Однако конкретные корпорации превращались в абстрактные сообщества не в университетах, а на Великих церковных соборах позднего Средневековья. Решающие события произошли на Констанцском соборе, который длился с 1414 по 1418 г. Целью созыва Собора стало разрешение Великого западного раскола, который продолжался с момента возвращения папства в Рим при Григории XI в 1376 г. Когда начался Собор, три папы одновременно претендовали на роль единственного, и все они поддерживались различными светскими властями. Окончательное решение кризиса было невозможно без глобальной реформы Католической церкви, и поэтому дела Собора фактически касались всего христианского мира. Короли и князья направили в Констанц своих лучших советников, чтобы повлиять на ход событий в свою пользу, а некоторые из них даже явились сами, чтобы высказать свое мнение во время дебатов.
Таким образом Констанцский собор стал центром как политического конфликта, так и невиданного в Западной Европе интеллектуального обмена. Что касается ученых людей, то на Соборе должны были присутствовать все, кто был хоть сколько-нибудь сведущ. Среди самых известных участников были богословы Жан Жерсон (1363–1429) и Пьер д'Альи (1350–1420), юристы Франческо Дзабарелла (1360–1417) и Гийом Филластр (1348–1428), гуманисты Поджо Браччолини (1380–1459) и Мануил Хрисолор (1355–1415). И, пока Хрисолор отошел к Господу вскоре по прибытии в Констанц, а Поджо отправился на поиски древних текстов в библиотеки близлежащих монастырей (самой замечательной добычей стал полный текст Institutio oratoria («Наставлений оратору») Квинтилиана), знатоки канонического права и теологии в ходе жарких дебатов установили формальную процедуру обсуждения и принятия решений на Соборе.
Центральным элементом этих процедур было разделение участников голосования на четыре нации: галльскую (natio Gallicana), италийскую (Italica), англиканскую (Anglicana) и германскую (Germanica). Их создание как таковое не вызвало возражений, поскольку нации уже играли определенную роль на предыдущих церковных соборах. Впервые они были введены на Втором Лионском соборе в 1274 г., где их в общих чертах смоделировали на примере французских университетов. Далее, на каждом последующем Соборе вплоть до Констанцского они вводились в той или иной форме, не обладая, однако, официальной функцией и, таким образом, имели лишь второстепенное значение.
В 1414 г. ситуация должна была кардинально измениться. Во-первых, Собор решил набирать членов дискуссионных комитетов из представителей именно наций, а не из церковных провинций, как это делалось ранее. Во-вторых, поскольку итальянцы с самого начала составляли численное большинство и почти единогласно поддерживали антипапу Иоанна XXIII, многие священнослужители из остальной Европы пытались наделить прочие страны основными избирательными правами, чтобы обойти голосование по головам на ассамблее. После ожесточенной борьбы им это удалось. Каждая нация могла избирать своего президента, выбирать своих прокураторов, создавать свой герб, проводить свои заседания в соответствующем зале ассамблеи, направлять своих делегатов в комитеты и, что самое главное, проводить единое голосование для всех своих членов.
Однако предоставление нациям столь беспрецедентной власти оказалось лишь прелюдией к новой борьбе за власть, которая развернулась в подсобных помещениях городских монастырей и велась с помощью переговоров и научных трудов. На этот раз это был многополярный конфликт за контроль над каждой нацией. Основной ажиотаж вызвали крупные светские игроки: королевства Франция, Англия, Кастилия, Арагон и Священная Римская империя. В ходе всего этого процесса значение понятия «нация» (natio) кардинально изменилось.
В начале Собора император Сигизмунд провозгласил, что будет стоять над нациями, чтобы выступить в роли покровителя всей церковной ассамблеи, которая в итоге собралась в одном из городов его империи. Осознав, однако, что в этой вышестоящей роли он лишит себя всякого реального влияния, он изменил тактику и объявил, что хочет играть ведущую роль в трех разных нациях, поскольку его власть простирается на народы и земли Германии, Галлиии и Италии. Однако, когда 19 марта 1415 г. Сигизмунд посетил заседание Галликанского собора, французские прелаты не уклонились от скандала: они отказались совещаться в присутствии чужака и благополучно потребовали его исключения из собрания. Уже через год после начала работы Собора император был вынужден осознать, что его власть ограничивается лишь одной нацией – германской[138].
