок, но и бомбарда были общепризнанно немецким достижением.

Другим способом оценки положения собственной нации было поведение и собственно манера общения тех, кому бросали вызов. Они примерно соответствовали правилам традиционной экономики чести, согласно которым реакция вызываемого делала честь или позор вызывающему. Когда итальянские гуманисты, художники и архитекторы эпохи Кватроченто уподобляли французов и немцев варварам, погрязшим в дурном вкусе, дурных манерах и творческом бессилии, то вскоре у них появились все основания думать, что восприятие их оскорблений за рубежом стало подтверждением их громко заявленного культурного превосходства. И во Франции, и в Германии художники и писатели отреагировали парадоксальной двойной стратегией: они решительно отвергали обвинения и охотно подражали обвинителям. И когда они предприняли контратаку в другой области – к примеру, в области моральных норм и благочестия, – итальянцы сочли себя в лучшем положении, ответив суверенным молчанием. Таким образом, то, что немцы и французы потеряли как страны, которым был брошен вызов, они уже не могли возвратить, бросая вызов в ответ, какие бы оскорбления они при этом ни произносили. Однако итальянская позиция, позволявшая спокойно относиться к иностранным агрессиям, была хороша лишь до тех пор, пока северные народы бросали свои вызовы чернилами и пером. Впервые она превратилась в помеху в конце XV в., когда большинство итальянских городов-государств проглядели надвигающуюся опасность быть захваченными армиями французского короля и императора. А во второй раз она далась тяжелой ценой, когда после 1517 г. доминировавшая в Италии курия фатально недооценила опасность религиозной реформы Лютера, высмеяла ее как «монашескую склоку» и опомнилась, когда стало слишком поздно.

Наиболее явная мера, позволявшая оценить положение наций по отношению друг к другу, была и наиболее политизированной: дипломатическое первенство. В традиционной экономике чести пространственное положение человека или группы людей на публичном мероприятии рассматривалось как прямое выражение их чести. Поэтому за места, имеющие символическое значение, могли ожесточенно спорить, как, например, на Базельском соборе (1431–1449), где представители королей Кастилии и Англии чуть не сидели на коленях друг у друга, потому что заняли одни и те же скамьи. К концу XV в. папский двор установил протокол для публичных процессий в Риме, в котором оговаривалось положение каждого правителя и их дипломатических представителей в кортеже. Согласно схеме, составленной церемониймейстером папы Юлия II в 1504 г., первым шел папа, затем император, за ним – римский король, король Франции, король Испании и т. д.[167] Папский порядок старшинства был представлен как официальный рейтинг власти и статуса всех монархов и государств в христианском мире. Хотя большинство правителей быстро приняли его в качестве авторитетного публичного ритуала, некоторые стремились к более высокому положению для себя и, соответственно, более низкому для своих конкурентов. В результате возникло множество символических битв, сопровождавшихся научной пропагандой за авторством юристов и историков, борьбой за место в кортеже и даже кровопролитием, когда ни одна из сторон не хотела отступать.

Аргументы, приводимые в этих схватках, во многом совпадали с литературной борьбой за национальную честь среди гуманистов эпохи Возрождения, а иногда совпадали и личности участников этих схваток. Когда испанские дипломаты в Римской курии в конце 1550-х гг. затеяли, вероятно, самую долгую и ожесточенную ссору за первенство, претендуя на место перед французами, они обосновали свою позицию целым рядом сравнительных наблюдений. Дон Луис де Рекесенс, получивший гуманитарное образование испанский посол при папе, жаловался, что существующий порядок не отражает недавнего расширения власти, территории и репутации его страны, обретенным благодаря объединению Испании и завоеванию «Индий». Он также утверждал, что папа не учитывает старшинство Испании с точки зрения древности ее королевства и даты ее христианизации[168]. Все эти доводы приводились во имя чести Испании, поэтому Рекесенс и его коллеги не желали признавать поражение, даже когда понимали, что ведут безнадежное дело.

За пределами Римской курии борьба Испании за первенство над Францией продолжалась до начала 1660-х гг., когда она неожиданно завершилась весьма показательным образом. В сентябре 1661 г. шведского посла в Англии ожидали на официальном приеме в Уайтхолле. И французский, и испанский посланники быстро заняли первые места за каретой официального гостя. Когда хозяин, король Карл II, отказался принять решение, началась подготовка к состязанию. В день приема кареты французов и испанцев были на месте за несколько часов до начала мероприятия, под охраной вооруженных людей и в окружении лондонских зевак. Благодаря продуманной стратегии испанская карета проехала рядом со шведской, оставив за собой поле городского боя с несколькими убитыми и десятками раненых. Однако победа испанцев была недолгой. Людовик XIV решил «позвенеть оружием» и пригрозил Испании войной, заставив тем самым ослабленную испанскую монархию окончательно признать свою неполноценность. И вновь порядок старшинства официально олицетворял достоинство государств и честь наций.