Однако бессмысленные убийства, на которые ссылался Салютати для выражения своего патриотического пыла, противоречили классическому идеалу любви к родине (amor patriae), сформулированному Цицероном и другими римскими авторами. Для них преданность родине (patria communis) должна была быть безоговорочной и безграничной, но не ослепленной страстью. Это была не любовь (amour fou), а преданность, продиктованная чувством долга и рациональным расчетом. Если отчизна (patria) олицетворялась в образе женщины, то она вряд ли когда-либо представлялась юной девой, в которую можно влюбиться; стандартным представлением была почтенная, хотя и ранимая пожилая матрона, фигура именно матери, которую следует защищать, но не обладать ею. Цицероновская patria Roma (родина-Рим) первой речи в сенате против Катилины послужила базовой моделью, на основе которой поэты поздней Античности, такие как Клавдиан и Пруденций, смогли выписать образ более детально[84]. Придание patria образа достойной женщины было еще одним тонким средством для закрепления патриархального принципа патриотизма.
В целом в понятии патриотической любви не было эротики, напротив, речь шла о самоконтроле и самоограничении. Любовь к родине должна была быть практикой аскезы, на что указывают и труды Цицерона. Его концепция любви к родине (amor patriae) сопровождается двумя добродетелями, подчеркивающими ее альтруистический характер, – преданностью (pietas) и благожелательностью (caritas)[85]; следовательно, патриотическая любовь должна выражаться в актах служения (officium) и заботы (cultus)[86]. Эта же лексика была использована позднее, как мы увидим далее, для перечня христианских добродетелей и призыва верующих заменить личные интересы религиозными убеждениями.
Идеальный гражданин Цицерона выступал против всех видов похоти и удовольствий. В труде De officiis («Об обязанностях») он утверждал, что соединить «наслаждение с нравственной красотой» равносильно тому, чтобы связать «скотину с человеком»[87]. Эти образы были навеяны стоической философией и являлись частью острой полемики против доктрины эпикурейства, которая предписывала вести спокойную жизнь в скромных удовольствиях, избегая участия в политике. Для Цицерона такая приватизация жизни была близка к измене родине (patria), и его портрет Катилины, приведенный выше, действительно был схож с карикатурой на вырождающегося эпикурейца, который пал жертвой собственных желаний и в конечном итоге пытался поработить родину в угоду своим аппетитам.
Понимание патриотической любви как сознательного самоотречения имело решающее значение в двух отношениях: это отличало патриотичного человека с точки зрения морального превосходства, а также создавало ментальную установку, необходимую для самопожертвования. Категорический отказ от физических потребностей и удовольствий – по сути путь к развоплощению, от которого до самоубийства во имя общего блага остается лишь последний маленький шаг.
Итак, если Аристотель представляет патриотическую готовность умереть как акт благородного героизма, то Цицерон идет дальше. Он превращает патриотизм в политическую религию, заявляя в своем знаменитом Somnium Scipionis («Сновидении Сципиона»), завершающем его труд De re publica («О государстве»), что «всем тем, кто сохранил отечество, помог ему, расширил его пределы, назначено определенное место на небе, чтобы они жили там вечно, испытывая блаженство», а смерть освободит их из тюрьмы их собственного тела[88]. Так, легким движением руки Цицерон открывает перед суровым патриотом перспективу посмертной компенсации за упущенные удовольствия.
Изначально лишь на поле боя патриот выполнял свой долг по защите отечества (defensio patriae), если требовалось, до самой смерти (pro patria mori). Однако в связи с расширением территории и уменьшением военной угрозы в последние два века до нашей эры все большее значение приобретала политическая арена. Цицерон, гражданский человек, отказавшийся от военной карьеры в раннем возрасте, потратил много сил и риторики, чтобы поднять работу политика на один уровень со службой солдата. Как итог он дополнительно получил не самую желанную поддержку своей деятельности в виде постоянных политических потрясений в поздней Республике, которые сделали зал заседаний сената почти таким же опасным, как зона военных действий.
Помимо этих двух платформ для исполнения патриотического долга, существовала, однако, и третья, основанная на другой – восхвалении отечества (laus patriae); она распространялась через ораторское искусство и литературу, а ее идеальным исполнителем был ученый оратор, поэт, философ или историк. О величайших ученых людях Цицерон говорит, что они «сами государственными делами не ведали, я лично – так как они рассмотрели много вопросов и много писали о государстве – все же думаю, что они выполнили некое обязательство перед государством»[89]. Его политический соперник Саллюстий и более поздние римские историки не уставали подчеркивать, что те, кто запечатлел в людской памяти героические деяния прошлого, записав их, обеспечили совершение подобных подвигов и в будущем[90]. Таким образом, они представляли политических писателей как мастеров патриотических добродетелей, а политизированную литературу – как активный вклад в благополучие страны. Именно так еще во времена поздней Римской республики ученые смогли стать ключевыми игроками в деле управления государством.