Почему речи, диалоги и трактаты Цицерона оказали такое влияние на историю патриотизма? Отчасти потому, что он воплотил в себе долговечный идеал государственного деятеля, который он сам придумал и пропагандировал; это был оратор (orator doctus), термин, который означал гораздо больше, чем мы можем сегодня себе представить по его буквальному переводу[69]. Он представлял собой идеальное сочетание ученого и политика, который преуспел в двух задачах: способности принимать правильные решения для своего политического сообщества благодаря глубокому пониманию истории, права и человеческой натуры и способности убедить всех участников политического процесса в правильности своих положений благодаря его изучению языка и ораторскому искусству[70]. Эти два навыка были объединены в термине humanitas[71], который в значительной степени был введен также Цицероном[72].
И хотя Цицерону с политической карьерой в итоге крупно не повезло и он пал жертвой борьбы за власть между Октавианом и Марком Антонием после убийства Цезаря в 44 г. до н. э., он накопил достаточно политических успехов за необычайно долгую карьеру в сенате, так что его идеал оратора – orator doctus — показался достойным доверия как современникам, так и будущим поколениям. Тот факт, что он происходил из семьи относительно скромного происхождения (его отец был представителем класса эквитов[73] в небольшом городке Арпинум), сделал его взлет в римской политике еще более примечательным.
Одним из его величайших политических триумфов стало раскрытие и подавление заговора Катилины с целью свержения римского правительства в 63 г. до н. э. В тот год Цицерон занимал должность консула, а Катилина, выходец из старинной патрицианской семьи, был его конкурентом в борьбе за этот пост, который являлся самым высоким в Республике. Не желая смириться с поражением, Катилина направил свой план насильственного государственного переворота непосредственно против Цицерона и его сторонников.
Настойчивость, с которой Цицерон выступил в сенате против заговорщика, должно быть, показалась публике искренней, но что, возможно, было еще более важным для исхода дела, так это его способность превратить нападение на себя в посягательство на римское отечество. Отправной точкой его речи стала классическая ссылка на семейные ценности; обращаясь непосредственно к Катилине, присутствовавшему на заседании сената, он сказал: «Если бы твои родители боялись и ненавидели тебя и если бы тебе никак не удавалось смягчить их, ты, мне думается, скрылся бы куда-нибудь с их глаз»[74].
В следующих предложениях Цицерон проводит аналогию между семьей и отечеством, ссылаясь на грозную, но твердую даму, которая могла говорить за себя; она была олицетворением отчества (patria):
Но теперь отчизна, наша общая мать, тебя ненавидит, боится и уверена, что ты уже давно не помышляешь ни о чем другом, кроме отцеубийства. И ты не склонишься перед ее решением, не подчинишься ее приговору, не испугаешься ее могущества? Она так обращается к тебе, Катилина, и своим молчанием словно говорит: «Не было в течение ряда лет ни одного преступления, которого не совершил ты; не было гнусности, учиненной без твоего участия; ты один безнаказанно и беспрепятственно убивал многих граждан, притеснял и разорял наших союзников; ты оказался в силах не только пренебрегать законами и правосудием, но также уничтожать их и попирать. Прежние твои преступления, хотя они и были невыносимы, я все же терпела, как могла; но теперь то, что я вся охвачена страхом из-за тебя одного, что при малейшем лязге оружия я испытываю страх перед Катилиной, что каждый замысел, направленный против меня, кажется мне порожденным твоей преступностью, – все это нестерпимо. Поэтому удались и избавь меня от этого страха; если он справедлив, – чтобы мне не погибнуть; если он ложен, – чтобы мне, наконец, перестать бояться»[75].
Аналогия семьи и родины завершилась выводом Цицерона: «Если бы отчизна говорила с тобой так, неужели ты не должен был бы повиноваться ей, даже если бы она не могла применить силу?» Призыв отчизны был наконец услышан, но сначала ей пришлось снова возвысить голос, обращаясь к Цицерону как к своему избранному защитнику. После того как он подчеркнул, что она для него дороже собственной жизни, она призвала его к действиям против ее врага.
