Идея о том, что у нации есть честь, к которой причастны и которой дорожат все ее члены, стала одной из самых мощных идей нынешней эпохи. Миллионы людей жили ради нее и миллионы погибли за нее. Хотя после мировых войн XX в. она несколько утратила свою привлекательность, сегодня она все еще довольно близка многим людям – исключая большинство экспертов по национализму. Почему националисты так много говорят о чести и позоре и что они на самом деле под этим подразумевают? Этот вопрос редко задают и еще реже на него отвечают в самих исследованиях национализма.

Что касается теоретиков модернизма, то можно понять, почему они избегают этой темы. Поколения социологов и антропологов считали, что честь, по сути, принадлежит досовременным культурам, в то время как для современных культур она имеет незначительное или минимальное значение. Макс Вебер в своем авторитетном труде Economy and Society («Хозяйство и общество»), посмертно опубликованном в 1922 г., противопоставлял досовременное «сословное уложение» (ständische Lage) современному «классовому укладу» (Klassenlage), и если последний он рассматривал как «обусловленный чисто экономически», то первое, он считал, «определено позитивной или негативной социальной оценкой чести, которая связана с любыми общими для группы людей качествами»[153]. Более пятидесяти лет спустя Пьер Бурдьё в своем не менее фундаментальном труде Outline of a Theory of Practice («Эскиз теории практики»)утверждал, что «чувство чести имеет смысл и функцию только для человека, для которого существуют вещи, достойные защиты. Существо, лишенное сакрального, могло бы обойтись без чувства чести, поскольку в определенном смысле было бы неуязвимо»[154].

Отнесение чести к «порядкам» и «сакральному» соответствует взглядам более поздних исследований. Фрэнк Хендерсон Стюарт, например, говорит о «крахе чести» в современную эпоху[155]. Для него и для других концепция чести выглядит принципиально несовместимой с современным обществом; она нарушает социальные отношения, препятствует правовой системе, мешает экономической эффективности – в общем, она является иррациональным вторжением в рациональный мир. Некоторые историки считают только один кодекс чести соответствующим требованиям современного общества: идею индивидуализированной и интернализованной чести, которая якобы гарантирует определенную предсказуемость человеческого поведения в обществе, где люди часто взаимодействуют, не зная друг друга. Они описывают ее как детище романтиков XVIII и XIX вв., не имевших предков в старой Европе.

В данных обстоятельствах концепция национальной чести должна одинаково раздражать как домодернистских теоретиков чести, так и модернистских теоретиков национализма. Первые, вероятно, объяснят ее как дисфункциональный атавизм современности, в то время как вторые могут причислить ее к проявлениям «ложного сознания» националистической «идеологии», следуя утверждению Эрнеста Геллнера о том, что язык национализма вовсе не отражает его природу (см. главу 2.1)[156].

Оба подхода неудовлетворительны, поскольку не объясняют, почему идея «национальной чести» в течение последних двух столетий была столь привлекательна для людей разных сословий, образования и профессий, как для победителей, так и для проигравших в процессе модернизации. Нам необходимо переосмыслить историю чести в целом, чтобы лучше понять роль национализма в ней. Во-первых, вместо того чтобы говорить о крахе чести в современных обществах, нам следует принять концепцию трансформации, согласно которой старые формы чести, как индивидуальные, так и коллективные, были адаптированы к требованиям более гибкой и сложной среды. С этой точки зрения современные насмешки над иррациональностью и разрушительностью традиционной чести, представленной междоусобицами, дуэлями и кровной местью, привели не к новой эре рациональности, а скорее к альтернативным – и не менее иррациональным – формам чести. Во-вторых, вместо того чтобы предполагать быстрые изменения в использовании понятия чести в конце XVIII в., нам следует предположить гораздо более медленную трансформацию, начавшуюся в конце Средневековья и приведшую к параллельному существованию противоположных, но не несовместимых концепций чести в раннюю современную эпоху.

