Концепция национальной чести радикально отличалась от концепции традиционной экономики чести, однако же ее появление в обиходе можно рассматривать как симптом «перегрева» последней. Почему? Для данного допущения есть как минимум три причины. Во-первых, эта концепция вскоре была использована в качестве нового инструмента для продолжения старой классовой борьбы за первенство. Например, в немецких землях священнослужителей, купцов и юристов обвиняли в том, что они позорят немецкую нацию: священнослужителей – за то, что они следуют иностранным приказам, купцов – за то, что они внедряют иностранные товары и привычки, юристов – за то, что они заменяют немецкое право римским. Подобные обвинения выдвигались уже в XV в.[159], но в начале XVI в. они были расширены и радикализированы учеными-гуманистами, а в первые годы Реформации стали особенно популярны.

Приведем лишь несколько примеров.

Швабский гуманист Генрих Бебель опубликовал в 1509 г. инвективу против учеников Юстиниана в немецких университетах, которую, как он утверждал, написал из «любви к отечеству» и завершил призывом ко «всем немцам» не допустить, «чтобы наша слава и наша честь были разрушены»[160]. Эльзасский полемист Якоб Вимпфелинг и его друзья-гуманисты в Страсбурге и Аугсбурге поносили немецких попрошаек и бродяг, называя их «полуфранцузами» (semigalli) и «предателями немецкого отечества». А увенчанный лавром поэт Конрад Цельтис в своем элегантном описании Нюрнберга, опубликованном в 1502 г., принизил купцов императорского города как импортеров дегенеративного образа жизни, влияние которого на горожан описал словами: «Следовательно <..> ни земля, ни небо, ни воздух, а только лишь деньги дают им жизнь»[161].

Все эти тексты изначально были написаны на латыни, но после первых выступлений Лютера против римской курии гуманистические памфлеты стали появляться и на немецком языке. Имперский рыцарь, политический активист и гуманист Ульрих фон Гуттен, начиная с 1520 г. и вплоть до своей ранней смерти в 1523 г., опубликовал ряд популярных работ, в которых клеймил клерикалов, юристов и купцов как грабителей немецкой нации, в прямом и в переносном смысле. Орден священников, например, описывался как «обман и унижение всей нации» (ein verstellung und unzyer der gantzen nation), состоящий из существ, в которых «нет ничего немецкого» (haben nichts teütsches an jn)[162]. В соответствии с этим вердиктом Гуттен в другом памфлете призвал к bellum sacerdotale – национальной войне против священников[163].

В то время как гуманисты пытались принизить определенные социальные или профессиональные группы, рисуя их агентами иностранных интересов, самих себя они выставляли в контрастных тонах, утверждая, что приумножают национальную честь двумя способами: с одной стороны, увековечивая в народной памяти прошлые деяния национальных героев, тем самым обучая соотечественников тому, как внести свой вклад в прославление страны и самой нации, а с другой стороны – создавая литературные шедевры, имеющие непреходящую ценность и высокий престиж. Иными словами, их рассуждения о национальной чести в конечном итоге служили эгоцентричной цели достижения статуса почетных людей и политических авторитетов.

Вторая причина рассматривать концепцию национальной чести как индикатора эскалации традиционной культуры чести – огромный разрыв между риторикой и реальностью националистического дискурса. Хотя всем свободным соотечественникам предлагалась личная доля в национальной чести, лишь немногие имели возможность вообще узнать о своей новоприобретенной привилегии. Нет никаких свидетельств того, что подавляющее большинство европейского населения – те, кто жил в сельской местности, мало передвигался и вообще не имел литературного образования, – познакомилось с национальным дискурсом, не говоря уже о том, чтобы получить какую-то пользу от концепции чести. Если рядом с ними пролегала культурная или территориальная граница, то, конечно, они могли иметь ксенофобские убеждения, но все равно они были далеки от сравнительно сложных идей о национальной борьбе.

В значительной степени национальный дискурс оставался уделом той же образованной и политизированной элиты, которая доминировала в дискуссиях на Констанцском соборе, а позже занимала должности государственных или церковных служащих. Если они поднимали тему национальной чести на своем родном языке, то почти всегда обращались не к простым людям, а не к населению, а к князьям и патрициям, чей уровень литературного образования не позволял общаться на латыни. В целом дискурс о национальной чести ограничивался теми группами, которые считались влиятельными в политической, литературной или художественной сферах. Помимо правителей, ученых, художников и ремесленников, к ним регулярно причисляли только солдат. Даже во время Реформации националистическая риторика сохраняла, за редким исключением, элитарный тон, хотя и стала более распространена среди городских классов, чем раньше. Чем более популистской должна была быть религиозная пропаганда, тем менее националистической она становилась.

В целом огромный разрыв между риторической формой и практическим охватом нации в понимании того времени создал «воображаемое сообщество» гораздо более радикальным образом, чем когда-либо представлял себе Бенедикт Андерсон.

Третья и последняя причина предполагать, что концепция национальной чести была симптомом «перегрева» экономики чести, заключается в том, что конкуренция между нациями, о которой говорилось риторически, в условиях того времени могла работать лишь в ограниченной степени. Как уже говорилось, конфликты чести должны были происходить на глазах у публики, которая непосредственно не вовлекалась в них и исполняла роли свидетеля и судьи. В некоторых случаях эти роли были четко разделены, как, например, на турнире, где судьи следили за ходом состязания, а благородная публика подтверждала результат. В целом традиционная экономика чести зависела от небольших состязаний, которые позволяли сторонним наблюдателям занять почетное место.

Это основное условие было устранено с появлением понятия национальной чести. Поскольку в состязании должны были участвовать все свободные люди, никто не мог судить о нем с отстраненной точки зрения. Как следствие, за исключением поля боя, где исход, как правило, был бесспорным, результаты межнациональных соревнований обычно оставались «стоять ребром». Не существовало взаимоприемлемого авторитета, который мог бы оценить, какая нация может заявить свое право на величайшие литературные сокровища, самые великолепные церкви, самые высокие горы, самый мягкий климат, самые плодородные земли, самых цивилизованных жителей и т. д.[164] Как следствие, ранние националисты часто пытались выступать в роли и конкурентов, и судей, заявляя о превосходстве своей нации и затем напрямую подтверждая это своим соотечественникам. В результате они вели о борьбе рассуждения такого рода, каковые лучше обошлись бы без темы борьбы вообще.