Широко распространено мнение, что средневековое общество было статичным, в отличие от того, что существовало как до, так и после него. Такая оценка может отражать средневековые идеалы, но вряд ли средневековые реалии. На протяжении большей части Средневековья добрые христиане были столь же склонны к перемещениями, как и их древние предки, а может, даже более. Но по-другому. Людей, находящихся в движении, как правило, разделяли в зависимости от цели их путешествия: иногда это происходило в дороге, иногда только в пункте назначения. В часто посещаемых городах существовали разные жилища, места для ночлегов или даже целые районы для купцов, паломников, рыцарей и студентов.

Начиная с XII в. купеческие кварталы, университеты и другие городские учреждения, в которых проживало много иностранцев, начали делить своих обитателей на различные группы, каждая из которых охватывала свой определенный регион общей территории. Эти группы стали называться нациями (nationes), в результате чего термин превратился из личного в коллективный маркер происхождения. Однако до современного значения понятия «нация» было еще далеко. Членство в «нации» сохранялось только на время пребывания в соответствующем городском учреждении. Иными словами, оно оставалось для чужаков нацией до тех пор, пока они не отправлялись домой.

Кроме того, назначением, определением и внедрением наций каждое учреждение придерживалось своих собственных правил. Они могли варьироваться от прагматических рассуждений до теологической мистики чисел, причем самые широкие вариации наблюдались в новых храмах учености – университетах. Например, Оксфордский университет учредил две «нации», названные Бореалис и Аустралис (Северная и Австралийская), которые были разделены рекой Трент. Это касалось исключительно Британских островов, поскольку студентов с континента здесь практически не было. Влияние этих национальных объединений на университетскую жизнь оставалось незначительным, а об автономии и речи не шло[132]. В гораздо более престижном на тот момент Болонском университете, напротив, было создано девятнадцать «наций», три из которых относились к цитрамонтанам – жителям итальянского полуострова, и шестнадцать – к ультрамонтанам; количество и названия могли меняться со временем, но сами группы сформировали прочную структуру. Одной из главных функций «наций» было предоставление правовой защиты иностранным ученым в пределах стен средневековых городов[133].

Если Оксфорд и Болонья по численности провозглашенных «университетских наций» представляли крайние точки, то Парижский университет с его четырьмя «нациями» был примерно посередине. Он обозначил галльскую, пикардийскую, нормандскую и английскую «нации» и не стал раздувать их число из чисто практических соображений: если студенты, которых отнесли к галльской «нации» (natio Gallicorum), приехали в основном из региона Иль-де-Франс, то к английской «нации» (natio Anglorum) причислили уроженцев значительной части Центральной и Восточной Европы[134]. Хотя такую модель «университетских» наций переняли и другие университеты, в Париже она имела и собственные особенности. «Нации» состояли не из студентов, а из магистров, и набирались они исключительно с факультета искусств, в то время как высшие факультеты – медицинский, юридический и теологический – не имели к ним никакого отношения.

Даже если «нации» в средневековых университетах имели не особо много общего с нациями в более позднем понимании, они стали важным шагом на пути к их формированию.

Подобно другим городским сообществам, таким как гильдии и конфедерации, большинство «наций», по крайней мере на континенте, были организованы как корпорации. У них была институциональная структура с прокурором во главе; они культивировали особые ритуалы и назначали собственные праздники; они поклонялись святому покровителю и обладали святилищем, в котором хранили свои печати, флаги, одежды и реестры.

Приняв форму корпорации, члены «нации» претендовали на коллективную честь, которая передавалась от тех, кто покидал сообщество, к тем, кто него входил. Это побуждало представителей «нации» вести себя уважительно, по крайней мере на публике, и противостоять возможным оскорбительным вызовам со стороны чужаков. Как следствие, принадлежность к почетной общине давала много поводов для конфликтов; соответственно, история университетских «наций» полна ожесточенного противостояния с другими «нациями» или даже с муниципалитетом[135].

О том, что значило блюсти корпоративную честь, можно узнать в резолюции, которую алеманнийская[136] «нация» (natio Alamanniae) Орлеанского университета приняла в 1382 г. Она ограничивала публичное выступление членов сообщества мерами, которые, вероятно, были не слишком популярны среди студентов: они не должны собираться в тавернах и других общественных местах, потому что могут нанести ущерб чести (decus) и достоинству (maiestas) «нации» (университетской, размеется), будучи втянутыми в драку; они не должны собираться в городе ночью, «когда темнота и клевета более склонны преобладать над правдой», и сразу после ужина, «потому что, когда голова оплывает от вина, а желудок переполнен едой, способность к анализу притупляется, и человек легче вступает в ссору»[137]. Наконец, в указе даже содержался призыв не использовать больше немецкий на публике, поскольку он звучит грубо и необработанно. Эта последняя мера указывает на то, что жаргон тоже может стать характерной чертой «нации» – хотя в этом случае им не стоит гордиться. Так или иначе, с появлением в дискурсе языка тень более крупного сообщества уже нависла над малой сценой университетских корпораций.