Как будет показано в следующих главах, национальный дискурс XV в. не только ввел новое понятие коллективной чести, но и переплел его с новыми формами чести индивидуальной, разработанными учеными, действовавшими вне традиционных институтов обучения. Однако в этой главе мы рассматриваем только национальную честь как некую коллективную собственность и отвечаем на вопрос, что означала эта концепция по отношению к более старым формам чести в средневековом обществе. Для этого нам необходимо рассмотреть общие изменения в использовании чести в эпоху позднего Средневековья.

Средневековая культура чести служит примером иерархии в орденском обществе и в то же время позволяет понять его внутреннюю динамику. Она иллюстрирует противоречия между идеалом стабильной социальной системы, в которой каждый должен был иметь свое заранее определенное место и придерживаться его, и реальностью все более подвижного, постоянно меняющегося общества, которому приходилось иметь дело со многими людьми и даже целыми группами, поднимающимися и опускающимися по социальной лестнице. Средневековую честь следует квалифицировать как соревновательную категорию, хотя соревнование это и ограничено рангом и положением в обществе вступающих в него людей. «Быть благородным» означало быть достойным вызова, а вызов добавлял человеку чести. Однако любая попытка бросить вызов со стороны человека, стоящего ниже или выше в социальной иерархии, была бесчестной как для претендента, так и для вызываемого. Не могло быть состязания между крестьянином и знатным человеком, как и между христианином и иудеем.

Это правило отнюдь не ограничивалось Средними веками. Оно действовало и в начале XVIII в., когда буржуа Вольтер и шевалье де Роан, обмениваясь оскорблениями, поставили друг друга в проигрышное положение. В итоге Вольтер сперва поплатился за это унизительными побоями от подосланных аристократом слуг, а затем, пригрозив вызвать своего противника на дуэль, – и вовсе посещением Бастилии. Шевалье же покрыл себя позором, опустившись до уровня менее родовитого оппонента.

Рис. 6. Рисунок заседания Констанцского собора (1414–1418) воспроизводит социальную иерархию в пространстве. Папа римский – на самом возвышенном месте в центре, по бокам от него – два кардинала. Епископы – по обе стороны, но на одном уровне с кардиналами, а ученые сидят у их ног, тем самым оказываясь ниже их по статусу. Самый низший уровень отведен зрителям-мирянам из Констанца. Они как и распахнутые двери указывают на публичный характер демонстрации почестей и строгой иерархии внутри духовенства. Prachaya Roekdeethaweesab / Shutterstock.com. Общественное достояние

Выяснение вопросов чести между людьми неравного положения не только наносили ущерб их личной чести, но и угрожали коллективной чести ордена или корпорации, к которой они принадлежали. И в Средние века, и позже индивидуальная и коллективная честь были неразрывно связаны друг с другом. Таким образом, состязания за честь выполняли двойную функцию: они демонстрировали достоинство ордена или корпорации людям, не входящим в их состав, и распределяли «символический капитал» среди людей, входящих в них. Чтобы эти функции выполнялись, честь должна была быть публичной, видимой в идеале всему обществу и обязательно нижестоящим орденам (см. рис. 6). Каждое сообщество, объединенное общей честью, имело набор ритуалов, символов и жестов для демонстрации своей коллективной чести перед другими и обязывало своих членов соблюдать кодекс чести, который, по сути, представлял собой набор правил общественного поведения. Образцом для подражания в этих отношениях с IX по XIX в. был благородный класс как таковой – дворянство.

