Второе сословие – дворянство – было не единственной мишенью королевского законодательства, творимого во славу отечества. Еще более острыми, по крайней мере во Франции, были конфликты с первым сословием, духовенством. Для финансирования своих военных кампаний против Англии и Фландрии в конце XIII – начале XIV в. король Филипп IV (1268–1314) неоднократно пытался обложить духовенство своего королевства налогами во имя необходимости и защиты и призывал французских епископов одобрить его требования, несмотря на яростное сопротивление со стороны папы Бонифация VIII. Конфликт между королем и папой перерос в длительную дипломатическую борьбу, за которую Филипп и его первый министр и юридический советник Вильгельм Ногаретский (ум. 1313) в итоге поплатились отлучением от церкви, а папа – жизнью. Вскоре после его смерти папство попало в «вавилонский плен» под властью французского короля в Авиньоне. Таким образом, католическая церковь стала одним из первых средневековых институтов, осознавших, что патриотическая пропаганда может привести к чему-то большему, чем пустые слова.

Однако после подъема королевского патриотизма и правовой трансформации европейских монархий пострадала и сама империя. После переезда папства в Авиньон римские императоры оказались в крайне неудобной ситуации, подвергаясь единодушным нападкам со стороны французских королей и французских же пап на их юридическое превосходство над другими светскими властями. Более того, их традиционное стремление к вселенскому верховенству, основанному на концепции translatio imperii (раздел 3.3), теперь было оспорено всеми теми европейскими королями, которых их юристы представляли императорами в своих собственных королевствах.

Хуже того, немецкие династии, поочередно занимавшие императорский трон в позднем Средневековье, стремительно отставали от западных монархий в двух важнейших областях: они не могли захватить контроль над территориями в нечетких границах империи, и их власть ограничивалась родовыми поместьями, и они не смогли окружить себя учеными юристами, которые помогли бы поддержать их властные притязания. В середине XIV в. французский король и папа римский имели в своем распоряжении сотни юристов, по большей части – легистами, в то время как император располагал лишь горсткой юристов, большинство из которых были канонистами. Поэтому если император и получал юридические советы, то зачастую от высших духовных лиц, таких как церковные князья, которые первыми стали нанимать юридически подкованных советников в империи – или даже сами изучали римское право, прежде чем подняться по церковной карьерной лестнице. Но, защищая императорскую корону от внешних вызовов, они, конечно же, следовали прежде всего своим собственным планам.

Что оставалось делать в этой щекотливой ситуации обладателям императорского трона? Чтобы не оказаться в изоляции, они уже не могли просто придерживаться старых богословско-исторических доказательств своих прав на всеобщее господство. Вместо этого они должны были приспособиться к новой юридической игре, которую вели канонисты и легисты их главных противников. Самые значительные попытки переломить ситуацию с папой и будущими императорами с помощью собственных юридических средств произошли во время правления императора Людовика IV (1282–1347); он был избран римским королем (rex Romanorum) в 1314 г. немецкими принцами-выборщиками, однако ему отказали в императорской короне, а позже даже отлучили от церкви. Сделал это папа Иннокентий XXII, юридически подкованный француз, отстаивавший главенство папы над империей под опекой французского короля в Авиньоне. Такая официальная позиция папы унижала не только самого императора, но и князей-курфюрстов, что предоставляло редкую возможность для (более или менее) согласованных действий в Германии.

В двух одновременных попытках, начиная с 1338 г., Людовик IV и князья-курфюрсты издали декреты, которые должны были уменьшить право папы на одобрение избрания нового императора. В то время как король объявил кандидата, избранного немецкими князьями, «истинным королем и императором» (verus rex et imperator), низводя папское одобрение до акта, не имеющего никакого юридического значения, сами князья заняли более осторожную позицию: они передали избранному королю все права управления в пределах территориальных владений империи независимо от реакции папы, но не сам титул императора и не достоинства вселенского верховенства. Здесь статус империи уже был практически приравнен к монархии, чтобы предотвратить вмешательство папы в императорские выборы.

