От Античности до позднего Средневековья слово «нация» (natio) обычно не имело позитивного политического или эмоционального значения. В отличие от того же понятия «родина» (patria), оно должно было претерпеть еще более глубокую и скорую трансформацию, чтобы стать основным термином и эпонимом национализма. Эта трансформация началась в начале XV в. и завершилась к его исходу.

«Нация» (natio) происходит от латинского nasci, что буквально означает «родиться». Римляне использовали это слово для обозначения места или провинции своего рождения в пределах Римской империи: можно было быть сицилийцем, македонцем или далматинцем «по рождению» (т. е. natione). Это выражение часто использовалось в кратких жизнеописаниях на надгробиях. Оно редко подразумевало принадлежность к одноименной общине, члены которой имели общую историю и склонности. В переменчивом обществе это скорее обозначало индивидуальное место происхождения, и в большинстве случаев оно не имело дальнейшего политического или культурного значения.

Однако в других контекстах понятие «нация» (natio) действительно могло обозначать культурное сообщество с уникальным языком, родословной и стилем жизни. В этом смысле оно обычно сопряжено с такими характеристиками, как «варвар» (barbara), «посторонний» (externa) или «чужак» (aliena). Оно обозначало чужеземцев, находящихся за пределами «цивилизованного» мира, и подчеркивало культурный разрыв, отделявший римлян от остальной части человечества[128]. Так или иначе, считалось, что народ Рима (populus Romanus) является воплощением стройного законодательства и рациональной политики, а нациями (nationes) якобы движут законы кровных уз и слепые эмоции.

В ходе христианизации и даже последующего распада Римской империи уничижительное значение слова «нация» (natio) никуда не исчезло. Оно сохранились, потому что термин обрел новое, двойственное значение. Латинский перевод Библии, сделанный Иеронимом Стридонским в конце IV в., положил начало тому, что все народы за пределами иудеохристианского мира стали называться нациями (nationes). Вскоре populus Christianus («христианский мир») был противопоставлен языческим nationes («народам»). Вместе с этой семантической перестройкой термин «варвар» стал применяться к язычникам и еретикам. Таким образом, католическая церковь смогла узаконить свою миссионерскую агрессию, используя ту же риторику, которую римляне использовали для оправдания своих завоеваний. Раннесредневековые письма папы римского королю франков содержали стандартную молитву: «Пусть Господь даст ему привести все варварские народы под наш вечный мир»[129].

Если «нация» (natio) было давним, привычным словом для обозначения чужаков – отверженных, как могло случиться, что ученые и правители XV в. стали регулярно произносить на латыни natio inclita, что на их родных языках означало «великая (славная) нация»?[130] И почему к концу XV в. римский император заговорил о своей любви к народу Германии и призвал имперские сословия объединиться против «чужих языков» ради «чести германской нации»?[131] Чтобы ответить на эти вопросы, мы должны вернуться к значению слова natio («нация»), запечатленного в римских эпитафиях. Именно постоянное использование этого термина в качестве личного индикатора географического происхождения позволило ему стать политически и эмоционально заряженным и превратиться в обозначение как коллективного «я», так и коллективных «других».