Примером того, насколько сложной и утонченной стала культура чести к закату Средних веков, может служить средневековое изобретение, окутанное мифами, – турнир. Вопреки распространенному мнению, расцвет турнира пришелся на период позднего Средневековья, когда войны уже пошли на спад. В конце XV в. были предприняты целенаправленные усилия, чтобы право участвовать в турнирах получили люди с безупречно благородной родословной, чьи предки никоим образом не запятнали свою репутацию. Для каждого состязания были установлены определенные правила и назначены судьи, которые следили за их соблюдением. Многие из этих правил предусматривали временную приостановку растущего разрыва в иерархии внутри пирамиды знати; например, в рыцарском турнире – знаменитом поединке между двумя конными рыцарями, сражающимися друг с другом тупыми копьями, – рыцарь имел право бросить вызов королю, и наоборот. А вот иерархические различия между дворянами и простолюдинами, напротив, демонстративно подчеркивались. Большинство турниров проводилось в городах – по возможности в присутствии горожан, которым разрешалось наблюдать за зрелищем только со стороны. Перед этими «городскими крестьянами», чья растущая экономическая и политическая власть уже распространилась на окружающую сельскую местность, дворяне претендовали на абсолютную монополию в сфере самой почетной области – вооруженном конфликте[157] (рис. 7).

Рис. 7. Эта гравюра на дереве с изображением поединка в одном из немецких городов, опубликованная в 1566 г., свидетельствует о традиционном балансе чести/позора. На ней изображена иерархически организованная публика, наблюдающая за двумя склонившимися рыцарями, участниками турнира на городской площади. Списки участников поединка размещены на барьерах, отделяющих знатных участников и зрителей от простых прохожих. Большие и многолюдные трибуны для горожан с обеих сторон построены за барьерами, в то время как две трибуны для высокопоставленных зрителей расположены внутри барьеров: одна на портике главного здания, а другая на деревянных столбах справа. Если поединок представляет собой исключительное состязание за индивидуальную честь между двумя дворянами, то турнир в целом демонстрирует превосходство коллективной чести дворянства перед горожанами, которые, наблюдая за зрелищем, символически принимают навязанную им иерархию. Morphart Creation / Shutterstock.com. Общественное достояние

Турнир как явление также позволяет понять, с какими проблемами столкнулась традиционная культура чести в эпоху позднего Средневековья. Как уже говорилось, его популярность среди знатных сословий была связана с тем, что он представлял собой рыцарский идеал войны, который все больше расходился с военной реальностью, где большие пехотные подразделения состояли из простолюдинов и были рассчитаны на огромные потери. В этом отношении вклад аристократии в развитие понятия чести на турнирах отражал скорее попытку отвести угрозу снизу, чем уверенную демонстрацию неоспоримого превосходства. Демонстративный отказ дворян от состязаний с горожанами фактически указывал на то, что они уже были втянуты в конкуренцию с ними. Семьи, главенствующие в городах, были не только намного богаче низшей аристократии, но и более важны для королей и князей – и как налогоплательщики, и как советники.

Действительно, традиционная «экономика чести» имеет тенденцию «перегреваться», как только баланс сил в обществе меняется и социальная мобильность начинает разрушать устоявшуюся форму единого порядка. Она функционирует должным образом, лишь когда люди разных сословий в целом согласны с иерархией, в которую включены, и, следовательно, способны избегать потенциально бесчестных столкновений. Как правило, чем стабильнее традиционное общество, тем меньше сил уходит на конфликты чести. Меньше людей в подобном обществе в принципе могут конфликтовать, а столкновения сопровождаются более строгими ритуалами. Если же посмотреть на это с другой стороны: когда число восходящих по социальной лестнице становится слишком большим, чтобы их могли без труда ассимилировать высшие слои общества, старые элиты сталкиваются с противоречивой задачей – им приходится вступать в конкуренцию с поднимающимися снизу классами, чтобы вернуть их на прежние позиции, но в то же время они вынуждены отказываться признавать, что они вообще конкурируют.

Единственным выходом для простолюдинов из этой ситуации были замаскированные оскорбления, нападки, сопровождаемые показным безразличием. С другой стороны, для представителей восходящего класса цель состоит в том, чтобы достичь статуса достойных соперников, подражая способам отличия старой элиты и публично вызывая ее членов на соревнование. Как следствие, возникают конфликты на почве чести, которые в итоге разрешаются на различных условиях, и конфликты эти легче обостряются, поскольку они больше не ограничены ритуальной процедурой, соответствующей взаимоприемлемому протоколу. Неожиданное столкновение Вольтера с шевалье де Роганом – довольно поздний, однако типичный пример подобных обстоятельств.