Когда Цицерон закончил свою речь, Катилина попытался дать прямой отпор, настаивая на своей невиновности, и привел в пример то, что он патриций, в то время как Цицерон в Риме – всего лишь иммигрант. Однако все было безрезультатно: Катилину заклеймили как предателя и врага, и ему пришлось спешно покинуть здание сената. Следующей ночью он выскользнул из города. Саллюстий, другой ученый политик, присутствовавший в тот день в сенате, позже написал историю заговора Катилины, в которой отметил, что речь Цицерона была «блестящей и полезной для государства»[76]. Успех консула был тем более примечателен, что Цицерон действовал на тонкой правовой почве, по сути требуя осуждения и изгнания римского гражданина без суда.
На следующий день Цицерон обратился к жителям Рима в так называемом contio – общественном собрании, где главные магистраты могли информировать граждан о делах государственной важности, излагать политику сената или представлять новые проекты на утверждение. Цицерон повторил о своей готовности умереть ради страны, но остальная часть его второй речи заметно контрастировала с первой. Направляя ее на аудиторию, которая не знала Катилину так хорошо, как сенаторы, он попытался выписать наиболее полный его портрет как врага государства. Политические действия Катилины представлялись как прямое следствие его развратного, алчного, скупого и чрезмерно амбициозного характера, а весь конфликт был изображен как столкновение добродетелей и пороков:
Ведь на нашей стороне сражается чувство чести, на той – наглость; здесь – стыдливость, там – разврат; здесь – верность, там – обман; здесь – доблесть, там – преступление; здесь – непоколебимость, там – неистовство; здесь – честное имя, там – позор; здесь – сдержанность, там – распущенность; словом, справедливость, умеренность, храбрость, благоразумие, все доблести борются с несправедливостью, развращенностью, леностью, безрассудством, всяческими пороками; наконец, изобилие сражается с нищетой, порядочность – с подлостью, разум – с безумием, наконец, добрые надежды – с полной безнадежностью[77].
Как мог Цицерон выглядеть убедительным для жителей Рима, рассказывая об этом деле в таких черно-белых тонах и рисуя патриция и сенатора в самых мрачных красках? Он рассуждал в соответствии с устоявшейся логикой, что поступающий непатриотично является порождением мира, вывернутого наизнанку, и не может обладать положительными чертами характера. Как мы увидим далее, у Цицерона даже была философская основа, на которой он развивал свое рассуждение.
Месяц спустя, после того как заговор был раскрыт, а многие его участники заключены в тюрьму, Цицерон выступил с еще одной публичной речью на форуме. Для этого мероприятия он, обладая чувством сценического мастерства, организовал замену поврежденной статуи Юпитера, чтобы продемонстрировать людям обновленное присутствие «хранителя этого города», который, казалось, благословлял порядок, восстановленный Цицероном в Риме[78]. Цицерон заявил, что Рим снова в безопасности благодаря «благоволению бессмертных богов, моими трудами и разумными решениями, а также ценой опасностей», и у сограждан так: «ни награды за мужество, ни знаков почета, ни памятника в честь моих заслуг не требую я от вас. Нет, пусть этот день будет для вас памятным навеки»[79]. Если во второй речи Цицерона была нарисована картина законченного предателя своей страны, то третья речь была направлена на создание самого консула как образцового патриота. Задача состояла в том, чтобы взять на себя всю ответственность, но не награду, за счастливое завершение ужасного конституционного кризиса и тем самым продемонстрировать, как он выполнил высший долг гражданина – защиту отечества (defensio patriae). Его самореклама мгновенно увенчалась успехом, и вскоре после событий сенат наградил его редким почетным титулом «отец отечества» (pater patriae) – титулом, намекающим на роль pater familias.
После ухода с консульского поста Цицерон, несмотря на то, что некоторое время провел в изгнании, сохранил значительное общественное влияние, отчасти благодаря редактированию своих успешных речей и публикациям дополнительных трактатов и диалогов, посвященных политике и философии. Они укрепили его репутацию ученого государственного деятеля и великого патриота и помогли ему оставаться одной из самых влиятельных фигур в сенате вплоть до своей смерти в 43 г. до н. э. Незадолго до того, как он был убит преследователями из окружения Марка Антония, Цицерон даже заявил, что Антоний не осмелился убить его раньше из-за его патриотического ореола: «ибо любовь отечества ко мне так велика, что я был неприкосновенным даже и для ваших легионов, так как они помнили, что мной оно было спасено»[80].
