Политический порядок, за который боролся Цицерон, исчез вместе с ним, но его патриотическая риторика оказалась приспособленной к меняющимся обстоятельствам; после установления принципата[93] патриотическая пропаганда снова могла служить консервативной цели защиты политического статус-кво от любых попыток перемен. Через сорок лет после смерти Цицерона, во 2 г. до н. э., титул отца отечества от сената получил Август, и с тех пор этот почетный титул был предназначен императорам, которые, как считалось, особо послужили своей стране.

Переход патриотизма в новую систему облегчался тем, что сохранилось большинство политических институтов и должностей республиканской эпохи, хотя они и оказалось лишены многих своих прежних полномочий и функций. Таким образом, римский гражданин все еще мог, хотя бы символически, участвовать в политическом процессе и верить, что его гражданский долг – посвятить себя стране. Во времена правления императора Адриана (76–138) один римский юрист повторил, что ради родины (patria) сын может убить своего отца, а отец – своего сына, и это впоследствии стало одним из многих патриотических принципов, которые были включены в свод римского права, созданный по приказу императора Юстиниана (ок. 482–565)[94].

Даже Лукиан (ок. 120–180-е гг.), непочтительный сатирик, живший в эпоху расцвета Римской империи, стал менее насмешливым, когда вспомнил отечестве. Его Πατρίδος Ἐγκώµιον («Похвала Родине») – это серьезное, если не сказать торжественное, размышление о силе патриотизма, повторяющее все возможные общие места, от непревзойденной сладости материнского статуса до морального авторитета отечества. На протяжении всего своего сатирического творчества ортодоксальные патриоты лишь изредка и вскользь высмеиваются, как, например, в работе Δηµώνακτος Βίος («Жизнеописании Демонакта»), его кинического современника, о котором он рассказывал: «Однажды в бане Демонакт медлил и не входил в воду, которая была еще настоящим кипятком, и кто-то попрекнул его малодушием. “Скажи, пожалуйста, – спросил Демонакт, – на благо отечеству, что ли, я должен влезть туда?”»[95]

Очевидно, что такие замечания не шли на пользу составителям сводов законов, что резко контрастировало с призывами Цицерона к стоической сознательности, которые, несмотря на их первоначальную цель поддерживать Республику, во времена Империи возвысились до официальной позиции кодифицированного патриотизма. Римское право поздней Античности перекликалось с элементами патриотической этики. В Institutes of Justinian («Институции») Юстиниана[96], например, записано, что «те, кто пал в бою за отечество (res publica), через славу свою обретают вечную жизнь», а Digest («Дигесты») Юстиниана[97] переняли у Цицерона различие общего отечества (communis patria) и малой родины (patria propria) – для того, чтобы применить его к праву изгнания и депортации. Тот факт, что многие патриотические принципы, восходящие к поздней Республике, приобрели юридический статус во времена римского императорского правления, причем некоторые из них были значительно преобразованы, является четким показателем того, что связь между патриотизмом и республиканской картиной мира была гораздо слабее, чем принято считать.