Во многих отношениях XV в. соответствовал модели традиционного общества чести, потрясенного беспрецедентной социальной подвижностью. Богатые патриции и купцы стремились к дворянскому статусу, отказываясь от бизнеса или скрывая свою коммерческую практику, покупая земельные поместья и выпрашивая дворянские титулы. Границы между орденами еще больше размывались из-за многих клириков, особенно высших церковных чинов, которые предпочитали светский образ жизни, престиж и комфорт придворной среды духовному авторитету нарочито скромного существования – даже ценой усиления антиклерикализма. А поскольку новая поросль ученых-гуманистов громко заявляла, что представляет собой «духовное дворянство» (nobilitas animi) более высокого достоинства, чем «наследственное дворянство» (nobilitas sanguinis) второго порядка, аристократия в целом и мелкое дворянство в частности увидели, что их традиционные претензии на высшие почести и высшее звание оспариваются сразу с нескольких сторон.

Следствиями этой ситуации стало, среди прочего, и усиление конфликтов между городской и земельной элитой, а также между духовенством и мирянами, а также растущая неуверенность многих групп и отдельных людей в собственном статусе и месте в обществе; и, наконец, – растущая склонность к новым концепциям коллективной и индивидуальной чести, которые обещали большую стабильность статуса, чем та, что была прежде.

На этом фоне изобретение национальной чести в XV в. можно понимать и как симптом, и как попытку лечения традиционной культуры чести, вышедшей из-под контроля. Но прежде чем мы сможем увидеть, как и почему она сочетала в себе эти две противоположные функции, нам необходимо прояснить новые грани национальной чести по сравнению с традиционной культурой чести.

В отличие от более старых концепций коллективной чести, которые в первую очередь были направлены на иерархические отношения (как восходящие, так и нисходящие) с другими общинами чести, национальная честь классифицировала другие нации как равные. Она проводила границы сообщества в соответствии с сочетанием лингвистических (lingua), поведенческих (mores), территориальных (regna) и космографических критериев, но не в соответствии с порядком и рангом. Иными словами, в данное понятие входили князья и крестьяне, солдаты и священнослужители, образованные и невежественные. Это не значит, что она сглаживала социальные иерархии; она дополняла иерархические представления о чести, не ставя их под сомнение. Ремесленник по-прежнему вносил вклад в национальную честь как ремесленник, дворянин – как дворянин, а князь – как князь. Но когда ремесленник создавал полезное новшество, он разделял его престиж с дворянами и князьями своей нации.

Раннее выражение этой идеи можно найти в колофоне одной из первых гравюр, выпущенных после изобретения печатного станка в 1460 г. В нем «чудесное согласование, пропорции и гармония штанцформ и шрифтов» сравнивались с «прославленной немецкой нацией, которую Божья милость соизволила предпочесть и выделить над всеми другими народами Земли столь возвышенным гением и дарами свободы»[158]. Вероятно, печатником этой книги был Иоганн Гутенберг, которого несколько десятилетий спустя гуманисты эпохи Возрождения прославили как немецкого национального героя.

Единственными группами, которые не могли быть полностью интегрированы в нацию, были те, кто, как правило, считался неспособным претендовать на честь: несвободные люди. Это относилось и к феодально зависимым крестьянам, и к женщинам (пусть и в меньшей степени). Правовой статус свободы был необходимым условием как индивидуальной, так и коллективной чести, потому что только те, кто имел полное право утверждать, что принимает самостоятельные решения и несет полную ответственность за свои действия, могли быть вознаграждены честью и наказаны позором. Зависимые люди лишь пассивно наслаждались или страдали от подвигов господина на поприще чести. Следовательно, построение нации как сообщества чести также объясняет, почему идея свободы была – и остается – ключевой для национализма. Как отдельный человек должен быть свободен, чтобы разделять и приумножать национальную честь, так и национальное сообщество в целом должно быть свободно от внешнего влияния, чтобы выступать в качестве облеченного честью единого целого.