В своих литературных произведениях Цицерон расширил свою патриотическую риторику до элементарной политической философии, которая была основана на принципах, частично заимствованных из греческой литературы. Его труды были адресованы не только гражданам Рима, но и всем гражданам империи, т. е. привилегированному меньшинству свободных людей – жителей как столицы, так и провинциальных городов.
В своем диалоге De legibus («О законах») Цицерон приписывает принадлежность к двум отечествам каждому гражданину, который не родился и не вырос в Риме, как это было и в его случае. Первое – это его родина, или patria propria, место, откуда он родом и где вырос: «Здесь мы появились на свет как отпрыски древнейшего рода, – говорил Цицерон о своем городе Арпинуме, – здесь наши святыни, отсюда ведет начало наш род, здесь сохранилось много воспоминаний о наших предках». Второе – его гражданское отечество, или patria communis, общее отечество по закону, что охватывает всю территорию Римской республики и принадлежит «гражданской общине». Оба отечества заслуживали глубокой привязанности, но если patria propria ассоциировалась с любовью к родителям и была пропитана ностальгическими чувствами о беззаботном детстве в буколической обстановке, то patria communis требовало высочайшего долга и преданности как гражданская община, «За нее мы должны быть готовы умереть, ей полностью себя отдать, в нее вложить и ей как бы посвятить все свое достояние»[81].
Выдвинутое Цицероном разграничение двух отечеств вскоре стало неотъемлемой частью римской политической культуры и оставалось ключевым во время стремительного роста империи в последующие века. Оно оказалось эффективным инструментом стабилизации вновь приобретенных или завоеванных регионов, поскольку не лишало местные элиты их традиционной лояльности и привязанностей и в то же время не оставляло сомнений в том, что, как новые граждане Рима, они должны безоговорочно признать верховенство общего отечества и соответствующим образом изменить свое к нему отношение.
Что касается влияния на современную историю, то ассоциации Цицерона с термином patria naturae («родина от природы») послужили образцом для того, что зовется «местным патриотизмом»[82]. И, вероятно, важнее всего то, что, по его мнению, все общественные связи подчинялись patria communis, и это, возможно, стало причиной зарождения центральной идеи националистического (и академических) клише об иерархии лояльностей, в котором нация занимает первое место. В работе De legibus («О законах») Цицерон описывал два отечества как сосуществующие, но не конфликтующие друг с другом, однако в трактате De officiis («Об обязанностях») подчеркивал потенциальный конфликт обязательств, с которым может столкнуться гражданин, имея дело с различными видами своих привязанностей. Интересно, что в данном рассуждении, представленном в форме вопросов и ответов, он заменил patria naturae на семью:
«Следовательно, отечество не обладает преимуществом при исполнении гражданами всех их обязанностей?»
«Разумеется, обладает; но для самого́ отечества полезно, чтобы граждане исполняли свой долг перед родителями».
«А если отец попытается захватить тиранию, предать отечество, будет ли его сын молчать?»
«Отнюдь нет; он должен будет заклинать отца не делать этого. Если он ничего не добьется, он должен будет упрекать отца, даже угрожать ему. Наконец, если возникнет прямая опасность для существования государства, то отечества благополучие сын предпочтет благополучию отца»[83].
Ничто так не подчеркивает неумолимую силу патриотизма, как убийство собственного родителя ради спасения страны. На протяжении веков ученые мужи оставались очарованы этой идеей и предавались мечтам о том, как они будут убивать целые семьи из любви к своему отечеству. Литературное безумие флорентийского гуманиста Колуччо Салютати (1331–1406), процитированное в начале этой главы, не единичный случай, и не случайно Салютати на склоне Средних веков одним из первых возродил древнеримский идеал orator doctus, выступая одновременно в роли канцлера Флорентийской республики и выдающегося ученого, обнаружившего, среди прочего, до того считавшиеся утраченными письма Цицерона.