Примерно в то же время юридический советник епископа Вюрцбургского, Люпольд Бебенбургский (ок. 1297–1363), предпринял третью, неофициальную попытку отстранить императора от папской власти. Подход Люпольда был, безусловно, самым изощренным из трех и мотивировался, по словам самого автора, «ревностным радением к немецкому отечеству» (zelus fervidus patrie Germanie). Люпольд, изучавший право в Болонье, пошел по тому же пути, что и князья-курфюрсты, но гораздо дальше. В своем Tractatus de iuribus regni et imperii Romanorum («Трактате о правах королевства и Римской империи»), завершенном к 1339 г., он утверждал, что процесс выборов римского короля в Германии имел такой же юридический статус, как и престолонаследие в монархиях[120]. Как только князья-курфюрсты назвали имя нового короля от имени «немецкого народа» (populus Germanie), тот получал полный контроль над своим королевством, поскольку, как следовало из слегка подправленной Люпольдом версии знаменитого юридического предложения: «король или избранный король не признает ничьего превосходства»[121]. Другими словами, одобрение выборов папой римским не имело никакого юридического значения, а его право на присвоение титула императора не имело никаких дальнейших правовых последствий. По мнению Люпольда, удел римского короля заслуживал титула imperium[122], поскольку включал в себя три королевства, перешедшие к Карлу Великому в результате транзита верхновной власти (translatio imperii): Италию, Бургундию и, наконец, Германию, истинную преемницу Рима.

Решение Люпольда, возможно, и было эффективным для противодействия нападкам папы на императора, однако оно низвело императора до уровня других западных королей. В нем признавалось, что император не обладал властью над другими королями, не говоря уже о вселенском владычестве; его единственным отличием был символический вес его титула и связанная с ним традиционная ответственность за защиту христианской церкви.

Чтобы отстоять это символическое отличие от притязаний других королей на императорскую корону, Люпольд выдвинул еще одну аргументацию, которая была направлена конкретно против французов, поскольку они тоже утверждали, что их королевство находится в прямой линии наследования от правления Карла Великого и что их короли происходят от Каролингов. Чтобы подорвать подобные притязания, Люпольд разработал цепочку рассуждений, которая стала популярной среди немецких гуманистов более полутора веков спустя. С одной стороны, он утверждал, что французы вовсе не являлись чистыми потомками франков, народа Карла Великого, а смешались с коренными галлами; поэтому он назвал их Francigenae, т. е., в вольном переводе, «французскими бастардами», а французского короля назвал rex Galliae («король Галлии»), отказав ему в титуле rex Franciae («король Франции»). С другой стороны, он выдвинул еще более весомый культурный аргумент, отвечая на анахроничный вопрос о том, являлись ли и Карл Великий, и франки на самом деле немцами или французами. Опираясь на литературу прошлых веков, он привел доказательства лингвистические, географические и генеалогические. Карл Великий, утверждал Люпольд, имел отца-немца, родился в немецком Ингельхайме близ Майнца, давал ветрам и месяцам немецкие имена и принимал законы на немецком языке. «Из всего этого следует, – заключал он, – что подлинно франкский Карл был германцем и, следовательно, что империя перешла не только к королям франков лично, но и к германцам, потому что она досталась его сыновьям и потомкам, которые были германцами». Здесь политический спор уже формируется культурными средствами, и мы даже можем обнаружить раннее появление более поздней веры в то, что и те, кто управляет, и те, кем управляют, естественно, имеют одну и ту же родословную, законы и язык.

Попытка Люпольда юридически освободить римского короля и императора от иностранного вмешательства имела, однако, один серьезный недостаток: чтобы провозгласить его императором в пределах собственного королевства, он должен был пренебречь широкой автономией, которой пользовались немецкие князья. Другими словами, в том, что касается контроля над германскими землями, Италией и Бургундией, римский король даже не мог претендовать на равное положение с иностранными королями. У него не было достаточной власти, чтобы повышать налоги на большей части территории своего королевства, и он не мог рассчитывать на военную поддержку со стороны большинства германских князей и городов, не говоря уже об императорских территориях во Франции и Италии.

