Патриотизм, созданный римлянами поздней Республики на основе греческой культуры, представлял собой сложную ткань из самых разных мотивов, направленных на мобилизацию и дисциплину всех частей, составляющих государство, для достижения практически любых целей. Мы не знаем точно, насколько хорошо это работало, но есть большое количество свидетельств того, что те, кто внедрял этот патриотизм, твердо верили в его немедленный эффект. Но есть еще больше доказательств того, что его долгосрочные последствия превзошли все их ожидания.

Однако и тогда, и позже сила патриотической риторики проявлялась в массовых искажениях. Во-первых, лейтмотивом патриотической лексики была (и остается) защита, основанная на долге свободного человека защищать свой дом и свою семью. Патриот изображается как защитник женщин и детей, защитник бедных и слабых, поборник справедливости. Тот факт, что патриотическая лексика не пропагандирует агрессию и экспансию, в значительной степени способствовал формированию положительного образа патриотизма вплоть до сегодняшнего дня, что привело к тому, что даже самые явные националисты говорят о себе только как о патриотах.

Однако широко распространенное мнение о том, что патриотизм – это добрый аналог злого национализма, стоит на весьма зыбкой почве. Большинство сторонников патриотизма закрывают глаза на то, что патриотический язык, благодаря своему затуманивающему эффекту, на протяжении всей истории помогал пропаганде политической экспансии и агрессии. Изображая из себя патриотов-защитников, римляне завоевали все Средиземноморье и большую часть Западной Европы, а самый недавний пример – вторжение американцев и британцев в Ирак.

Действительно, патриотическая риторика является прекрасным дополнением к империалистической политике, поскольку зачастую прикрывает ее юридическую и моральную сомнительность. Согласно этой логике, агрессия собственной страны выглядит как самооборона, а чужая самооборона – как агрессия, и поэтому патриот всегда прав. Такие искажения могут быть полезны для мотивации и дисциплинирования граждан и подданных в политических и военных целях, но они также и вредны, поскольку затуманивают восприятие и оценку себя и других, что, как правило, становится шагом на пути к политической катастрофе.

Второе и еще более распространенное искажение, порождаемое патриотической риторикой, – это представление политической власти как службы, а власть предержащих – как слуг. Чтобы считаться патриотом, правитель или чиновник должен представать человеком, который никогда не стремился к власти и влиянию ради личного продвижения, а только ради общего блага; исполнение своих обязанностей должно выглядеть как жертва ради своего народа. Причина этого ограничения кроется в полном отрицании того, что борьба за личные власть и влияние может быть морально приемлемой мотивацией для политической деятельности; следствием этого является то, что политика воспринимается как глубоко противоречивая область, за которую борются силы добра и зла: эгоистичные честолюбцы, подобные Катилине, и бескорыстные скромники, подобные Цицерону.

И снова Цицерон наглядно продемонстрировал пропагандистскую результативность и практическую несостоятельность такой позиции. В труде De officiis («Об обязанностях») он заявил, что гражданин, достойный главной должности в правительстве, «будет этого избегать и ненавидеть это, всецело посвятит себя служению государству, не станет добиваться богатств и могущества и будет оберегать государство в целом, заботясь обо всех гражданах», предпочитая скорее встретить смерть, чем отказаться от своих принципов. В заключение он добавил, что «весьма жалки честолюбие и соперничество из-за магистратур»[91]. Нужно было обладать немалой долей самоотречения, чтобы утверждать подобное: в молодости Цицерон сам тратил много времени и сил на агитацию и борьбу за должности, и для него всегда было предметом огромной гордости то, он завершил cursus honorum[92], последовательную череду высоких государственных должностей, в самом юном возрасте. Однако, изображая из себя патриота, он должен был скрывать как свои личные цели, так и тактику, которую он применял для их достижения.

Структурное нарушение, возникающее в результате следованию патриотическому кодексу самоотвержения, еще более серьезно, чем ограничение личного лицемерия. Принятие политических решений сильно затруднено, если разногласия между политиками сопряжены с риском взаимных обвинений в недостаточно патриотичном поведении, продиктованном низменными мотивами, а борьба за политические должности становится крайне тяжелым процессом, если соперники вынуждены постоянно чернить друг друга. Разумеется, моральная жесткость патриотизма, который изначально был порождением стоической философии, может оказаться не столь вредной в условиях стабильной олигархии, где политическая элита объединена сильными интересами и где конкуренция за должности ограничена за счет ограниченного права голоса; она может быть еще менее вредной в автократии, где у правителя нет серьезных внутренних противников и он может пользоваться, как многие римские императоры, неоспоримой репутацией отца отечества (pater patriae). Однако та же самая моральная жесткость усугубляет нестабильность более подвижных олигархий, таких как поздняя Римская республика, и еще больше мешает работе плюралистических конституций, таких как современная многопартийная демократия. Таким образом, отношения между патриотической риторикой и современным демократическим государством гораздо более напряженные, чем признают большинство современных политиков, а также многие политологи и историки политической мысли.