Собор продолжался уже два года, когда прибыли прелаты и светские посланники с Пиренейского полуострова. То была небольшая группа, вскоре, впрочем, наделавшая много шума в городе. Они обратились с просьбой сформировать пятый избирательный орган – испанскую нацию (natio Hispanica). Просьба была одобрена благодаря активной поддержке Gallicana, члены которой почувствовали шанс бросить таким образом вызов Anglicana. Вскоре новоиспеченная natio Hispanica оказалась поглощена урегулированием междоусобиц подданных кастильских, арагонских и португальских королей, а Gallicana способствовала включению Anglicana в Germanica. Для достижения своей цели члены natio Gallicana в основном оперировали цифрами. По их мнению, англиканцам не хватало достаточного количества епархий, жителей, городов и церковных провинций, чтобы считаться независимым избирательным органом, а поскольку христианство состоит только из четырех частей, то самая маленькая «нация» (natio) должна была исчезнуть[139].
Чем руководствовались члены natio Gallicana? В значительной степени они так косвенно продолжали сражения Столетней войны. Всего за год до этого, в 1415 г., французская корона потерпела сокрушительное поражение от малочисленной английской армии при Азенкуре, от которого она к тому моменту так и не оправилась. На совете французский король Карл VI был назван «достойнейшей и превосходнейшей частью» галльской нации, и именно через ее прелатов он пытался свести к минимуму влияние своего врага на политические процессы[140]. Поскольку natio Anglicana действительно в значительной степени контролировалась королем Генрихом V, слом ее власти сулил практическое решение этой задачи.
Вряд ли стоит удивляться тому, что англиканские прелаты отреагировали на это с большим энтузиазмом. Они опубликовали меморандум, в котором изложили основные требования к нации на Соборе: общее происхождение и образ жизни, охват, сходный с другими нациями, и несколько языковых групп[141]. В этих требованиях не было никакой высшей логики, поскольку они являлись по сути завуалированным автопортретом. Меморандум бил галлов их же оружием, позаимствовав их количественный подход, но творчески переработав критерии. Чтобы парировать французские упреки в недостаточной численности англичан, авторы документа включили в свой состав ирландских, валлийских и шотландских клириков, хотя те ни к чему подобному не стремились – если вообще присутствовали в Констанце[142]. Теперь англиканская община могла похвастаться целым коллективом полиглотов, тем более что к ней относились и английские владения в Аквитании. Именно поэтому количество языков было быстро возведено в ранг ключевого критерия нации.
Несмотря на импровизированный характер английского ответа, французам нечего было добавить к дискуссии. И снова ее ход перевернули события, развернувшиеся вдали от Боденского озера. Король Генрих благодаря хитроумно созданным союзам и дальнейшим военным успехам использовал свое закулисное влияние и добился того, что число наций осталось на уровне пяти до конца работы совета.
Все перебранки по поводу определений, составов и конституций наций ясно показывают, что они не смогли сформировать то, на что надеялись сторонники сильной и независимой Церкви: корпораций, способных противостоять давлению светской власти. Даже некоторые из тех, кто следовал королевским директивам и сражался на передовой кабинетной войны, винили королей и князей во вражде между нациями. Пьер д'Альи, например, утверждал, что спор о старшинстве между королями распространился и на констанцские монастыри, потому что нации слишком зависели от королевской власти. Чтобы восстановить церковную автономию Собора, он предложил в будущем делить его участников по аналогии с церковными провинциями[143].
