Гораздо более глубокую трансформацию патриотическая риторика претерпела в результате двух наложившихся друг на друга процессов в поздней Античности: христианизации и постепенного распада Западной Римской империи. В течение столетий политический порядок, сложившийся после распада Западного Рима, характеризовался образованием множества мелких территорий, многие из которых просуществовали недолго, а большинство, за исключением некоторых городских обществ в Италии, имели феодальную структуру, построенную на иерархических связях между вассалами и сюзеренами. Основные идеи римского патриотизма вряд ли были применимы к этому политическому ландшафту раннего Средневековья. Политическое самопожертвование благородного человека рассматривалось скорее как личный акт верности своему господину, а не как публичный акт любви к своей стране[98]. Свод римского права, составленный в Восточной Римской империи, на Западе вскоре вышел из обихода и был почти позабыт к VII в. Тем временем De officiis («Об обязанностях») Цицерона оставался одним из самых влиятельных и наиболее тиражируемых классических текстов на протяжении всего Средневековья, отчасти благодаря его переработке и популяризации отцами церкви; его стоическое послание, однако, было теперь направлено не на правителей и политическую жизнь, а на клириков и монашескую культуру.

Если элементы римского патриотизма все еще применялись к раннему политическому ландшафту, они обычно исходили из концепции patria propria, малой родины, которая теперь могла относиться и к семейным, и к феодальным узам, но уже не имела отношения к более крупной и требовательной политической patria communis[99]. Поэты и ученые тоже продолжали использовать слово patria, опираясь на классические образцы, такие как Aeneid («Энеида») Вергилия[100], или знаменитое стихотворение Горация: «Но за друзей и за отчизну смерти навстречу пойдет без страха» (dulce et decorum est pro patria mori)[101]; однако они почти никогда не ссылались на политическую организацию, в рамках которой существовали. В целом классический патриотизм в раннем Средневековье быстро устарел в связи с глубокими изменениями политических структура, с которыми он не мог примириться.

Как же тогда патриотизм смог выдержать «политическую засуху» на протяжении семи веков? Неужели он просто исчез с поверхности, чтобы вновь расцвести при благоприятных условиях? Не совсем так. Язык общего отечества, первоначально приписываемый столице – Риму, – сохранился риторически почти без изменений, но семантически полностью был преобразован. Новая patria communis, общая родина, возникшая в результате этой трансформации, была явно противопоставлена старой, и это в то время, когда Западная Римская империя еще существовала.

«Разве имеет существенное значение то, – риторически вопрошал отец церкви Августин (354–430), – под чьею властью живет человек, который должен умереть, если только повелевающие не принуждают его к бесчестью и несправедливости?» И чтобы полностью отменить древнюю патриотическую культуру, Августин утверждал, что гражданами Рима «так любима была отчизна земная <..> ради славы человеческой», и даже если они убивали собственных сыновей, чтобы спасти и поклониться ей, они оставались «приверженцами этого мира», имея в виду неправильное, плотское отечество[102]. Истинным было patria aeterna (отечество Божье), небесный Иерусалим, граждане которого были враждебны ко всем людям, поглощенным земными делами. В пятой книге своего чрезвычайно влиятельного труда De Civitate Dei («О Граде Божием»), написанного в начале V в. до н. э., Августин перевернул политическое значение patria communis, восстановив его на небесах. Таким образом, «сообщество блаженных и святых было», как точно выразился Эрнст Канторович в своей классической работе The King's Two Bodies («Два тела короля»), «той гражданской общиной небесной patria, к которой стремилась присоединиться христианская душа»[103].

Отмечая свое презрение к земному изгнанию, Августин подчеркивал, что небесное отечество не заставляет никого приносить жертв по римскому подобию, поскольку именно «отпущение грехов [привлекает] граждан к вечному отечеству»[104]. Однако в этом вопросе его влияние распространения не получило, и средневековая политическая теология пошла по другому пути, которая после нескольких судьбоносных поворотов привела к обновленному подходу к классическому патриотизму, хотя и в значительно отличных условиях. Решающие шаги были предприняты начиная с XII в., в течение длительного и часто критического периода усиления западных монархий. Во-первых, термин patria вновь приобрел отчетливое политическое значение, обозначая всю территорию, которой обладал монарх – или, по крайней мере, претендовал на обладание ею – по праву первородства. Ранний пример такого развития событий можно найти в Historia Regum Britanniae («История бриттов») Гольфрида Монмутского, написанной около 1136 г., где страна становится patria при правлении короля Артура, который определен как «единодержавный властитель всего острова»[105]. Аналогичные описания королевств Франции и Сицилии последовали за этим.

Было и другое, гораздо более масштабное, развитие понятий патриотизма и государственности. Оно началось значительно раньше и было актуально с VII и VIII вв. Связано это было как с быстрым распространением ислама, который достиг Испании, так и с одновременными усилиями Римской церкви по христианизации Северной Европы. Папа Николай I, занимавший свой пост с 858 по 867 г., постановил, что любой солдат, павший при защите веры против язычников, погиб за вечное отечество и будет принят как его гражданин на небесах[106]. Эта идея перекликалась с благочестивым обещанием классического патриотизма, данным в Dream of Scipio («Сновидении Сципиона») Цицерона, и отменяла четкое разделение христианского и римского отечества, предложенное Августином. В полной мере его потенциал был использован только в период крестовых походов, начиная со второй половины XI в., хотя и с существенными изменениями. Если patria по-прежнему обозначала небесное царство, в которое крестоносцы стремились попасть через свое мученичество, то отпущение грехов теперь предлагалось за «защиту» территории земной, хотя и священной – Святой земли. Таким образом, призвание крестоносца на земле напоминало классический воинский долг (defensio patriae), а его мотивация и награда оставались в духовной сфере. С этого момента оставалось сделать лишь небольшой шаг, чтобы небесное отечество снова спустилось на землю, причем сразу в нескольких вариантах.