Люпольд не стал рассматривать эту дилемму в своем Treatise («Трактате»), но предложил своего рода противовес в другой публикации, в которой настоятельно призвал немецких князей к патриотическому долгу. Это произведение принадлежит к интригующему литературному жанру, который лучше всего назвать юридической поэмой. Озаглавленная Ritmaticum querulosum et lamentosum dictamen de modernis cursibus et defectibus regni ac imperii Romani («Рифмованное, жалобное и скорбное изречение о современном ходе и недостатках Римского королевства и империи»), она состоит из 180 рифмованных строф, сопровождаемых 31 пояснением на полях, усиливающим юридическое содержание стихотворения. Хотя она была переведена на немецкий язык другим автором еще в 1341 г., вскоре она была предана забвению и вновь обнаружена только в 1841 г.

Итак, история гласит: как-то весной лирический герой Люпольда встречает одинокую, но величественную и прекрасную даму в трех коронах. Она представляется как «Священная Римская империя» и рассказывает свою биографию, начиная с долгого переселения из Рима в Германию и заканчивая ее отчаянным положением среди современных немцев. Виновников ее несчастья быстро находят, но, вопреки Treatise («Трактату») Люпольда, они находятся внутри, а не за пределами империи. Именно немецкая знать вызывает негодование почтенной дамы. Те, что когда-то были оплотом империи и страстными защитниками имперских прав, теперь, жалуется она, относятся к ней с презрением и совершают против нее преступления: «Увы! Эти неверные стали негодяями и грабителями, и немало князей предали меня»[123]. Преследуя свои личные интересы, позабыв об общественном благе, немецкие дворяне ослабили благоговение перед империей среди всего народа Германии:

Немцы больше не чтят меня, почти не поддерживают и даже не знают, кто я такая. Вы можете сказать, что итальянцы презирают меня, насмехаясь надо мной и по своему желанию служа своим тиранам. Эти оскорбления – пятно на немецком отечестве, но они [германцы] не достают своих мечей, чтобы дать отпор. Хотя защищать отечество – закон народов, они оставили меня своим попечением, не храня более права своего отечества[124].

Затем Римская империя напрямую обращается к лирическому герою Люпольда, призывая его напомнить германским князьям и дворянам о необходимости оказать ей должное уважение и совместно привести соседние народы обратно на службу к ней.

В отличие от королевской патриотической пропаганды во Франции и других западных монархиях, смелая попытка Люпольда перенести римский патриотизм в позднесредневековую Германию осталась практически неуслышанной. Должно быть, впервые расхождение между политическим языком и политической культурой оказалось слишком большим. Однако полтора века спустя, когда императорский трон заняла окрепшая династия Габсбургов, обстоятельства оказались гораздо более благоприятными для того, чтобы смогла окрепнуть и немецкая патриотическая пропаганда.

После того как империя юридически превратилась в региональную державу, конкуренция между европейскими королевствами за «вселенское владычество» достигла невиданного ранее уровня интенсивности как в политическом, так и в идеологическом плане. Возросшая ранее конкуренция привела к смене патриотических речей. Эксперты-юристы, пишущие от имени какого-либо из враждующих королевств, не только восхваляли свое собственное отечество, но и обвиняли других в предвзятости в научных работах в пользу своей страны. Обычным способом этого было приукрашивать друг друга. В ответ на замечание Иоганна Тевтоника – nomen est omen («имя есть знак», т. е. имя говорит само за себя) – французский канонист, известный как Вильгельм из Монтлозена (ум. 1343), остроумно отмечал, что, отстаивая превосходство императора над королями, его немецкий коллега попросту оказал «услугу своему отечеству» (favor patriae), т. е. месту своей «плоти и крови»[125]. Бедному Иоганну Тевтонику и при жизни доводилось выслушивать подобные насмешки от современников. Так, знаменитый правовед Винцентий Испанский (ум. 1248), чье имя тоже звучало вполне патриотически, с риторическим изяществом попенял Тевтонику, что «германцы утратили империю по собственной глупости», дескать, ситуация у них в Испании была совершенно иной:

Но только испанцы своей доблестью обрели империю… Разве не испанцы правят во Франции, в Англии, в Германии и в Константинополе с благословения своей Пресвятой Госпожи Испании?.. Из того следует, что испанцам помогают их заслуги и достоинства. В отличие от германцев, испанцы не нуждаются в своде предписаний и обычаев[126].