Сам не осознавая, д'Альи коснулся критической точки. Едва нации получили политическую власть, они стали рассматриваться как представительные органы частей христианского мира[144]. Именно идея представительства стала решающим отличием наций от университетов. И именно эта идея стала причиной конфликтов, поскольку вместе с ней возник нерешенный вопрос: какой частью христианства является нация? Представляла ли она светскую или церковную единицу? И выражает ли она волю королей, клириков или же всего христианского населения? Несмотря на несколько попыток прояснить значение термина, споры только усилили его двусмысленность и эмоциональность. Введенный как прагматическая категория, не имеющая идеологического веса, термин «нация» (natio) в течение нескольких лет превратился в крайне политизированное и ожесточенно оспариваемое понятие.
Когда папа Мартин V в 1418 г. заключил конкордат с «отцами, прелатами, докторами и прочими, про которых говорили, что они представляют и образуют (repraesentantes et facientes) natio Germanica на Генеральном соборе в Констанце», он даже предположил, что нации (nationes) были одновременно и представителями, и представляемыми. Для папы эта формулировка, полная внутреннего напряжения, была попыткой спасти нации как составные части Церкви как на Соборе, так и по его завершении. Однако попытка эта была тщетной, поскольку вскоре они превратились в абстрактные сообщества, представляемые отныне светскими правителями.
Как развивался этот процесс? Он также берет свое начало на Констанцском соборе и в самом начале представлял собой еще одну попытку справиться с семантической двусмысленностью понятия «нация» (natio). В самом начале, когда отцы Собора заметили, что претендентов на статус «нация» (natio) гораздо больше четырех или пяти предложенных, они обозначили различие, которое впоследствии стало широко использоваться. Они говорили о главных нациях (nationes principalis), когда имели в виду официальные органы голосования в совете, и о нациях частичных (nationes particulares), когда обращались к более крупным сообществам за пределами совета, определяемым общим происхождением, территорией или языком и представленным в Констанце только как части главной нации (natio principalis). Предполагаемое число наций частичных (nationes particulares) сильно варьировалось, но могло достигать тридцати шести[145].
То, что вначале казалось ясным различием, вскоре еще больше усложнило ситуацию. Эти два термина весьма озадачили тех немногих привилегированных, что могли претендовать на двойной статус – как члены и главной нации (natio principalis), и нации частичной (natio particularis). В спорах между французскими и английскими прелатами эти две категории неоднократно размывались. А позднее, когда немцы, чья главная нация (natio principalis) включала в себя большую часть империи, а также Скандинавию, Польшу, Латвию, Хорватию, Венгрию и Богемию, оказались неспособны четко различать свои собственные нации, эти два термина определенно устарели. Однако то, как слились воедино главная нация (natio principalis) и нация частичная (natio particularis), можно считать революционным для зарождения национализма.
К концу Собора высокочтимый немецкий юрист Иов Венер, член natio Germanica и советник императора Сигизмунда, написал амбициозный реформаторский трактат, в котором он определил «нацию» (natio) в соответствии с концепцией главной нации (natio principalis): «Я понимаю нацию в соответствии с разделением наций на этом Святом Вселенском соборе в Констанце и в соответствии с их разделением на будущих соборах»[146]. Однако, когда он критиковал избыточное представительство французских и итальянских прелатов в курии и призывал к избранию немцев в коллегию кардиналов, то перешел к концепции нации (natio), включавшей по крайней мере всех клириков немецких земель:
Не имеет значения, если кто-то говорит: немцы владеют империей, <..> и потому они должны отказаться быть причастными своему духовному отцу, папе римскому, и мистической плоти, и Коллегии кардиналов… Ничего не значит также, если кто-то говорит: немцы не хотят быть кардиналами, поскольку Майнцу, Кёльну, Триеру и другим неоднократно предлагали кардинальство, и они не принимали его. На это я отвечаю: если бы кардинальство было предложено выдающимся докторам богословия или провинциалам, приорам, магистрам или служителям орденов или подобным людям из немецкой нации, возможно, многие бы согласились![147]
Как будто инсинуаций Венера о намеренной дискриминации членов немецкой нации было недостаточно, позже он расширил свои обвинения в адрес итальянцев до подлинной теории экономического и культурного заговора. Теперь все немцы, независимо от сословия и ранга, представлялись жертвами итальянской эксплуатации и клеветы:
Золото и серебро в Германии теперь редкость, так что даже император мира, живущий в Германии, не имеет их в избытке; рудники в Богемии, Венгрии, в окрестностях Гослара и в других местах Германии истощены. В Италии же можно найти золото и серебро. Кроме того, горстка порочных итальянцев ненавидят и высмеивают немцев. Они говорят: итальянцы видят двумя глазами, французы – одним, немцы – ни одним. Более того, они даже говорят, что мул итальянца мудрее немца[148].
