Тем не менее потребовалось значительное количество правок, чтобы перенести юридическую практику римского права из единой империи во множество королевств. Те, кто осуществил этот перенос, вскоре сформировали новую группу ученых-экспертов, заметно отличающуюся от традиционной научной элиты: теологов. Хотя юристы тоже были клириками и после учебы в университете часто занимали высокие церковные посты, они не выступали в первую очередь в качестве духовной элиты, как богословы, чьим главным делом было указывать путь к спасению, отстаивая высшие истины и очищая грешные души. Вместо этого они взяли на себя роль функциональной элиты, предлагая политическим властям (как светским, так и церковным) особые инструменты управления и тем самым делая себя незаменимыми с точки зрения практического применения этих инструментов. Эта новая роль ученого требовала внимательного изучения политических процессов, в идеале – в сочетании с непосредственным участием в правительственной практике в качестве советника или канцлера, таким образом, юристы проникли в сердца европейских держав всего через несколько поколений после того, как изобрели сами себя. Правоведы, адаптировавшие классический патриотизм к изменившимся условиям позднего Средневековья, обычно писали от имени той конкретной политической власти, с которой были тесно связаны. В XVI в., под влиянием гуманизма эпохи Возрождения, они даже начали сравнивать свою роль советников и должностных лиц с активной политической жизнью (vita activa), которую вели и за которую боролись Цицерон и другие римские авторы[113].

Юристы – знатоки римского права вскоре образовали отдельную группу в средневековой юрисдикции и стали зваться легистами, в отличие от канонистов – специалистов по церковному праву. Чтобы гарантировать независимость своих королей как от папы, так и от императора, они умножили императорские привилегии, характерные для поздней Античности, и закрепили их за различными монархиями. С помощью двух формул – «король является императором в своем королевстве» (rex est imperator in regno suo) и «король не признает никакого превосходства» (rex superiorem non recognoscet) – они определили монархию как территорию по отношению к иностранным правителям, а монарха – как единственного носителя власти по отношению к своим подданным. Однако это соглашение не означало взаимного признания государственного суверенитета. Множественность территориально ограниченных малых империй рассматривалась и юристами, и правителями как временное обстоятельство, поскольку, как заявил один юрист, «сегодня империя разбита на части»[114]. Даже после столетий слабой вселенской власти идеал политического объединения христианства сохранял свою силу во всех частях Западной Европы, хотя в каждой из стран – при условии, что именно их собственная монархия получит всемирную власть. Таким образом, многие монархи стремились при первой же возможности перейти от утверждения собственной, уже имеющейся власти к всеобщему владычеству и, настаивая на недавно установленных правах своей собственной власти, в угоду своим империалистическим мечтам, легко игнорировали те же права иностранных правителей[115]. Это усиливало многополярное взаимное противостояние королевств одинаковой силы, исполненных империалистических амбиций, на которое я указывал ранее как на ключевую предпосылку возникновения национализма (см. раздел 3.3).

Манипуляции с римским правом часто были связаны с патриотической риторикой, что можно увидеть в альтернативных девизах, таких как «Король – император в своем отечестве»[116]. Чтобы определить монархию как patria communis, общее отечество, с тем юридическим значением, что было в Древнем Риме, юристам пришлось преодолеть несколько препятствий. Во-первых, этот термин все еще был связан именно с Римом, который теперь представлял в первую очередь папа (и только во вторую – император), и, по крайней мере, некоторым юристам казалось невозможным совместить эти два понятия. Жак де Ревиньи, профессор права в Университете Орлеана в 1260–1280 гг. и сторонник французского короля, предложил оставить за Римом титул общего отечества, но изменить иерархию верноподданности. Отвечая на вопрос, какому отечеству следует подчиняться в случае войны с Римом, он сказал: «Вы должны предпочесть свою личную родину общей»[117]. В конечном итоге, правда, предложение Ревиньи стало лишь промежуточным шагом. К 1300 г. Англия, Франция, Испания и Сицилия были названы общей родиной (patria communis), и короли, претендовавшие на императорский статус в пределах своих земель, теперь могли пользоваться полным юридическим статусом отца отечества.

Другая трудность возникала из-за того, что классическое общее отечество представляло собой не территорию, а город. Именно Рим, а не империя, носил титул общей родины patria communis. И здесь легисты делают два ловких шага. Сначала они переносят титул на столицу королевства, что, например, превратило Париж в «Рим Франции», а остальные королевства становятся малой родиной (patriae propriae), а затем – распространяют его на все королевство, предлагая всем королевским подданным символическое участие в качестве «граждан» общего отечества.

Конечно, эта коллективная интеграция в монархическую структуру не была даже бесплатной, поскольку предполагала наложение патриотических обязанностей на всех королевских подданных. Из этого вытекало третье препятствие. Патриотический язык с его классическим акцентом на общие обязательства бросал вызов самой культуре средневекового феодализма и разделению средневекового общества на три сословия: духовенство, молящееся и ученое (oratores); дворяне, защищающие и воюющие (bellatores), и крестьянство, занимающееся земледелием и пропитанием, и бюргеры, занимающиеся ремеслом и торговлей (laboratores).

Поэтому юристам пришлось решать сразу несколько проблем, связанных с противоречащими друг другу формами долга, и те, кто стоял за королевское дело, нашли закон в пользу патриотических обязательств перед общим отечеством. Иоганн Тевтонский (ум. 1245) и Одофред (ум. 1265), оба влиятельные комментаторы римского права, утверждали, что долг защиты отечества (defensio patriae) выше феодальной обязанности вассала перед господином, а Бальдо де Убальдис (1327–1400), самый выдающийся авторитет в области права XIV в., утверждал, что солдат, убивший врага во имя отечества, свершил промысл Божий из «общественного благоволения» (publica caritas), что отменяло личное самопожертвование вассала из «верности» (pro fide) своему господину[118]. Переход юридической власти от знати непосредственно к королю, связанный с ростом монархического патриотизма, также нашел отражение в схоластических теориях справедливой войны XIII в.: хотя право объявлять и вести войну принадлежало только принцам, защита отечества была однозначно принята в качестве повода для начала боевых действий – казус белли (casus belli)[119].