Портрет «благородной Испании» (nobilis Yspania), составленный Винцентием Испанским, мог вызвать раздражение у его иностранных коллег, и не только потому, что он совмещал его с нелицеприятными комментариями об их собственных странах. На самом деле никакого испанского королевства в то время еще вовсе не существовало, и так было на протяжении большей части средневекового периода. При жизни Винцентия по территории Испанского полуострова было разбросано несколько королевств, самыми значительными из которых были Арагон, Кастилия и Леон, а также Португалия. Сам Хиспанус исполнял обязанности канцлера португальского короля Санчо II, прежде чем в 1229 г. был избран епископом Иданьи и Гуарды. Так почему же он занялся юридическими изысканиями во имя несуществующего политического образования и ради него даже схлестнулся с правововедами, поддерживающими другие страны? Должно быть, Винцентий Испанский следовал программе политического объединения, основанной на популярной модели раннесредневекового вестготского королевства (прекрасно описанной Исидором Севильским) и подкрепленной новыми военными успехами Арагона и Кастилии против мавров в Южной Испании. Воспоминаний о далеком прошлом и смутных надежд на настоящее, по-видимому, оказалось для него достаточно, чтобы в стихах сравнить Испанию с другими странами, не забыв упомянуть и о достижениях своей профессии:

Кто, о Испания, может исчислить славу твою? Богатая конями, едой и сверкающая золотом; стойкая, мудрая и завидная для всех; искусная в законах и стоящая на возвышенных столпах[127].

В этом патриотическом споре с другими странами Винцентий Испанский мог отчасти опираться на древний мотив patriae laus – обязанности гражданина восхвалять свое отечество. Однако понятие сравнения, столь характерное для подобного дискурса, имело аналог только в классических восхвалениях местного отечества (patria propria), если вообще имело. В тех панегириках природные и культурные свойства малой родины иногда оценивались в сравнении с другими регионами Римской империи, хотя и без какого-либо политического подтекста. Напротив, классическая концепция patria communis, к которой Винцентий Испанский и его коллеги-юристы в первую очередь обращались для обоснования своего патриотического дискурса, не допускала сравнений с иностранными политическими сообществами, просто потому, что касалась только Рима. Сравнительный элемент, который римский патриотизм все же содержал, относился к более мелким сообществам внутри общего отечества – семье, родному городу, провинции, – вбивая в головы граждан идею неоспоримой верноподданнической иерархии.

Таким образом, хотя патриотическая риторика и доказала свою универсальность на протяжении всего Средневековья, ее политическая пригодность по-прежнему ограничивалась как дисциплинированием и мобилизацией элит в собственной стране, так и навязыванием претензий на самоопределение иностранным государствам. Поскольку патриотизм был основан на модели Древнего Рима, то для растущей конкуренции между развивающимися государствами в политике позднего Средневековья пригоден он был крайне относительно. Чтобы адаптироваться к этой многополярной динамике, патриотический дискурс должен был слиться с дискурсом дополнительным, который использовал бы мобилизующую силу патриотизма для разжигания соперничества между европейскими державами. Такого дискурса не было ни в классической Античности, ни тем более в библейском Израиле. Его предстояло создать заново, и произошло это не столько путем изобретения, сколько путем бриколажа: извлечения существующих фрагментов из различных контекстов и объединения их в неизвестную ранее форму. В результате возникла первая форма национализма, и ее сложному становлению будет посвящена следующая глава.