Похоже, что Венер познакомился в Констанце кое с кем из ранних итальянских гуманистов, которые, следуя образцу, установленному Петраркой, демонстрировали свое культурное превосходство с показным презрением ко всем ученым к северу и западу от Альп. Трудно сказать, кого Венер действительно причислял к немцам и как представлял себе Германию (Germania). Венгрия, к примеру, не была частью Священной Римской империи, а немецкоязычное население не являлось в ней доминирующим. Но становится ясно, что Венер воспринимал обращение с немецкой нацией в Констанце как симптом гораздо большего межкультурного и политического конфликта. Как следствие, Венер уже не мог провести различие между представителями и представляемыми natio Germanica на Соборе и поэтому описывал и тех и других в одинаковых терминах. То, что касалось немецких клириков на Соборе, теперь касалось всех немцев, и наоборот.
Культурная логика, позволившая объединить такие разрозненные сообщества, заключалась в понятии чести. Подобно «нациям» в университетах, нации на Констанцском соборе заявляли о себе как о корпорациях, претендующих на коллективную честь и достоинство каждого своего члена. Это понимание нашло отражение в официальной лексике, использовавшейся на Соборе. Английские делегаты защищали «прославленную» natio Anglicana, sive Britannica от французов в 1416 г., а папа Мартин V заключил конкордат с также «прославленной» natio Germanorun в 1418 г.[149] Тот же конкордат, предположительно к облегчению и удовольствию Венера, разрешил чрезвычайный прием кандидатов в кардиналы, и причиной данного решения стала «честь наций» (pro honore nacionum)[150].
На латынь слово «прославленный» или «знаменитый» переводится как inclitus. Древние и средневековые авторы уже использовали его, чтобы подчеркнуть исключительную честь полиса или сообщества, но они не могли представить себе, как можно приписать его к существительному «нация» (natio)[151]. Такое совмещение слов стало возможным только благодаря средневековому обозначению определенных корпораций как нации (nationes). А с новым пониманием наций (nationes) как представительных органов и последующим смешением наций главных (nationes principales) и частичных (particulares) в Констанце коллективная честь корпораций оказалась перенесена на абстрактное сообщество, преодолевшее барьеры средневекового общества орденов.
На Констанцском соборе стало очевидно, что недооценка наций как сообществ чести имеет оборотную сторону, недооценивать которую не стоит, ведь она еще больше усилила культуру конкуренции, в которой проходили переговоры о реформе Церкви. Если все значимые решения Собора были сопряжены с риском прославить или опозорить ту или иную нацию, то стало вовсе тяжело находить решения. Чтобы уменьшить нежелательные побочные эффекты борьбы за коллективную честь, анонимный автор из natio Germanica предложил ротацию папства от одной нации к другой. Он надеялся, что «ревность между нациями по поводу папства» уменьшится в рамках регулируемого соревнования, потому что «стало бы ясно, какая нация является лучшим кандидатом, если бы о них всех были написаны хроники»[152]. Направлять потенциально разрушительное соперничество путем введения ротации должностей и общественной оценки являлось сложным подходом и, кроме того, имело большое будущее в истории национализма. Однако в сильно политизированных условиях Констанца у такого подхода не было шансов на реализацию.
Эффект от борьбы совета со своими нациями был мгновенным и долговременным: язык национальных чести и позора быстро вышел на сцену светской политики и изменил писаную пропаганду европейских королей и императора. Теперь «нация» (natio) стала означать политическое, культурное и языковое сообщество, населяющее собственную территорию и разделяющее исключительную честь среди всех своих членов.